Он был старик давно больной и хилый
Он был старик давно больной и хилый; Дивились все — как долго мог он жить… Но почему же с этою могилой Меня не может время помирить? Не скрыл он в землю дар безумных песен; Он все сказал, что дух ему велел,— Что ж для меня не стал он бестелесен И взор его в душе не побледнел?.. Здесь тайна есть… Мне слышатся призывы И скорбный стон с дрожащею мольбой… Непримиримое вздыхает сиротливо, И одинокое горюет над собой.
Похожие по настроению
Владимиру Соловьеву
Андрей Белый
Тебе гремел – и горный гром Синая; Тебе явился бог... Ты нас будил: твоя рука сквозная Приподымала рог. Как столб метельный, взвившийся воздушно Из бури снеговой, – Не раз взлетал над чернью равнодушной Огромный голос твой. Стою, осыпан белокрылой, свежей, Серебряной пургой... Мне сны твои, – здесь, над могилой, – те же, Учитель дорогой! Лазурные, невидимые силы Над родиной – взойдут! Пускай ветра венок с твоей могилы С протяжным стоном рвут. И тот же клич тысячелетней злобы, Как бич, взметает мгла... Ночь белые, атласные сугробы На гробы намела. Я слушаю слетающие звуки: Вздыхая мне венком, Бросая тень, мне простирая руки Над красным фонарьком, Твой бедный крест, – здесь, под седой березой, – Из бледной бездны лет, – О камень бьет фарфоровою розой: «О друг – разлуки нет!» И бледных лент муаровые складки, Как крылья, разовьет: Спокойно почивай: огонь твоей лампадки Мне сумрак разорвет.
Я сегодня вспомнил о смерти
Илья Эренбург
Я сегодня вспомнил о смерти, Вспомнил так, читая, невзначай. И запрыгало сердце, Как маленький попугай. Прыгая, хлопает крыльями на шесте, Клюет какие-то горькие зерна И кричит: «Не могу! Не могу! Если это должно быть так скоро — Я не могу!»О, я лгал тебе прежде,— Даже самое синее небо Мне никогда не заменит Больного февральского снега.Гонец, ты с недобрым послан! Заблудись, подожди, не спеши! Божье слово слишком тяжелая роскошь, И оно не для всякой души.
На одре
Иван Суриков
Посвящается И. И. БарышевуСмолкли зимние метели, Вьюги миновали, Светит солнышко отрадно, Дни весны настали.Поле зеленью оделось, — Соловьи запели, А меня недуг тяжелый Приковал к постели.Хорошо весной живется, Дышится вольнее, Да не мне, — меня злой кашель Душит все сильнее.И нерадостная дума Душу мне тревожит: «Скоро ты заснешь навеки, В гроб тебя уложат.И в холодную могилу Глубоко зароют, И от дум и от заботы Навсегда укроют».Пусть и так! расстаться с жизнью Мне не жаль, ей-богу! И без скорби я отправлюсь В дальнюю дорогу…В жизни радости так мало, Горя же довольно. И не с жизнью мне расстаться Тяжело и больно.Тяжело мне кинуть дело, Избранное мною, — Что, не конча труд начатый, Я глаза закрою.Жаль мне то, что в жизни этой Сделал я немного. И моею горькой песней Дар принес убогий.Ты прости же, моя песня! — Петь нет больше мочи… Засыпай, больное сердце! Закрывайтесь, очи.
У моря спит забота
Клара Арсенева
У моря спит забота И много, много сил. Недавно умер кто-то, Кто голос мой любил.Волна и сон безлюдный, В песок ушло крыльцо. Мне вспомнить было трудно Знакомое лицо.Далекий призрак горя, И скорбь, как сон, легка. А голос мой для моря, Для моря и песка.
