Сказка
В храме — золоченые колонны, Золоченая резьба сквозная, От полу до сводов поднимались. В золоченых ризах все иконы, Тускло в темноте они мерцали. Даже темнота казалась в храме Будто бы немного золотая. В золотистом сумраке горели Огоньками чистого рубина На цепочках золотых лампады.
Рано утром приходили люди. Богомольцы шли и богомолки. Возжигались трепетные свечи, Разливался полусвет янтарный. Фимиам под своды поднимался Синими душистыми клубами. Острый луч из верхнего окошка Сквозь куренья дымно прорезался. И неслось ликующее пенье Выше голубого фимиама, Выше золотистого тумана И колонн резных и золоченых.
В храме том, за ризою тяжелой, За рубиновым глазком лампады Пятый век скорбела Божья Матерь, С ликом, над младенцем наклоненным, С длинными тенистыми глазами, С горечью у рта в глубокой складке.
Кто, какой мужик нижегородский, Живописец, инок ли смиренный С ясно-синим взглядом голубиным, Муж ли с ястребиными глазами Вызвал к жизни тихий лик прекрасный, Мы о том гадать теперь не будем. Живописец был весьма талантлив.
Пятый век скорбела Божья Матерь О распятом сыне Иисусе. Но, возможно, оттого скорбела, Что уж очень много слез и жалоб Ей носили женщины-крестьянки, Богомолки в черных полушалках Из окрестных деревень ближайших. Шепотом вверяли, с упованьем, С робостью вверяли и смиреньем: «Дескать, к самому-то уж боимся, Тоже нагрешили ведь немало, Как бы не разгневался, накажет, Да и что по пустякам тревожить? Ну а ты уж буде похлопочешь Перед сыном с нашей просьбой глупой, С нашею нуждою недостойной. Сердце материнское смягчится Там, где у судьи не дрогнет сердце. Потому тебя и называем Матушкой-заступницей. Помилуй!»
А потом прошла волна большая, С легким хрустом рухнули колонны, Цепи все по звенышку распались, Кирпичи рассыпались на щебень, По песчинке расточились камни, Унесло дождями позолоту. В школу на дрова свезли иконы. Расплодилась жирная крапива, Где высоко поднимались стены Белого сверкающего храма. Жаловаться ходят нынче люди В областную, стало быть, газету. Вот на председателя колхоза Да еще на Петьку-бригадира. Там ужо отыщется управа!
Раз я ехал, жажда одолела. На краю села стоит избушка. Постучался, встретила старушка, Пропустила в горенку с порога. Из ковша напился, губы вытер И шагнул с ковшом к перегородке, Чтоб в лоханку выплеснуть остатки (Кухонька была за занавеской. С чугунками, с ведрами, с горшками). Я вошел туда и, вздрогнув, замер: Средь кадушек, чугунков, ухватов, Над щелястым полом, над лоханью, Расцветая золотым и красным, На скамье ютится Божья Матерь В золотистых складчатых одеждах, С ликом, над младенцем наклоненным, С длинными тенистыми глазами, С горечью у рта в глубокой складке. — Бабушка, отдай ты мне икону, Я ее — немедленно в столицу… Разве место ей среди кадушек, Средь горшков и мисок закоптелых! — А зачем тебе? Чтоб надсмехаться, Чтобы богохульничать над нею? — Что ты, бабка, чтоб глядели люди! Место ей не в кухне, а в музее. В Третьяковке, в Лувре, в Эрмитаже. — Из музею были не однажды. Предлагали мне большие деньги. Так просили, так ли уж просили, Даже жалко сделалось, сердешных. Но меня притворством не обманешь, Я сказала: «На куски разрежьте, Выжгите глаза мои железом, Божью Матерь, Светлую Марию Не отдам бесам на поруганье». — Да какие бесы, что ты, бабка! Это все — работники искусства. Красоту они ценить умеют, Красоту по капле собирают. — То-то! Раскидавши ворохами, Собирать надумали крохами. — Да тебе зачем она? Молиться — У тебя ведь есть еще иконы. — Как зачем? Я утром рано встану, Маслицем протру ее легонько, Огонек затеплю перед ликом, И она поговорит со мною. Так-то ли уж ласково да складно Говорить заступница умеет. — Видно, ты совсем рехнулась, бабка! Где же видно, чтоб доска из липы, Даже пусть и в красках золотистых, Говорить по-нашему умела! — Ты зачем пришел? Воды напиться? Ну так — с богом, дверь-то уж открыта!
