Не шалить!
Эй, молодчики-купчики, Ветерок в голове! В пугачевском тулупчике Я иду по Москве! Не затем высока Воля правды у нас, В соболях — рысаках Чтоб катались, глумясь. Не затем у врага Кровь лилась по дешевке, Чтоб несли жемчуга Руки каждой торговки. Не зубами — скрипеть Ночью долгою — Буду плыть, буду петь Доном-Волгою! Я пошлю вперед Вечеровые уструги. Кто со мною — в полет? А со мной — мои други!
Похожие по настроению
В альбом современных портретов
Алексей Жемчужников
1С тех пор исполненный тревог, Как на ноги крестьяне стали, Он изумлен, что столько ног Еще земли не расшатали. 2С томленьем сумрачным Гамлета, Но с большей верой, может быть, Десятый год он ждет ответа На свой вопрос: «бить иль не бить?» 3Их прежде сливками_считали; Но вот реформ пришла пора — И нашей солью их прозвали Стряпни печатной повара. 4Пускай собою вы кичитесь — мы не ропщем (Болотом собственным ведь хвалится ж кулик!); Лишь не препятствуйте радеть о благе общем… Vous comprenez — le bien public . Вы понимаете… общественное благо (фр.). 5Он образумился. Он хнычет и доносит. Свободы пугало его бросает в зноб… Вот так и кажется — посечь себя попросит Опохмелившийся холоп. 6Он вечно говорит; молчать не в силах он; Меж тем и сердца нет, и в мыслях нет устоя… Злосчастный! Весь свой век на то он обречен, Чтоб опоражнивать пустое. 7Свершив поход на нигилизм И осмотрясь не без злорадства, Вдались они в патриотизм И принялись за казнокрадство. 8Он был так глуп, когда боролись мы умом; Но, выгоды познав теперешних уловок, Он уши навострил, взял в руку грязи ком И стал меж нас умен и ловок. 9Шарманка фраз фальшиво-честных, Машинка, мелющая вздор, Окрошка мыслей несовместных,- Ты старый хлам иль новый сор? 10Затем глядит он свысока, Что собирал во время о**но Дань удивленья с дурака И умиления — с шпиона. 11С фиглярством, говорят, роль граждан этих сходна. Но — нет! Они, храня достоинство и честь, Вертеться колесом умеют благородно И величаво — паклю есть. 12О, как довольны вы!.. Еще бы! Вам вкус по свойствам вашим дан. Без света, затхлые трущобы Ведь любят клоп и таракан. 13Их мучит странная забота: Своих сограждан обязать Прибавкой к званью патриота Слов: с позволения сказать_. 14Забыт и одинок он, голову понуря, Идет вослед толпе бессильной жертвой зла. Где воля? Думы где?. Сломила волю буря И думы крепкие, как листья, разнесла. 15Дойдет чреда до вас, мыслителей-граждан! Но пусть от общих мест сперва тошнить нас станет, И наших дней герой, как выпивший буян, С задорным ухарством реветь «ура!» устанет.
Перекопская
Демьян Бедный
Уж как мы под Перекопом С белым скопом Бой вели. Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! С белым скопом бой вели! Тлю господскую густую Всю вчистую Подмели, Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Всех буржуев подмели! Нынче снова строят плутни Злые трутни И шмели. Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Заграничные шмели! Но… скажи нам только: «Хлопцы, Перекопцы, Навали!» Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Где очутятся шмели?! Воют в страхе чуть живые Биржевые Короли. Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Биржевые короли! Их машины и вагранки, Биржи, банки На мели! Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Вражье дело на мели! А у нас иные думы. Все в поту мы И в пыли. Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Все в поту мы и в пыли! Заводских громадин только Эвон сколько Возвели! Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Сколько фабрик возвели! Пахнут слаще нам, чем роза, Дух навоза И земли! Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Прут колхозы из земли! Чтоб свалить судьбу-недолю, Всю мы волю Напрягли! Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Всю мы волю напрягли! Не собьет нас вражья жалость, Чтоб мы малость, Прилегли. Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Чтоб всхрапнуть мы прилегли! Чтоб враги нас, вялых, шалых, Оплошалых, Взять могли! Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Чтоб нас сонных взять могли! Вражья жалость дышит местью! Кто там — с лестью? Стань вдали! Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Просим честью Стать вдали! С богатырской силой дивной, Коллективной, Не шали! Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Нынче с нами не шали! А не то… Нам скажут: «Хлопцы, Перекопцы, Навали!» Эх-х! Лю-ли, лю-ли, лю-ли! Где очутятся шмели?!
Мы бойцы великой рати!..