На смерть барона А.А. Дельвига
Николай Гнедич
Милый, младой наш певец! на могиле, уже мне грозившей, Ты обещался воспеть дружбы прощальную песнь; [1] Так не исполнилось! Я над твоею могилою ранней Слышу надгробный плач дружбы и муз и любви! Бросил ты смертные песни, оставил ты бренную землю, Мрачное царство вражды, грустное светлой душе! В мир неземной ты унесся, небесно-прекрасного алчный; И как над прахом твоим слезы мы льем на земле, Ты, во вратах уже неба, с фиалом бессмертия в длани, Песнь несловесную там с звездами утра поешь! [1] — Покойный Дельвиг, во время опасной моей болезни, в дружеских разговорах, обещал написать стихи в случае смерти моей.
Осенюсь могильною иконкой
Николай Клюев
Осенюсь могильною иконкой, Накормлю малиновок кутьей И с клюкой, с дорожною котомкой, Закачусь в туман вечеровой.На распутьях дальнего скитанья, Как пчела медвяную росу, Соберу певучие сказанья И тебе, родимый, принесу.В глубине народной незабытым Ты живешь, кровавый и святой… Опаленным, сгибнувшим, убитым, Всем покой за дверью гробовой.
На кладбище
Николай Михайлович Рубцов
Неужели одна суета Был мятеж героических сил И забвением рухнут лета На сиротские звезды могил? Сталин что-то по пьянке сказал — И раздался винтовочный залп! Сталин что-то с похмелья сказал — Гимны пел митингующий зал! Сталин умер. Его уже нет. Что же делать — себе говорю,— Чтоб над родиной жидкий рассвет Стал похож на большую зарю? Я пойду по угрюмой тропе, Чтоб запомнить рыданье пурги И рожденные в долгой борьбе Сиротливые звезды могил. Я пойду поклониться полям… Может, лучше не думать про все, А уйти, из берданки паля, На охоту в окрестности сел…
Это было давно
Николай Алексеевич Заболоцкий
Это было давно. Исхудавший от голода, злой, Шел по кладбищу он И уже выходил за ворота. Вдруг под свежим крестом, С невысокой могилы, сырой Заприметил его И окликнул невидимый кто-то.И седая крестьянка В заношенном старом платке Поднялась от земли, Молчалива, печальна, сутула, И, творя поминанье, В морщинистой темной руке Две лепешки ему И яичко, крестясь, протянула.И как громом ударило В душу его, и тотчас Сотни труб закричали И звезды посыпались с неба. И, смятенный и жалкий, В сиянье страдальческих глаз, Принял он подаянье, Поел поминального хлеба.Это было давно. И теперь он, известный поэт, Хоть не всеми любимый, И понятый также не всеми, Как бы снова живет Обаянием прожитых лет В этой грустной своей И возвышенно чистой поэме.И седая крестьянка, Как добрая старая мать, Обнимает его… И, бросая перо, в кабинете Всё он бродит один И пытается сердцем понять То, что могут понять Только старые люди и дети.
Поздние встречи
Римма Дышаленкова
Памяти Бориса Ручьева Обалдевший могильщик на исходе луны увидал, что явился и выжил тот, кого он давно закопал. Заявился воскресший не к неверной любимой жене, принимай, помертвевший, гостя в доме при ясной луне. Не с упреком пришел, не предателя взять на испуг: закопал хорошо, как надежный и преданный друг. Оказалась, могильщик, не погибелью — пухом земля, вот и выжил, явился, а другим и явиться нельзя. Он рассказом нездешним не потряс небеса. Просто выжил, сердечный, знай, могильщик, что есть на земле чудеса. Дважды в землю закопан, он пришел в твои грешные сны, чтоб стоять против окон вместо солнца и вместо луны.
