[I]Вот повести моей конец — И другу посвященье; Певцу ж смиренному венец Будь дружбы одобренье. Вадим мой рос в твоих глазах; Твой вкус был мне учитель; В моих запутанных стихах, Как тайный вождь-хранитель, Он путь мне к цели проложил. Но в пользу ли услуга? Не знаю… Дев я разбудил, Не усыпить бы друга.[/I]
В великом Новграде Вадим Пленял всех красотою, И дерзким мужеством своим, И сердца простотою. Его утеха — по лесам Скитаться за зверями; Ужасный вепрям и волкам Разящими стрелами, В осенний хлад и летний зной Он с верным псом на ловле; Ему постелей — мох лесной, А свод небесный — кровлей.
Уже двадцатая весна Вадимова настала; И, чувства тайного полна, Душа в нем унывала. «Чего искать? В каких странах? К чему стремить желанье?» Но все — и тишина в лесах, И быстрых вод журчанье, И дня меняющийся вид На облаке небесном, Все, все Вадиму говорит О чем-то неизвестном.
Однажды, ловлей утомлен, Близ Волхова на бреге Он погрузился в легкий сон… Струи в свободном беге Шумели, по корням древес, С плесканьем разливаясь; Душой весны был полон лес; Листочки, развиваясь, Дышали жизнью молодой; Все благовонно было… И солнце с тверди голубой К холмам уж нисходило.
И к утру видит сон Вадим: Одеян ризой белой, Предстал чудесный муж пред ним — Во взоре луч веселой, Лик важный светел, стан высок, На сединах блистанье, В руке серебряный звонок, На персях крест в сиянье; Он шел, как будто бы летел, И, осенив перстами, Благовестящими воззрел На юношу очами.
«Вадим, желанное вдали; Верь небу; жди смиренно; Все изменяет на земли, А небо неизменно; Стремись, я провожатый твой!» Сказал — и в то ж мгновенье В дали явилось голубой Прелестное виденье: Младая дева, лик закрыт Завесою туманной, И на главе ее лежит Венок благоуханной.
Вздыхая жалобно, рукой Манило привиденье Идти Вадима за собой… И юноша в смятенье К ней, сердцем вспыхнув, полетел… Но вдруг… призра́к сокрылся, Вдали звонок один гремел, И бледный луч светился; И вместе с девою пропал Старик в одежде белой… Вадим проснулся: день сиял, А в вышине… звенело.
Он смотрит в даль на светлый юг: Там ясно все и чисто; Оттоль через обширный луг Струею серебристой Катился Волхов; небеса Сливались там с землею; Туда, за холмы, за леса, Мчал облака толпою Летучий, вешний ветерок… Смятенный, в ожиданье, Он смотрит, слушает… звонок Умолк — и всё в молчанье.
Три сряду утра тот же сон; Душа его в волненье. «О что же ты, — взывает он, — Прекрасное явленье? Куда зовешь, волшебный глас? Кто ты, пришлец священный? Ах! где она? Увижу ль вас? И сердцу откровенный Предел откроется ль очам?..» Но тщетно он очами Летит к далеким небесам… Туман под небесами.
И целый мир его мечтой Пред ним одушевился. Восток ли свежею красой Денницы золотился — Ему являлся там покров На образе прелестном. Дышал ли запахом цветов — В нем скорбь о неизвестном, Стремленье в даль, любви тоска, Томление разлуки; И в каждом шуме ветерка Звонка призывны звуки.
И он, не властный победить Могущего стремленья, К отцу и к матери просить Идет благословенья. «Куда (печальная в слезах Сказала матерь сыну)? В чужих испытывать странах Неверную судьбину? Постой; на родине твоей Дом отчий безопасный; Здесь сладостна любовь друзей; Здесь девицы прекрасны».
«Увы! желанного здесь нет; Спокой себя, родная; Меня от вас в далекий свет Ведет рука святая. И не задремлет ни на час Хранитель постоянный. Но где он? Чей я слышал глас? Кто вождь сей безымянный? Куда ведет? Какой стезей? Не знаю — и напрасен В незнанье страх… жив спутник мой; Путь веры безопасен».