Дмитрий Мережковский
Мы бойцы великой рати! Дружно в битву мы пойдем. Не страшась тупых проклятий, Трудный путь ко счастью братии Грудью смелою пробьем! Юность, светлых упований Ты исполнена всегда: Будет много испытаний, Много тяжкого труда. Наши силы молодые Мы должны соединять, Чтоб надежды дорогие, Чтобы веру отстоять. Мы сплотимся нераздельно; Нам вождем сама любовь. Смело в битву!.. Не бесцельно Там прольется наша кровь… И, высоко поднимая Знамя истины святой, Ни пред чем не отступая, Смело ринемся мы в бой! Зло столетнее желанным Торжеством мы сокрушим И на поле ляжем бранном С упованием живым, Что потомки славой гордой Воскресят наш честный труд И по нашим трупам твердо К счастью верному пойдут!.»
К друзьям
Дмитрий Веневитинов
Пусть искатель гордой славы Жертвует покоем ей! Пусть летит он в бой кровавый За толпой богатырей! Но надменными венцами Не прельщен певец лесов: Я счастлив и без венцов С лирой, с верными друзьями. Пусть богатства страсть терзает Алчущих рабов своих! Пусть их златом осыпает, Пусть они из стран чужих С нагруженными судами Волны ярые дробят: Я без золота богат С лирой, с верными друзьями. Пусть веселий рой шумящий За собой толпы влечет! Пусть на их алтарь блестящий Каждый жертву понесет! Не стремлюсь за их толпами — Я без шумных их страстей Весел участью своей С лирой, с верными друзьями.
Москва
Эдуард Багрицкий
Смола и дерево, кирпич и медь Воздвиглись городом, а вкруг, по воле, Объездчик-ветер подымает плеть И хлещет закипающее рожью поле. И крепкою ты встала попадьей, Румяною и жаркою, пуховой, Торгуя иорданскою водой, Прохладным квасом и посконью новой. Колокола, акафисты, посты, Гугнивый плач ты помнила и знала. Недаром же ключами Калиты Ты ситцевый передник обвязала. Купеческая, ражая Москва, — Хмелела ты и на кулачки билась… Тебе в потеху Стеньки голова, Как яблоко скуластое, скатилась. Посты и драки — это ль не судьба… Ты от жары и пота разомлела, Но грянул день — веселая труба Над кирпичом и медью закипела… Не Гришки ли Отрепьева пора, Иль Стенькины ушкуйники запели, Что с вечера до раннего утра В дождливых звездах лебеди звенели; Что на Кремле горластые сычи В туман кричали, сизый и тяжелый, Что медью перекликнулись в ночи Колокола убогого Николы… Расплата наступает за грехи На Красной площади перед толпою: Кружатся ветровые петухи, И царь Додон закрыл глаза рукою… Ярись, Москва… Кричи и брагу пей, Безбожничай — так без конца и края. И дрогнули колокола церквей, Как страшная настала плясовая. И — силой развеселою горда — Ты в пляс пошла раскатом — лесом, лугом. И хлопают в ладоши города, Вокруг тебя рассевшись полукругом. В такой ли час язык остынет мой, Не полыхнет огнем, не запророчит, Когда орлиный посвист за спиной Меня поднять и кинуть в пляску хочет; Когда нога отстукивает лад И волосы вздувает ветер свежий; Когда снует перед глазами плат В твоей руке, протянутый в безбрежье.
Город
Елена Гуро
Пахнет кровью и позором с бойни. Собака бесхвостая прижала осмеянный зад к столбу Тюрьмы правильны и спокойны. Шляпки дамские с цветами в кружевном дымку. Взоры со струпьями, взоры безнадежные Умоляют камни, умоляют палача… Сутолка, трамваи, автомобили Не дают заглянуть в плачущие глаза Проходят, проходят серослучайные Не меняя никогда картонный взор. И сказало грозное и сказало тайное: «Чей-то час приблизился и позор» Красота, красота в вечном трепетании, Творится любовию и творит из мечты. Передает в каждом дыхании Образ поруганной высоты. Так встречайте каждого поэта глумлением! Ударьте его бичом! Чтобы он принял песнь свою, как жертвоприношение, В царстве вашей власти шел с окровавленным лицом! Чтобы в час, когда перед лающей улицей Со щеки его заструилась кровь, Он понял, что в мир мясников и автоматов Он пришел исповедовать — любовь! Чтоб любовь свою, любовь вечную Продавал, как блудница, под насмешки и плевки, — А кругом бы хохотали, хохотали в упоении Облеченные правом убийства добряки! Чтоб когда, все свершив, уже изнемогая, Он падал всем на смех на каменья вполпьяна, — В глазах, под шляпой модной смеющихся не моргая, Отразилась все та же картонная пустота!
