Чудеса!

Как днище бочки,          правильным диском стояла       луна         над дворцом Ливадийским. Взошла над землей           и пошла заливать ее, и льется на море,          на мир,              на Ливадию. В царевых дворцах —           мужики-санаторники. Луна, как дура,         почти в исступлении, глядят     глаза        блинорожия плоского в афишу на стенах дворца:               «Во вторник выступление товарища Маяковского».

Сам самодержец,          здесь же,                  рядом, гонял по залам            и по биллиардам. И вот,    где Романов          дулся с маркёрами, шары      ложа́       под свитское ржание, читаю я     крестьянам              о форме стихов —      и о содержании. Звонок.     Луна        отодвинулась тусклая, и я,   в электричестве,            стою на эстраде. Сидят предо мною          рязанские,                тульские, почесывают бороды русские, ерошат пальцами          русые пряди, Их лица ясны,        яснее, чем блюдце, где надо — хмуреют,           где надо —                смеются. Пусть тот,        кто Советам              не знает це́ну, со мною станет         от радости пьяным: где можно      еще        читать во дворце — что?   Стихи!      Кому?         Крестьянам! Такую страну        и сравнивать не с чем, — где еще    мыслимы         подобные вещи?! И думаю я      обо всем,           как о чуде. Такое настало,        а что еще будет! Вижу:     выходят        после лекции два мужика       слоновьей комплекции. Уселись     вдвоем         под стеклянный шар, и первый     второму         заметил:               — Мишка, оченно хороша — эта   последняя        была рифмишка. — И долго еще       гудят ливадийцы на желтых дорожках,            у синей водицы.