Весна

В газетах      пишут          какие-то дяди, что начал      любовно           постукивать дятел. Скоро    вид Москвы          скопируют с Ниццы, цветы создадут         по весенним велениям. Пишут,     что уже         синицы оглядывают гнезда          с любовным вожделением. Газеты пишут:        дни горячей, налетели      отряды          передовых грачей. И замечает       естествоиспытательское око, что в березах        какая-то            циркуляция соков. А по-моему —        дело мрачное: начинается       горячка дачная. Плюнь,     если рассказывает              какой-нибудь шут, как дачные вечера          милы,             тихи́. Опишу хотя б,    как на даче          выделываю стихи. Не растрачивая энергию             средь ерундовых трат, решаю твердо        писать с утра. Но две девицы,         и тощи             и рябы́, заставили идти         искать грибы. Хожу в лесу-с, на каждой колючке           распинаюсь, как Иисус. Устав до того,        что не ступишь на́ ноги, принес сыроежку          и две поганки. Принесши трофей, еле отделываюсь          от упомянутых фей. С бумажкой       лежу на траве я, и строфы      спускаются,            рифмами вея. Только     над рифмами стал сопеть,                  и — меня переезжает          кто-то             на велосипеде. С балкона,       куда уселся, мыча, сбежал     во внутрь          от футбольного мяча. Полторы строки намарал — и пошел     ловить комара. Опрокинув чернильницу,             задув свечу, подымаюсь,       прыгаю,           чуть не лечу. Поймал,     и при свете           мерцающих планет рассматриваю —         хвост малярийный                  или нет? Уселся,     но слово          замерло в горле. На кухне крик:        — Самовар сперли! — Адамом,     во всей первородной красе, бегу   за жуликами         по василькам и росе. Отступаю      от пары          бродячих дворняжек, заинтересованных          видом              юных ляжек. Сел   в меланхолии. В голову      ни строчки            не лезет более. Два. Ложусь в идиллии. К трем часам —         уснул едва, а четверть четвертого            уже разбудили. На луже,     зажатой         берегам в бока, орет   целуемая        лодочникова дочка… «Славное море —         священный Байкал, Славный корабль —          омулевая бочка»