Шум и гам в кабаке
Иван Суриков
Шум и гам в кабаке, Люд честной гуляет; Расходился бедняк, Пляшет, припевает: «Эй, вы, — ну, полно спать! Пей вино со мною! Так и быть, уж тряхну Для друзей мошною! Денег, что ль, с нами нет?.. По рублю на брата! У меня сто рублей Каждая заплата! Не беречь же их стать — Наживёшь заботу; Надавали мне их За мою работу. Проживём — наживём: Мышь башку не съела; А кудрями тряхнём — Подавай лишь дела! А помрём — не возьмём Ничего с собою; И без денег дадут Хату под землёю. Эх, ты, — ну, становись На ребро, копейка! Прочь поди, берегись Ты, судьба-злодейка! Иль постой! погоди! Выпьем-ка со мною! Говорят, у тебя Счастье-то слугою. Может быть, молодцу Ты и улыбнёшься; А не то прочь ступай, — Слез ты не дождёшься!»
Однохарактерные образы
Вадим Шершеневич
Спотыкается фитиль керосиновый И сугробом навален чад. Посадить бы весь мир, как сына бы, На колени свои и качать!Шар земной на оси, как на палочке Жарится шашлык. За окошком намазаны галочьей Бутерброд куполов и стволы.Штопором лунного света точно Откупорены пробки окон и домов. Облегченно, как весной чахоточной, Я мокроту сморкаю слов В платок стихов.Я ищу в мозговой реторте Ключ от волчка судьбы, А в ушах площадей мозоли натерли Длинным воем телеграфа столбы.Не хромай же, фитиль керосиновый, Не вались сугробом черный чад! Посадить весь мир как сына бы, На колени к себе и качать.
В Москву
Василий Лебедев-Кумач
Рвет на клочья встречный ветер Паровозный сизый дым. Над полями тает вечер… Хорошо быть молодым!С верхней полки ноги свесив, Шуткой девушек смешить, Коротать дорогу песней, Волноваться и спешить.Пусть туманом даль намокла, Никнет блеклая трава, Ветер свистом лижет стекла. «С-с-скоро крас-с-сная Мос-с-сква!»Едут все кругом учиться, Не вагон, а целый вуз! Светят молодостью лица, Паровоз ворчит и злится И везет, везет в столицу Небывало шумный «груз».Крики, споры, разговоры, Хохот дружный и густой… — Говорю же, это скорый! — Нет, не скорый, а простой! — Стыдно, друг, в путейцы метишь, А с движеньем не знаком! — Ой, как долго!.. Едешь, едешь… — Кто пойдет за кипятком?!— Нет, товарищ, вы, как страус, Не ныряйте под крыло, «Фауст» есть, конечно, «Фауст», Но что было, то прошло!Взять хоть образ Маргариты, Что он сердцу говорит? — Эх, брат, что ни говори ты, Трудно жить без Маргарит…— Слушай, Нинка, ты отстала, Петухом не налетай. О фосфатах ты читала? О коррозии металла Не читала? Почитай!..Позабыв о жарком лете, Мокнет блеклая трава, В стекла бьется скользкий ветер, И вдали туманно светит Необъятная Москва.Паровозный дым, как войлок, Рваным пологом плывет. Точно конь, почуяв стойло, Паровоз усилил ход.Станционные ограды Глухо сдвинулись вокруг… Эй, Москва! Прими, как надо, Молодежные отряды Дружной армии наук!