Моя душа дошла до исступленья
Сергей Клычков
Моя душа дошла до исступленья У жизни в яростном плену, И мне не до заливистого пенья Про соловья и про луну! Легла покойницей луна за тучу, Давно умолкнул соловей, И сам себя пугаю я и жучу Остатком радости своей… И сам не знаю я, горит ли это Любви обугленный пенек, Иль бродит неприкаянный по свету Зеленый волчий огонек!.. Ни выдумка веселая, ни шалость, Ни смех не прозвенит в избе — Всё отошло и всё смешалось В глухой и призрачной судьбе… Так осенью в ночи над волчьим лазом На ветке хохлится сова, Пред зимней спячкою едва Водя одним полуоткрытым глазом…
Другие стихи этого автора
Всего: 88Имману-Эль
Владимир Соловьев
Во тьму веков та ночь уж отступила, Когда, устав от злобы и тревог, Земля в объятьях неба опочила, И в тишине родился С-Нами-Бог.И многое уж невозможно ныне: Цари на небо больше не глядят, И пастыри не слушают в пустыне, Как ангелы про Бога говорят.Но вечное, что в эту ночь открылось, Несокрушимо временем оно. И Слово вновь в душе твоей родилось, Рожденное под яслями давно.Да! С нами Бог — не там в шатре лазурном, Не за пределами бесчисленных миров, Не в злом огне и не в дыханье бурном, И не в уснувшей памяти веков.Он здесь, теперь, — средь суеты случайной В потоке мутном жизненных тревог. Владеешь ты всерадостною тайной: Бессильно зло; мы вечны; с нами Бог.
Жертва злого лон-тенниса
Владимир Соловьев
М.С.СухотинуЖертва злого лон-тенниса, К молодым ты не тянися! Вот костыль и вот скамейка, Успокоиться сумей-ка! Свой пример я предлагаю: За игрой я восседаю, Без страстей и без тревог Вижу пару милых ног. Их спокойно созерцаю, И своих я не теряю. Кто же гонится за многим, Тот останется безногим.
Три подвига
Владимир Соловьев
Когда резцу послушный камень Предстанет в ясной красоте И вдохновенья мощный пламень Даст жизнь и плоть своей мечте, У заповедного предела Не мни, что подвиг совершен, И от божественного тела Не жди любви, Пигмалион! Нужна ей новая победа: Скала над бездною висит, Зовет в смятенье Андромеда Тебя, Персей, тебя, Алкид! Крылатый конь к пучине прянул, И щит зеркальный вознесен, И опрокинут — в бездну канул Себя увидевший дракон.Но незримый враг восстанет, В рог победный не зови — Скоро, скоро тризной станет Праздник счастья и любви. Гаснут радостные клики, Скорбь и мрак и слезы вновь… Эвридики, Эвридики Не спасла твоя любовь.Но воспрянь! Душой недужной Не склоняйся пред судьбой, Беззащитный, безоружный, Смерть зови на смертный бой! И на сумрачном пороге, В сонме плачущих теней Очарованные боги Узнают тебя, Орфей! Волны песни всепобедной Потрясли Аида свод, И владыка смерти бледной Эвридику отдает.
Там, под липой, у решетки…
Владимир Соловьев
Там, под липой, у решетки, Мне назначено свиданье. Я иду как агнец кроткий, Обреченный на закланье. Всё как прежде: по высотам Звезды старые моргают, И в кустах по старым нотам Соловьи концерт играют. Я порядка не нарушу… Но имей же состраданье! Не томи мою ты душу, Отпусти на покаянье!
Там, где семьей столпились ивы
Владимир Соловьев
Там, где семьей столпились ивы И пробивается ручей, По дну оврага торопливо, Запел последний соловей.Что это? Радость обновленья, Иль безнадежное прости?.. А вдалеке неслось движенье И гул железного пути.И небо высилось ночное С невозмутимостью святой И над любовию земною, И над земною суетой…
Таинственный пономарь
Владимир Соловьев
Двенадцать лет граф Адальберт фон Крани Вестей не шлет; Быть может, труп его на поле брани Уже гниет?.. Графиня Юлия тоскует в божьем храме, Как тень бледна; Но вдруг взглянула грустными очами — И смущена. Кругом весь храм в лучах зари пылает, Блестит алтарь; Священник тихо мессу совершает, С ним пономарь. Графини взгляд весьма обеспокоен Пономарем: Он так хорош, и стан его так строен Под стихарем… Обедня кончена, и панихида спета; Они — вдвоем, И их уносит графская карета К графине в дом. Вошли. Он мрачен, не промолвит слова. К нему она: «Скажи, зачем ты так глядишь сурово? Я смущена… Я женщина без разума и воли, А враг силен… Граф Адальберт уж не вернется боле…» — «Верррнулся он! Он беззаконной отомстит супруге!» Долой стихарь! Пред нею рыцарь в шлеме и кольчуге,— Не пономарь. «Узнай, я граф, — граф Адальберт фон Крани; Чтоб испытать, Верна ль ты мне, бежал я с поля брани — Верст тысяч пять…» Она: «Ах, милый, как ты изменился В двенадцать лет! Зачем, зачем ты раньше не открылся?» Он ей в ответ: «Молчи! Служить я обречен без срока В пономарях…» Сказал. Исчез. Потрясена глубоко, Она в слезах… Прошли года. Граф в храме честно служит Два раза в день; Графиня Юлия всё по супруге тужит, Бледна как тень,— Но не о том, что сгиб он в поле брани, А лишь о том, Что сделался граф Адальберт фон Крани Пономарем.