Ехал я среди полей зеленых, Ехал я средь городов бетонных, Говорил с людьми, обедал в чайных, Ночевал в гостиницах районных. Постепенно стало мне казаться Сказкой или странным сновиденьем, Будто бы на кухне у старушки, Где горшки, ухваты и кадушки, На скамейке тесаной, дубовой Прижилась, ютится Божья Матерь В золотистых складчатых одеждах, С ликом, над младенцем наклоненным, С длинными тенистыми глазами, С горечью у рта в глубокой складке. Бабка встанет, маслицем помажет, Огонек тихонечко засветит. Разговор с заступницей заводит…
Понапрасну ходят из музея.
Похожие по настроению
В церкви
Демьян Бедный
Сысой Сысоич, туз-лабазник, Бояся упустить из рук барыш большой, Перед иконою престольной в светлый праздник Скорбел душой: «Услышь мя, господи! — с сияющей иконы Сысоич не сводил умильно-влажных глаз. — Пусть наживает там, кто хочет, миллионы, А для меня барыш в сто тысяч… в самый раз… Всю жизнь свою потом я стал бы… по закону…» Сысоич глянул вбок, — ан возле богача Бедняк портной, Аким Перфильев, на икону Тож зенки выпялил, молитвенно шепча: «Пошли мне, господи, в заказчиках удачу… Последние достатки трачу… Чтоб обернуться мне с детишками, с женой, С меня довольно четвертной…» Купчина к бедняку прижался тут вплотную, От злости став белей стены: «Слышь? Лучше замолчи!.. На, сволочь, четвертную И не сбивай мне зря цены!»
Дочь Иаира
Иннокентий Анненский
Слабы травы, белы плиты, И звонит победно медь: "Голубые льды разбиты, И они должны сгореть!" Точно кружит солнце, зимний Долгий плен свой позабыв; Только мне в пасхальном гимне Смерти слышится призыв. Ведь под снегом сердце билось, Там тянулась жизни нить: Ту алмазную застылость Надо было разбудить... Для чего ж с контуров нежной, Непорочной красоты Грубо сорван саван снежный, Жечь зачем ее цветы? Для чего так сине пламя, Раскаленность так бела, И, гудя, с колоколами Слили звон колокола? Тот, грехи подъявший мира, Осушивший реки слез, Так ли дочерь Иаира Поднял некогда Христос? Не мигнул фитиль горящий, Не зазыбил ветер ткань... Подошел Спаситель к спящей И сказал ей тихо: "Встань".
Проходят мимо неприявшие
Наталья Крандиевская-Толстая
Проходят мимо неприявшие, Не узнают лица в крови. Россия, где ж они, кричавшие Тебе о жертвенной любви? Теперь ты в муках, ты — родильница. Но кто с тобой в твоей тоске? Одни хоронят, и кадильница Дымит в кощунственной руке. Другие вспугнуты, как вороны, И стоны слыша на лету, Спешат на все четыре стороны Твою окаркать наготу. И кто в безумьи прекословия Ножа не заносил над ней! Кто принял крик у изголовия И бред пророческих ночей? Но пусть. Ты в муках не одна ещё. Благословенна в муках плоть! У изголовья всех рождающих Единый сторож есть — Господь.
Образ Троеручицы
Сергей Клычков
Образ Троеручицы В горнице небесной В светлой ризе лучится Силою чудесной.Три руки у Богородицы В синий шелк одеты — Три пути от них расходятся По белому свету…К морю синему — к веселию Первый путь в начале… В лес да к темным елям в келию — Путь второй к печали.Третий путь — нехоженый, Взгянешь, и растает, Кем куда проложенный, То никто не знает.
Смотрят снова глазами незрячими
София Парнок
Смотрят снова глазами незрячими Матерь Божья и Спаситель-Младенец. Пахнет ладаном, маслом и воском. Церковь тихими полнится плачами. Тают свечи у юных смиренниц В кулачке окоченелом и жестком. Ах, от смерти моей уведи меня, Ты, чьи руки загорелы и свежи, Ты, что мимо прошла, раззадоря! Не в твоем ли отчаянном имени Ветер всех буревых побережий, О, Марина, соименница моря!