Ночной патруль
Владимир Луговской
Временем уменьшенный молодости кров — Города Смоленщины, буркалы домов. Пронзительная, звонкая январская луна, Ампирными колонками подперта тишина. Выстрел отдаленный. Кино без стекол «Арс». На площади беленый глиняный Карл Маркс. Слепил его художник, потом в тифу пропал. Звезда из красной жести. Дощатый пьедестал. Звезда из красной жести, лак или крови ржа. В средине серп и молот, лучи острей ножа. И Днепр завороженный, весь ледяной до дна. И ведьмами озябшими зажженная луна. Идет патруль по городу. Округа вся мертва. Шагами тишь распорота — раз-два, раз-два, раз-два. И я иду, и я иду — ремень вошел в плечо. Несу звезду, мою звезду, что светит горячо. Всем людям я звезду несу, пяти материкам. Недвижен Днепр, синеет Днепр — славянская река. И невысоко над Днепром, где стонут провода, Другая блещет хрусталем холодная звезда. Живу, люблю, умру в ночи — все так же будет стлать Она бесстрастные лучи на снежную кровать. Свеча в окне Губкома, из труб не вьется дым. Дорогой незнакомой идти нам, молодым. Идти Россией и Кремлем в неслыханный простор. Идти полночным патрулем — подсумок, штык, затвор. Пойдешь направо — там Колчак, от крови снег рябит. Пойдешь налево — там Берлин, там Либкнехт Карл убит. Убит, лежит он на снегу, кровь залила усы. На мертвой согнутой руке спешат, стучат часы. Дрожат Истории весы. История — стара. Стучат часы, спешат часы. Пора, пора, пора! Звезда из красной жести, дощатый пьедестал. Я пять лучей Коммуны рукой своей достал. Рукой достал, потрогал, на шапку приколол. Глядит товарищ Ленин, облокотись на стол. Горит звезда багровая, судьбу земли тая,— Жестокая и строгая, как молодость моя. Идет патруль по городу — шаги, шаги, шаги. На все четыре стороны — враги, враги, враги. А ветер жжет колени. Звезда горит огнем… Мы здесь, товарищ Ленин. Мы землю повернем!
Другие стихи этого автора
Всего: 107Жизнь
Велимир Хлебников
Росу вишневую меча Ты сушишь волосом волнистым. А здесь из смеха палача Приходит тот, чей смех неистов. То черноглазою гадалкой, Многоглагольная, молчишь, А то хохочущей русалкой На бивне мамонта сидишь. Он умер, подымая бивни, Опять на небе виден Хорс. Его живого знали ливни — Теперь он глыба, он замерз. Здесь скачешь ты, нежна, как зной, Среди ножей, светла, как пламя. Здесь облак выстрелов сквозной, Из мертвых рук упало знамя. Здесь ты поток времен убыстрила, Скороговоркой судит плаха. А здесь кровавой жертвой выстрела Ложится жизни черепаха. Здесь красных лебедей заря Сверкает новыми крылами. Там надпись старого царя Засыпана песками. Здесь скачешь вольной кобылицей По семикрылому пути. Здесь машешь алою столицей, Точно последнее "прости".
Заклятие смехом
Велимир Хлебников
О, рассмейтесь, смехачи! О, засмейтесь, смехачи! Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно, О, засмейтесь усмеяльно! О рассмешищ надсмеяльных — смех усмейных смехачей! О иссмейся рассмеяльно смех надсмейных смеячей! Смейево, Смейево, Усмей, осмей, смешики, смешики, Смеюнчики, смеюнчики. О, рассмейтесь смехачи О, засмейтесь, смехачи!
Кому сказатеньки…
Велимир Хлебников
Кому сказатеньки, Как важно жила барынька? Нет, не важная барыня, А, так сказать, лягушечка: Толста, низка и в сарафане, И дружбу вела большевитую С сосновыми князьями. И зеркальные топила Обозначили следы, Где она весной ступила, Дева ветреной воды.
Вам
Велимир Хлебников
Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?» Боец, боровшийся, не поборов чуму, Пал около дороги круторогий бык, Чтобы невопрошающих — к чему? Узнать дух с радостью владык. Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Пару рассеянно-гордых орлов, Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов. Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий. Я путешествовал по Кавказу И думал о далекой Волге. Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны. С ужасом, в борьбе невольной хорошея, Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа я слагал, Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислял, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила. Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих. И вдруг на веселой площадке, Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим,- Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен: скошен он над плитой и увенчан чалмой. И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой. Среди гольцов, на одинокой поляне, Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят, С раздумьем вечером свиты… Какой, какой тысячекост, Грознокрылат, полуморской, Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской? Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками. И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли — Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли. Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александра» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев С рогом чудесным виден камень. То было более чем случай: Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом О доле нежной, о доле лучшей: Луга топтались их ослом. Здесь лег войною меч Искандров, Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.
Птичка в клетке
Велимир Хлебников
О чем поешь ты, птичка в клетке? О том ли, как попалась в сетку? Как гнездышко ты вила? Как тебя с подружкой клетка разлучила? Или о счастии твоем В милом гнездышке своем? Или как мушек ты ловила И их деткам носила? О свободе ли, лесах, О высоких ли холмах, О лугах ли зеленых, О полях ли просторных? Скучно бедняжке на жердочке сидеть И из оконца на солце глядеть. В солнечные дни ты купаешься, Песней чудной заливаешься, Старое вспоминаешь, Своё горе забываешь, Семечки клюешь, Жадно водичку пьешь.