Старому другу
Владимир Соловьев
[I]А. П. Саломону[/I] Двадцатый год — веселье и тревоги Делить вдвоем велел нам вышний рок. Ужель теперь для остальной дороги Житейский нас разъединит поток? Заключены в темнице мира тленной И дань платя царящей суете, Свободны мы в божнице сокровенной Не изменять возвышенной мечте. Пусть гибнет все, что правды не выносит, Но сохраним же вечности залог,- Того, что дух бессмертный тайно просит, Что явно обещал бессмертный Бог.
Скромное пророчество
Владимир Соловьев
Повернуло к лету божье око, На земле ж всё злей и злей морозы… Вы со мною холодны жестоко, Но я чую, чую запах розы.Я в пророки возведен врагами, На смех это дали мне прозванье, Но пророк правдивый я пред вами, И свершится скоро предсказанье.Я пророчу,— слушайте, дриада! Снег растает, и минует холод, И земля воскреснет, солнцу рада, И проснется лес, как прежде молод.Я пророчу,— это между нами,— Что гулять вы будете по саду И впивать и носом, и глазами Майской ночи светлую отраду.
Скептик
Владимир Соловьев
И вечером, и утром рано, И днем, и полночью глухой, В жару, в мороз, средь урагана — Я всё качаю головой! То потупляю взор свой в землю, То с неба не свожу очей, То шелесту деревьев внемлю — Гадаю о судьбе своей. Какую мне избрать дорогу? Кого любить, чего искать? Идти ли в храм — молиться богу, Иль в лес — прохожих убивать?
Своевременное воспоминание
Владимир Соловьев
Израиля ведя стезей чудесной, Господь зараз два дива сотворил: Отверз уста ослице бессловесной И говорить пророку запретил. Далекое грядущее таилось В сих чудесах первоначальных дней, И ныне казнь Моаба совершилась, Увы! над бедной родиной моей. Гонима, Русь, ты беспощадным роком, Хотя за грех иной, чем Билеам, Заграждены уста твоим пророкам И слово вольное дано твоим ослам.
Пророк будущего
Владимир Соловьев
Угнетаемый насилием Черни дикой и тупой, Он питался сухожилием И яичной скорлупой.Из кулей рогожных мантию Он себе соорудил И всецело в некромантию Ум и сердце погрузил.Со стихиями надзвездными Он в сношение вступал, Проводил он дни над безднами И в болотах ночевал.А когда порой в селение Он задумчиво входил, Всех собак в недоумение Образ дивный приводил.Но, органами правительства Быв без вида обретен, Тотчас он на место жительства По этапу водворен.
Пусть осень ранняя смеется надо мною
Владимир Соловьев
Пусть осень ранняя смеется надо мною, Пусть серебрит мороз мне темя и виски,— С весенним трепетом стою перед тобою, Исполнен радости и молодой тоски.И с милым образом не хочется расстаться, Довольно мне борьбы, стремлений и потерь. Всю жизнь, с которою так тягостно считаться, Какой-то сказкою считаю я теперь.