Надев на сына крест златой, Ответствует родная: «Прости, да будет над тобой Его любовь святая!» Снимает со стены отец Свои доспехи ратны: «Прости, вот меч мой кладенец, Мой щит и шлем булатный». Сын в землю матери, отцу; Целует образ; плачет; Конь борзый подведен к крыльцу; Он сел — он крикнул — скачет…
И пыльный по дороге след Подня́л конь быстроногой; Но вот уже и следу нет; И пыль слилась с дорогой… Вздохнул отец; со вздохом мать Пошла в свою светлицу; Ей долго ночь в слезах встречать, В слезах встречать денницу; Перед Владычицей зажгла С молитвою лампаду: Чтобы ему покров была, Чтоб ей дала отраду.
Вот на распутии Вадим. Весь мир неизмеримый Ему открыт; за ним, пред ним Поля необозримы; В чужбине он; в желанный край Неведома дорога. «Что ж медлишь? Верь — не выбирай; Вперед, во имя Бога; Куда и как привесть меня, То вождь мой знает боле». Так он подумал — и коня Пустил бежать по воле.
И добрый конь как будто сам Свою дорогу знает; Он все на юг; он по полям Путь новый пробивает; Поток ли встретит — и в поток, Лишь только пена прыщет. Ко рву ль примчится — разом скок, Лишь только воздух свищет. Заглох ли лес — с ним широка Дорога в чаще леса; Утес ли крут — он седока Стрелой на круть утеса.
Бегут за днями дни; Вадим Все дале; конь послушный Не устает; и всюду им В пути прием радушный: Ко граду ль случай заведет, К селу ль, к лачужке ль дымной — Везде пришельцу у ворот Привет гостеприимной; Везде заботливо дают Хлеб-соль на подкрепленье, На темну ночь святой приют, На путь благословенье.
Когда ж застигнет мрак ночной В лесу, иль в поле чистом, — Наш витязь, щит под головой, Спит на ковре росистом Благоуханной муравы; Над ним катясь, сияют Ночные звезды; вкруг главы Младые сны летают; И конь, не дремля, сторожит; И к стороне той, мнится, И зверь опасный не бежит И змей приползть боится.
И дни бегут — весна прошла, И соловьи отпели, И липа в рощах зацвела, И нивы пожелтели. Вадим все дале; уж пред ним Широкий Днепр сияет; Он едет берегом крутым, И взор его летает С высот по злачным берегам: Здесь видит луг цветущий, Там златоверхий город, там Близ вод рыбачьи кущи.
Однажды — вечер знойный рдел На небе; лес дремучий Сквозь пламень зарева синел, И громовые тучи, Вслед за багровою луной, С востока поднимались, И яркой молнии змеей В их недре извивались — Вадим въезжает в темный лес; Там все в тени молчало; Лишь трепетание древес Грозу предвозвещало.
И дичь являлася кругом; Чуть небеса сквозь сени Светили гаснущим лучом; И дерева, как тени, Мелькали в бездне темноты С разверстыми ветвями. Вадим вперед — хрустят кусты Под конскими ногами; Везде плетень из сучьев им Дорогу задвигает… Но их мечом крушит Вадим, Конь грудью разрывает.
И едет он уж целый час; Вдруг — жалобные крики; То нежный и молящий глас, То яростный и дикий. Зажглась в нем кровь; на вопли он Сквозь чащу ве́твей рвется; Конь пышет, лес трещит, и стон Все ближе раздается; И вдруг под ним в дичи глухой, Как будто из тумана, Чуть освещенная луной, Открылася поляна.
И что ж у витязя в глазах? Шумя между кустами, С медвежьей кожей на плечах, С дубиной за плечами, Огромный великан бежит И на руках могучих Красавицу младую мчит; Она в слезах горючих, То силится бороться с ним, То скорбно во́пит к Богу… «Стой!» — крикнул хищнику Вадим И заслонил дорогу.
Ни слова тот на грозну речь; Как бешеный отпрянул, Сорвал дубину с крепких плеч, Взмахнул, в Вадима грянул, И очи вспыхнули, как жар… Конь легкий отшатнулся, В корнистый дуб пришел удар, И дуб, треща, погнулся; Вадим всей силою меча Ударил в исполина — Рука отпала от плеча, И в прах легла дубина.
И хищник, рухнув, захрипел Под конскими ногами; Рванулся встать; оцепенел И стих, грозя очами; И смерть молчаньем заперла Уста, вопить отверзты; И, роя землю, замерла Рука, разинув персты. Спешит к похищенной Вадим; Она, как лист, дрожала И, севши на коня за ним, В слезах к нему припала.