В церкви
Владимир Владимирович Набоков
За дымкой ладана иконы на стене. Певучие слова. Болезненность свечей. Старушки грустные в платочках. А в окне Весенняя лазурь и радость голубей. «Ты молишься? Кому? Тому ли, Кто страдал? Ведь мы живём с весной». И я твой взор ловлю. Изгибы этих губ я часто целовал… Я в ясности души читаю, как люблю…
Песня про плотника Иосифа
Владимир Семенович Высоцкий
Возвращаюся с работы, Рашпиль ставлю у стены, Вдруг в окно порхает кто-то Из постели от жены! Я, конечно, вопрошаю: «Кто такой?» А она мне отвечает: «Дух Святой!» Ох, я встречу того Духа — Ох, отмечу его в ухо! Дух — он тоже Духу рознь: Коль святой, так Машку брось! Хоть ты кровь и голубая, Хоть ты белая кость, До Христа дойду и знаю — Не пожалует Христос! Машка — вредная натура — Так и лезет на скандал, Разобиделася, дура: Вроде, значит, как бы помешал! Я сперва-сначала с лаской: то да се… А она — к стене с опаской: «Нет, и все!» Я тогда цежу сквозь зубы, Но уже, конечно, грубо: «Хоть он возрастом и древний И хоть годов ему тыщ шесть — У его в любой деревне Две-три бабы точно есть!» Я к Марии с предложеньем — Я вообще на выдумки мастак! — Мол, в другое воскресенье Ты, Мария, сделай так: Я потопаю под утро — мол пошел… А ты прими его как будто, хорошо? Ты, говорю, накрой его периной И запой — тут я с дубиной! Он — крылом, а я — псалом, Он — колом, а я — кайлом! Тут, конечно, он сдается. Честь Марии спасена! Потому что, мне сдается, Этот Ангел — Сатана!… Вот влетаю с криком, с древом, Весь в надежде на испуг… Машка плачет. «Машка, где он?» — «Улетел, желанный Дух!» — «Как же это, я не знаю, как успел?» — «Да вот так вот, — отвечает, — улетел! Он, — говорит, — псалом мне прочитал И крылом пощекотал…» — «Ты шутить с живым-то мужем! Ах ты, скверная жена!..» Я взмахнул своим оружьем… Смейся, смейся, Сатана!
Матери
Владислав Ходасевич
Мама! Хоть ты мне откликнись и выслушай: больно Жить в этом мире! Зачем ты меня родила? Мама! Быть может, всё сам погубил я навеки, — Да, но за что же вся жизнь — как вино, как огонь, как стрела? Стыдно мне, стыдно с тобой говорить о любви, Стыдно сказать, что я плачу о женщине, мама! Больно тревожить твою безутешную старость Мукой души ослепленной, мятежной и лживой! Страшно признаться, что нет никакого мне дела Ни до жизни, которой ты меня учила, Ни до молитв, ни до книг, ни до песен. Мама, я всё забыл! Всё куда-то исчезло, Всё растерялось, пока, палимый вином, Бродил я по улицам, пел, кричал и шатался. Хочешь одна узнать обо мне всю правду? Хочешь — признаюсь? Мне нужно совсем не много: Только бы снова изведать ее поцелуи (Тонкие губы с полосками рыжих румян!), Только бы снова воскликнуть: «Царевна! Царевна!» — И услышать в ответ: «Навсегда». Добрая мама! Надень-ка ты старый салопчик, Да помолись Ченстоховской О бедном сыне своем И о женщине с черным бантом!
Зодчество
Всеволод Рождественский
Я не хочу крошить по мелочам Священный хлеб отеческих преданий. Еще в пути он пригодится нам, Достоин он сыновней нашей дани. Отцы ведь были не глупее нас, И то, что в тьме неволи им мечталось, Наследством нашим стало в добрый час, Чтоб их заря все дальше разгоралась.Когда я с изумлением смотрю На эти древнерусские соборы, Я вижу с них, подобно звонарю, Родных лесов и пажитей просторы. Не чад кадил, не слепоту сердец, Взалкавших недоступного им рая, А творчества слепительный венец, Вознесшегося, время попирая.Великий Новгород и древний Псков — Нас от врага спасавшие твердыни — Вот что в искусстве старых мастеров Пленяет нас и радует поныне. Был точен глаз их, воля их крепка, Был красоты полет в дерзаньях отчих. Они умели строить на века. Благословим же труд безвестных зодчих!В родном искусстве и на их дрожжах Восходит нас питающее тесто, И попирать былое, словно прах, Родства не помня, было бы нечестно. А эти крепости-монастыри, Служившие защитою народу, Со дна веков горят, как янтари, На радость человеческому роду.
