Жорес

Ноябрь,     а народ         зажат до жары. Стою   и смотрю долго: на шинах машинных           мимо —               шары катаются      в треуголках. Войной обагренные           руки              умыв, и красные      шансы          взвесив, коммерцию       новую           вбили в умы — хотят    спекульнуть на Жоресе. Покажут рабочим —           смотрите,                и он с великими нашими           тоже. Жорес    настоящий француз.              Пантеон не станет же       он        тревожить. Готовы     потоки         слезливых фраз. Эскорт,     колесницы —            эффект! Ни с места!       Скажите,            кем из вас в окне    пристрелен          Жорес? Теперь     пришли          панихидами выть. Зорче,     рабочий класс! Товарищ Жорес,         не дай убить себя         во второй раз. Не даст.     Подняв         знамен мачтовый лес, спаяв    людей        в один            плывущий флот, громовый и живой,          попрежнему                Жорес проходит в Пантеон          по улице Суфло. Он в этих криках,         несущихся вверх, в знаменах,       в шагах,           в горбах Vivent les Soviets!..          A bas la guerre!.. Capitalisme à bas!.. И вот —     взбегает огонь            и горит, и песня     краснеет у рта. И кажется —       снова          в дыму              пушкари идут    к парижским фортам. Спиною     к витринам отжали —               и вот из книжек      выжались           тени. И снова     71-й год встает    у страниц в шелестении. Гора    на груди        могла б подняться. Там     гневный окрик орет: «Кто смел сказать,          что мы             в семнадцатом предали     французский народ? Неправда,      мы с вами,           французские блузники. Забудьте     этот       поклеп дрянной. На всех баррикадах          мы ваши союзники, рабочий Крезо,        и рабочий Рено».