Император

Помню —      то ли пасха, то ли —     рождество: вымыто     и насухо расчищено торжество. По Тверской       шпалерами             стоят рядовые, перед рядовыми —          пристава. Приставов      глазами          едят городовые: — Ваше благородие,          арестовать? — Крутит     полицмейстер            за уши ус. Пристав козыряет:          — Слушаюсь! — И вижу —      катится ландо, и в этой вот ланде сидит    военный молодой в холеной бороде. Перед ним,       как чурки, четыре дочурки. И на спинах булыжных,             как на наших горбах, свита    за ним         в орлах и в гербах. И раззвонившие колокола расплылись       в дамском писке: Уррра!    царь-государь Николай, император      и самодержец всероссийский! Снег заносит        косые кровельки, серебрит      телеграфную сеть, он схватился        за холод проволоки и остался      на ней         висеть. На всю Сибирь,         на весь Урал метельная мура. За Исетью,      где шахты и кручи, за Исетью,      где ветер свистел, приумолк      исполкомовский кучер и встал     на девятой версте. Вселенную      снегом заволокло. Ни зги не видать —          как на зло. И только      следы         от брюха волков по следу     диких козлов. Шесть пудов       (для веса ровного!), будто правит       кедров полком он, снег хрустит       под Парамоновым, председателем         исполкома. Распахнулся весь, роют    снег       пимы. — Будто было здесь?! Нет, не здесь.        Мимо! — Здесь кедр       топором перетроган, зарубки    под корень коры, у корня,     под кедром,           дорога, а в ней —     император зарыт. Лишь тучи      флагами плавают, да в тучах      птичье вранье, крикливое и одноглавое, ругается воронье. Прельщают       многих           короны лучи. Пожалте,      дворяне и шляхта, корону     можно         у нас получить, но только      вместе с шахтой.