Чудовище, жилец вершин
Велимир Хлебников
Чудовище — жилец вершин, С ужасным задом, Схватило несшую кувшин, С прелестным взглядом. Она качалась, точно плод, В ветвях косматых рук. Чудовище, урод, Довольно, тешит свой досуг.
Числа
Велимир Хлебников
Я всматриваюсь в вас, о, числа, И вы мне видитесь одетыми в звери, в их шкурах, Рукой опирающимися на вырванные дубы. Вы даруете единство между змееобразным движением Хребта вселенной и пляской коромысла, Вы позволяете понимать века, как быстрого хохота зубы. Мои сейчас вещеобразно разверзлися зеницы Узнать, что будет Я, когда делимое его — единица.
Тризна
Велимир Хлебников
Гол и наг лежит строй трупов, Песни смертные прочли. Полк стоит, глаза потупив, Тень от летчиков в пыли. И когда легла дубрава На конце глухом села, Мы сказали: «Небу слава!»— И сожгли своих тела. Люди мы иль копья рока Все в одной и той руке? Нет, ниц вемы; нет урока, А окопы вдалеке. Тех, кто мертв, собрал кто жив, Кудри мертвых вились русо. На леса тела сложив, Мы свершали тризну русса. Черный дым восходит к небу, Черный, мощный и густой. Мы стоим, свершая требу, Как обряд велит простой. У холмов, у ста озер Много пало тех, кто жили. На суровый, дубовый костер Мы руссов тела положили. И от строгих мертвых тел Дон восходит и Иртыш. Сизый дым, клубясь, летел. Мы стоим, хранили тишь. И когда веков дубрава Озарила черный дым, Стукнув ружьями, направо Повернули сразу мы.
Усадьба ночью, чингисхань
Велимир Хлебников
Усадьба ночью, чингисхань! Шумите, синие березы. Заря ночная, заратустрь! А небо синее, моцарть! И, сумрак облака, будь Гойя! Ты ночью, облако, роопсь! Но смерч улыбок пролетел лишь, Когтями криков хохоча, Тогда я видел палача И озирал ночную, смел, тишь. И вас я вызвал, смелоликих, Вернул утопленниц из рек. «Их незабудка громче крика»,- Ночному парусу изрек. Еще плеснула сутки ось, Идет вечерняя громада. Мне снилась девушка-лосось В волнах ночного водопада. Пусть сосны бурей омамаены И тучи движутся Батыя, Идут слова, молчаний Каины, — И эти падают святые. И тяжкой походкой на каменный бал С дружиною шел голубой Газдрубал.
Тело, кружева изнанка
Велимир Хлебников
Тело — кружева изнанка, Одинока и легка, Ты срываешь спозаранку Колыбели мотылька. _Вся — жизни радуги присуща, Малиновому рту. Кругом осокоревые кущи И всё поет: цвету! _Север, запад, все сторонки Замкнуты суровым садом. Нехотя, но вперегонки Я бегу с тобою рядом. _Черноокой горожанки Косит око боязливо, И вдруг медлительной южанки Руку протянет за сливой. _Ах, юнак молодой, Дай венок тебе надену, Ты забудешь про бой И забудешь измену. _Сядешь ты у ног покорно, Будешь в очи мне глядеть, И моя тебя задорно Будет бить березой ветвь. _Дева, бойся указаний Кремля белого Казани: Стены, битвою пробиты, Ведь негодны для защиты. _Хоть и низок Севастополь, Целый год крепился он. Я стройна, как гордый тополь, Неприступна с всех сторон. _Прямодушнее туркмена Нет на свете никого. Дева милая, измена, Право, право, не того… _С звонким смехом рассыпаясь, Я смирюсь, щадя беднягу. И, бледнея и шатаясь, Я с тобою быстро лягу.
Там, где жили свиристели
Велимир Хлебников
Там, где жили свиристели, Где качались тихо ели, Пролетели, улетели Стая легких времирей. Где шумели тихо ели, Где поюны крик пропели, Пролетели, улетели Стая легких времирей. В беспорядке диком теней, Где, как морок старых дней, Закружились, зазвенели Стая легких времирей. Стая легких времирей! Ты поюнна и вабна, Душу ты пьянишь, как струны, В сердце входишь, как волна! Ну же, звонкие поюны, Славу легких времирей!
Стенал я, любил я, своей называл
Велимир Хлебников
Стенал я, любил я, своей называл Ту, чья невинность в сказку вошла, Ту, что о мне лишь цвела и жила И счастью нас отдала […] Но Крысолов верховный «крыса» вскрикнул И кинулся, лаем залившись, за «крысой» — И вот уже в лапах небога, И зыбятся свечи у гроба.