Лена

Встаньте, товарищи,            прошу подняться. От слез     удержите глаза. Сегодня      память          о павших               пятнадцать лет назад. Хуже каторжных,           бесправней пленных, в морозе,      зубастей волков              и люте́й, — жили     у жил         драгоценной Лены тысячи     рабочих людей. Роя   золото        на пятерки и короны, рабочий      тощал          голодухой и дырами. А в Питере       сидели бароны, паи   запивая        во славу фирмы. Годы    на тухлой конине мысль     сгустили          простую: «Поголодали,        а ныне больше нельзя —          бастую». Чего    хотела        масса, копачей      несчетное число? Капусты,      получше мяса и работы       8 часов. Затягивая      месяца на́ три, директор      что было сил уговаривал,       а губернатора слать    войска        просил. Скрипенье сапог…           скрипенье льда… Это   сквозь снежную тишь жандарма Трещенко            и солдат шлет    губернатор Бантыш. А дальше?       Дальше            рабочие шли просить      о взятых в стачке. И ротмистр Трещенко             визгнул                 «пли!» и ткнул      в перчатке пальчик. За пальцем       этим          рванулась стрельба — второй     после первого залпа. И снова      в мишень            рабочего лба жандармская        метится             лапа. За кофием       утром рано пишет     жандарм          упитан: «250 ранено, 270 убито». Молва     о стрельбе опричины пошла     шагать         по фабричным. Делом     растет         молва. Становится       завод          сотый. Дрожит      коронованный болван и пайщики       из Лензоты. И горе     ревя        по заводам брело: — Бросьте      покорности            горы               нести! — И день этот       сломленный              был перелом, к борьбе перелом           от покорности. О Лене память         ни дни,             ни года в сердцах      не сотрут никогда. Шаг    вбивая        победный             твой в толщу      уличных плит, помни,     что флаг          над головой и ленскою кровью           облит.