Парижанка

Вы себе представляете             парижских женщин с шеей разжемчуженной,              разбриллиантенной                        рукой… Бросьте представлять себе!               Жизнь —                   жестче — у моей парижанки          вид другой. Не знаю, право,         молода             или стара она, до желтизны       отшлифованная               в лощеном хамье. Служит     она       в уборной ресторана — маленького ресторана —             Гранд-Шомьер. Выпившим бургундского             может захотеться для облегчения         пойти пройтись. Дело мадмуазель          подавать полотенце, она   в этом деле         просто артист. Пока    у трюмо        разглядываешь прыщик, она,   разулыбив        облупленный рот, пудрой подпудрит,          духами попрыщет, подаст пипифакс         и лужу подотрет. Раба чревоугодий          торчит без солнца, в клозетной шахте          по суткам               клопея, за пятьдесят сантимов!            (По курсу червонца с мужчины       около           четырех копеек.) Под умывальником           ладони омывая, дыша    диковиной         парфюмерных зелий, над мадмуазелью          недоумевая, хочу   сказать       мадмуазели: — Мадмуазель,        ваш вид,            извините,                 жалок. На уборную молодость            губить не жалко вам? Или   мне     наврали про парижанок, или   вы, мадмуазель,           не парижанка. Выглядите вы        туберкулезно               и вяло. Чулки шерстяные…          Почему не шелка? Почему     не шлют вам           пармских фиалок благородные мусью           от полного кошелька? — Мадмуазель молчала,            грохот наваливал на трактир,       на потолок,             на нас. Это,   кружа      веселье карнавалово, весь    в парижанках           гудел Монпарнас. Простите, пожалуйста,            за стих раскрежещенный и  за описанные         вонючие лужи, но очень      трудно          в Париже               женщине, если    женщина         не продается,                а служит.