Есть в России святые места
Юлия Друнина
[B]1[/B] Есть в России святые места. Если друг тебя в горе кинет, Если вдруг на душе пустота, Ты пойди приложись к святыне. Поброди вдоль тригорских прудов, По Михайловским ласковым рощам Как бы ни был наш век суров, Там все сложное станет проще. И над Соротью голубой Вдруг обратно помчится время. Ты свою позабудешь боль, Обретешь ты второе зренье… [B]2[/B] Какие только не случались были — Сравнится ль сказка с правдою иной?.. Тригорское, Михайловское были Всего лишь селами, разбитыми войной. И в тех аллеях, что для сердца святы, Там, где поэт бродить часами мог, Фельдфебель из Баварии впечатал Следы своих подкованных сапог…
Другие стихи этого автора
Всего: 107А горы сверкают своей белизной
Владимир Солоухин
Зима разгулялась над городом южным, По улице ветер летит ледяной. Промозгло и мутно, туманно и вьюжно… А горы сверкают своей белизной. Весной исчезают метели и стужа, Ложится на город немыслимый зной. Листва пропылилась. Как жарко, как душно… А горы сверкают своей белизной. Вот юноша, полон нетронутой силы, Ликует, не слышит земли под собой,- Наверно, девчонка его полюбила… А горы сверкают своей белизной. Мужчина сквозь город бредет через силу, Похоже, что пьяный, а может, больной. Он отдал ей все, а она изменила… А горы сверкают своей белизной. По теплой воде, по ручью дождевому Топочет мальчонка, такой озорной! Все дальше и дальше топочет от дому… А горы сверкают своей белизной.
Аргумент
Владимир Солоухин
О том, что мы сюда не прилетели С какой-нибудь таинственной звезды, Нам доказать доподлинно успели Ученых книг тяжелые пуды. Вопросы ставить, право, мало толку — На все готов осмысленный ответ. Все учтено, разложено по полкам, И не учтен лишь главный аргумент. Откуда в сердце сладкая тревога При виде звезд, рассыпанных в ночи? Куда нас манит звездная дорога И что внушают звездные лучи? Какая власть настойчиво течет к нам? Какую тайну знают огоньки? Зачем тоска, что вовсе безотчетна, И какова природа той тоски?
Безмолвна неба синева
Владимир Солоухин
Безмолвна неба синева, Деревья в мареве уснули. Сгорела вешняя трава В высоком пламени июля. Еще совсем недавно тут Туман клубился на рассвете, Но высох весь глубокий пруд, По дну пруда гуляет ветер. В степи поодаль есть родник, Течет в траве он струйкой ясной, Весь зной степной к нему приник И пьет, и пьет, но все напрасно: Ключа студеная вода Бежит, как и весной бежала. Неужто он сильней пруда: Пруд был велик, а этот жалок? Но подожди судить. Кто знает? Он только с виду мал и тих. Те воды, что его питают, Ты видел их? Ты мерил их?
Береза
Владимир Солоухин
В лесу еловом все неброско, Приглушены его тона. И вдруг белым-бела березка В угрюмом ельнике одна. Известно, смерть на людях проще. Видал и сам я час назад, Как начинался в дальней роще Веселый, дружный листопад. А здесь она роняет листья Вдали от близких и подруг. Как от огня, в чащобе мглистой Светло на сто шагов вокруг. И непонятно темным елям, Собравшимся еще тесней: Что с ней? Ведь вместе зеленели Совсем недавно. Что же с ней? И вот задумчивы, серьезны, Как бы потупив в землю взгляд, Над угасающей березой Они в молчании стоят.
