Во весь голос

[I]Первое вступление в поэму[/I]

Уважаемые
       товарищи потомки!
Роясь
    в сегодняшнем
                        окаменевшем гоне,
наших дней изучая потемки,
вы,
    возможно,
            спросите и обо мне.
И, возможно, скажет
                ваш ученый,
кроя эрудицией
            вопросов рой,
что жил-де такой
                певец кипяченой
и ярый враг воды сырой.
Профессор,
        снимите очки-велосипед!
Я сам расскажу
            о времени
                и о себе.
Я, ассенизатор
            и водовоз,
революцией
          мобилизованный и призванный,
ушел на фронт
            из барских садоводств
поэзии —
        бабы капризной.
Засадила садик мило,
дочка,
    дачка,
          водь
                и гладь —
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льет из лейки,
кто кропит,
        набравши в рот —
кудреватые Митрейки,
                мудреватые Кудрейки —
кто их к черту разберет!
Нет на прорву карантина —
мандолинят из-под стен:
«Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н…»
Неважная честь,
            чтоб из этаких роз
мои изваяния высились
по скверам,
        где харкает туберкулез,
где б**ь с хулиганом
                да сифилис.
И мне
    агитпроп
           в зубах навяз,
и мне бы
        строчить
                романсы на вас,—
доходней оно
            и прелестней.
Но я
    себя
        смирял,
                становясь
на горло
        собственной песне.
Слушайте,
        товарищи потомки,
агитатора,
        горлана-главаря.
Заглуша
        поэзии потоки,
я шагну
        через лирические томики,
как живой
        с живыми говоря.
Я к вам приду
            в коммунистическое далеко
не так,
    как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдет
                через хребты веков
и через головы
            поэтов и правительств.
Мой стих дойдет,
                но он дойдет не так,—
не как стрела
            в амурно-лировой охоте,
не как доходит
            к нумизмату стершийся пятак
и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих
        трудом
                громаду лет прорвет
и явится
        весомо,
                грубо,
                        зримо,
как в наши дни
            вошел водопровод,
сработанный
            ещё рабами Рима.
В курганах книг,
            похоронивших стих,
железки строк случайно обнаруживая,
вы
    с уважением
            ощупывайте их,
как старое,
            но грозное оружие.
Я
    ухо
        словом
            не привык ласкать;
ушку девическому
        в завиточках волоска
с полупохабщины
        не разалеться тронуту.
Парадом развернув
        моих страниц войска,
я прохожу
        по строчечному фронту.
Стихи стоят
        свинцово-тяжело,
готовые и к смерти
            и к бессмертной славе.
Поэмы замерли,
            к жерлу прижав жерло
нацеленных
            зияющих заглавий.
Оружия
        любимейшего
готовая
        рвануться в гике,
застыла
        кавалерия острот,
поднявши рифм
            отточенные пики.
И все
    поверх зубов вооруженные войска,
что двадцать лет в победах
                пролетали,
до самого
        последнего листка
я отдаю тебе,
          планеты пролетарий.
Рабочего
        громады класса враг —
он враг и мой,
        отъявленный и давний.
Велели нам
          идти
                под красный флаг
года труда
        и дни недоеданий.
Мы открывали
            Маркса
                каждый том,
как в доме
        собственном
                мы открываем ставни,
но и без чтения
            мы разбирались в том,
в каком идти,
            в каком сражаться стане.
Мы
        диалектику
            учили не по Гегелю.
Бряцанием боев
        она врывалась в стих,
когда
    под пулями
        от нас буржуи бегали,
как мы
    когда-то
                бегали от них.
Пускай
    за гениями
        безутешною вдовой
плетется слава
        в похоронном марше —
умри, мой стих,
    умри, как рядовой,
как безымянные
        на штурмах мерли наши!
Мне наплевать
    на бронзы многопудье,
мне наплевать
    на мраморную слизь.
Сочтемся славою —
    ведь мы свои же люди,—
пускай нам
    общим памятником будет
построенный
    в боях
        социализм.
Потомки,
    словарей проверьте поплавки:
из Леты
    выплывут
        остатки слов таких,
как «проституция»,
    «туберкулез»,
                «блокада».
Для вас,
    которые
        здоровы и ловки,
поэт
    вылизывал
        чахоткины плевки
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
    я становлюсь подобием
чудовищ
    ископаемо-хвостатых.
Товарищ жизнь,
    давай быстрей протопаем,
протопаем
    по пятилетке
                дней остаток.
Мне
    и рубля
        не накопили строчки,
краснодеревщики
        не слали мебель на дом.
И кроме
    свежевымытой сорочки,
скажу по совести,
    мне ничего не надо.
Явившись
    в Це Ка Ка
        идущих
                светлых лет,
над бандой
    поэтических
        рвачей и выжиг
я подыму,
    как большевистский партбилет,
все сто томов
    моих
    партийных книжек.