Боги
Владимир Солоухин
По дороге лесной, по широкому лугу С дальнобойким ружьем осторожно иду. Шарит ствол по кустам, озирает округу, И пощаду в себе воплотив и беду. Путь от жизни до смерти мгновенья короче: Я ведь ловкий стрелок и без промаха бью. Для порхающих птиц и парящих и прочих Чем же я не похож на пророка Илью? Вот разгневаюсь я — гром и молния грянет. И настигнет стрела, и прощай синева… Вот я добрый опять (как бы солнце проглянет). Улетай себе, птица, оставайся жива. Только птицы хитры, улетают заране, Мол, на бога надейся, но лучше в кусты… И проходит гроза, никого не поранив. «Злой ты бог. Из доверия выбился ты!» Впрочем, вот для разрядки достаточный повод: На березе скворцы у скворечни своей; Белогрудая ласточка села на провод, Восхищенно глядит, хоть в упор ее бей. Так за что ж ее бить, за доверие, значит? Для того, чтоб она нелюдимой была, Та, что даже детишек от взгляда не прячет И гнездо у тебя над окошком свила? Ты ее не убьешь и пойдешь по дороге, Онемеет в стволе окаянный свинец… Пуще глаза, о, с громом и молнией, боги, Берегите доверие душ и сердец!
Бродячий актер Мануэл Агурто
Владимир Солоухин
В театре этом зрители уснули, А роли все известны наизусть. Здесь столько лиц и масок промелькнули, Что своего найти я не берусь. Меняются костюмы, букли, моды, На чувствах грим меняется опять. Мой выход в роли, вызубренной твердо, А мне другую хочется играть! Спектакль идет со странным перекосом, Хотя суфлеры в ярости рычат. Одни — все время задают вопросы, Другие на вопросы те — молчат. Ни торжества, ни страсти и ни ссоры, Тошна игры заигранная суть. Лишь иногда, тайком от режиссера, Своей удастся репликой блеснуть. Иди на сцену в утренней долине, Где журавли проносятся трубя, Где режиссера нету и в помине И только небо смотрит на тебя!
Букет
Владимир Солоухин
Я их как собирал? Колокольчик чтоб был к колокольчику, Василек к васильку И ромашка к ромашке была. Мне казалось, что будет красивей букет, Если только одни васильки, Или только одни колокольчики, Или только ромашки одни Соберутся головка к головке. Можно стебли подрезать и в воду поставить в стакан. Постепенно я понял, Что разных цветов сочетанье (Ярко-желтого с белым, Василькового с белым и желтым, Голубого с лиловым, Лилового с чуть розоватым) Может сделаться праздником летних полуденных красок, Может сделаться радостью. Надо немного условий: Просто капельку вкуса Или, может быть, капельку зренья — И букет обеспечен. Хватает в июне цветов! Так я их собирал. Но (Во всем виновата незрелость) Я наивно считал, Что простые, невзрачные травы (Это кажется нам, будто травы бывают невзрачны) Недостойны приблизиться К чистым, отборным и ясным, Собираемым мною в букет, удостоенным чести цветам. Обходил я пырей, Обходил я глухую крапиву, «Лисий хвост» обходил, и овсюг, и осот полевой, И пушицу, И колючий, Полыхающий пламенем ярым, Безобразный, бездарный татарник. Им, конечно, хотелось. А я говорил с укоризной: «Ну, куда вы? Вот ты, щавеля лопоухого стебель, Полюбуйсь на себя, ну куда ты годишься? Разве сор подметать? Ну, допустим, тебя я сорву…» И затем, Чтоб совсем уж растение это унизить, Я сорвал И приставил метельчатый стебель к букету, Чтобы вместе со мной все цветы на лугу посмеялись Сочетанью ужасному розовой «раковой шейки» И нелепой метелки. Но… Не смеялся никто. Даже больше того (что цветы!), я и сам не смеялся. Я увидел, как ожил, как вдруг засветился букет, Как ему не хватало Некрасивого, в сущности, длинного, грубого стебля. Я крапиву сорвал, Я приставил к букету крапиву! И — о чудо!— зеленая, мощная сочность крапивы Озарила цветы. А ее грубоватая сила Оттенила всю нежность соседки ее незабудки, Показала всю слабость малиновой тихой гвоздички, Подчеркнула всю тонкость, всю розовость «раковой шейки». Стебли ржи я срывал, чтоб торчали они из букета! И татарник срывал, чтоб симметрию к черту разрушить! И былинник срывал, чтобы мощи косматой добавить! И поставил в кувшин, И водой окатил из колодца, Чтобы влага дрожала, как после дождя проливного, Так впервые я создал Настоящий, Правдивый букет.
Бывает так
Владимир Солоухин
Бывает так: в неяркий день грибной Зайдешь в лесные дебри ненароком — И встанет лес иглистою стеной И загородит нужную дорогу. Я не привык сторонкой обходить Ни гордых круч, ни злого буерака. Коль начал жить, так прямо надо жить, Коль в лес пошел, так не пугайся мрака. Все мхи да топь, куда ни поверни; Где дом родной, как следует не знаю. И вот идешь, переступая пни Да ельник грудью прямо разрывая. Потом раздвинешь ветви, и в лицо Ударит солнце, теплое, земное. Поляна пахнет медом и пыльцой, Вода в ручье сосновой пахнет хвоей. Я тем, что долго путал, не кичусь, Не рад, что ноги выпачканы глиной. Но вышел я из путаницы чувств К тебе!.. В цвету любви моей долина!
В лесу
Владимир Солоухин
В лесу, посреди поляны, Развесист, коряжист, груб, Слывший за великана Тихо старился дуб.Небо собой закрыл он Над молодой березкой. Словно в темнице, сыро Было под кроной жесткой.Душной грозовой ночью Ударил в притихший лес, Как сталь топора отточен, Молнии синий блеск.Короткий, сухой и меткий, Был он как точный выстрел. И почернели ветки, И полетели листья.Дуб встрепенулся поздно, Охнул, упал и замер. Утром плакали сосны Солнечными слезами.Только березка тонкая Стряхнула росинки с веток, Расхохоталась звонко И потянулась к свету.
В своих сужденьях беспристрастны
Владимир Солоухин
В своих сужденьях беспристрастны Друзья, чье дело — сторона, Мне говорят: она прекрасна, Но, знаешь, очень холодна.Они тебя не разгадали, Тебя не поняли они. В твоих глазах, в студеной дали Я видел тайные огни.Еще мечты и чувства стройны И холодна твоя ладонь, Но дремлет страсть в тебе, спокойной, Как дремлет в дереве огонь.
Вдоль берегов Болгарии прошли мы
Владимир Солоухин
Вдоль берегов Болгарии прошли мы… Я все стоял на палубе, когда Плыла, плыла и проплывала мимо Ее холмов прибрежная гряда. Волнистая — повыше и пониже, Красивая — не надо ей прикрас. Еще чуть-чуть — дома, людей увижу, Еще чуть-чуть… И не хватает глаз!.. Гряда холмов туманится, синея, Какие там за нею города? Какие там селения за нею, Которых я не видел никогда? Так вот они, неведомые страны… Но там живут, и это знаю я, Мои друзья — Георгий и Лиляна, Митко и Блага — верные друзья. Да что друзья! Мне так отрадно верить, Что я чужим совсем бы не был тут. В любом селе, когда б сойти на берег, И хлеб и соль и братом назовут. Ах, капитан, торжественно и строго Произнеси командные слова. Привстанем здесь пред дальнею дорогой, В чужой Босфор легко ли уплывать! Корабль идет, и сердце заболело. И чайки так крикливы надо мной, Что будто не болгарские пределы, А родина осталась за кормой. Вдоль берегов Болгарии прошли мы, Я все стоял на палубе, пока Туманились, уже неразличимы, Быть может, берег, может, облака…
Верну я
Владимир Солоухин
Ревную, ревную, ревную. Одеться бы, что ли, в броню. Верну я, верну я, верну я Все, что нахватал и храню. Костры, полнолунья, прибои, И морем обрызганный торс, И платье твое голубое, И запах волны от волос. Весь твой, с потаенной улыбкой, Почти как у школьницы вид. Двухлетнюю странную зыбкость. (Под ложечкой холодит!) Ты нежность свою расточала? Возьми ее полный мешок! Качало, качало, качало Под тихий довольный смешок. От мая и до листопада Качель уносила, легка, От Суздаля до Ленинграда, От Ладоги до Машука. Прогретые солнцем причалы, Прогулки с усталостью ног… Возьми, убирайся. Сначала Начнется извечный урок. Все, все возвращается, чтобы На звезды не выть до зари, Возьми неразборчивый шепот И зубы с плеча убери. Я все возвращаю, ревную, Сполна, до последнего дня. Лишь мира уже не верну я, Такого, как был до меня.