«Скажи мне, девица, кто ты? Кто буйный оскорбитель Твоей девичьей красоты? И где твоя обитель?» — «Князь Киевский родитель мой; Град Киев недалеко; Проедем скоро лес густой, Увидим брег высокой: Под брегом тем кипят, шумят В скалах струи Днепровы, На бреге том и Киев-град, Озолоченны кроны;
Я там дни мирные вела, Не знаяся с кручиной, И в старости отцу была Утехою единой. Не в добрый час литовский князь, Враг церкви православной, Меня узрел и, распалясь Душою зверонравной, Послал к нам в Киев-град гонца, Чтоб, тайною рукою Меня похитив у отца, Умчал в Литву с собою.
Он скрылся на Днепре-реке В лесном уединенье, От Киева невдалеке; О дерзком замышленье Никто и сонный не мечтал; Губитель не встречался В лесу ни с кем; как волк, он ждал Добычи — и дождался. Я нынче раннею порой В луг вышла, полевые Сбирать цветки; пошли со мной Подружки молодые.
Мы ро́су брали на цветах, Росою умывались, И рвали ягоды в кустах, И громко окликались. Уж солнце жгло с полунебес; Я шла одна; кустами Вилась дорожка; темный лес Чернел перед глазами. Вдруг шум… смотрю… злодей за мной; Страх подкосил мне ноги; Он сильною меня рукой Схватил — и в лес с дороги.
Ах! что б в удел досталось мне, Что было бы со мною, Когда б не ты? В чужой стране Изныла б сиротою. От милых ближних вдалеке Живет ли сердцу радость? И в безутешной бы тоске Моя увяла младость; И с горем дряхлый мой отец Повлекся бы ко гробу… Но слабость защитил Творец, Сразил Всевышний злобу».
Меж тем с поляны в гущину Въезжает витязь; тучи, Толпясь, заволокли луну; Стал душен лес дремучий… Гроза сбиралась; меж листов Дождь крупный пробивался, И шум тяжелых облаков С их ропотом мешался… Вдруг вихорь набежал на лес И взрыл дерев вершины, И загорелися небес Кипящие пучины.
И все взревело… дождь рекой; Гром страшный, треск за треском; И шум воды, и вихря вой; И поминутным блеском Воспламеняющийся лес; И встречу, справа, слева Ряды валящихся древес; Конь рвется; в страхе дева; И, заслонив ее щитом, Вадим смятенный ищет, Где б приютиться… но кругом Все дичь, и буря свищет.
И вдруг уж нет дороги им; Стена из камней мшистых; Гром мчался по бокам крутым; В расселинах лесистых Спираясь, вихорь бушевал, И молнии горели, И в бездне бури груды скал Сверкали и гремели. Вадим назад… но вдруг удар! Ель, треснув, запылала; По ветвям пробежал пожар, Окрестность заблистала.
И в зареве открылась им Пещера под скалою. Спешит к убежищу Вадим; Заботливой рукою Он снял сопутницу с коня, Сложил с рамен кольчугу, Зажег костер и близ огня, Взяв на руки подругу, На броню сел. Дымясь, сверкал В костре огонь трескучий; Поверх пещеры гром летал, И бунтовали тучи.
И, прислонив к груди своей Вадим княжну младую, Из золотых ее кудрей Жал влагу дождевую; И, к персям девственным уста Прижав, их грел дыханьем; И в них вливалась теплота; И с тихим трепетаньем Они касалися устам; И девица молчала; И, к юноши прильнув плечам, Рука ее пылала.
Лазурны очи опустя, В объятиях Вадима Она, как тихое дитя, Лежала недвижима; И что с невинною душой Сбылось — не постигала; Лишь сердце билось, и порой, Вся вспыхнув, трепетала; Лишь пламень гаснущий сиял Сквозь тень ресниц склоненных, И вздох невольный вылетал Из уст воспламененных.
А витязь?.. Что с его душой?.. Увы! сих взоров сладость, Сих чистых, под его рукой Горящих персей младость, И мягкий шелк кудрей густых, По раменам разлитых, И свежий блеск ланит младых, И уст полуоткрытых Палящий жар, и тихий глас, И милое смятенье, И ночи та́инственный час, И вкруг уединенье —
Всё чувства разжигало в нем… О власть очарованья! Уже, исполнены огнем Кипящего лобзанья, На девственных ее устах Его уста горели, И жарче розы на щеках Дрожащей девы рдели; И всё… но вдруг смутился он, И в радостном волненьи Затрепетал… знакомый звон Раздался в отдаленьи.
И долго, жалобно звенел Он в бездне поднебесной; И кто-то, чудилось, летел, Незримой, но известной; И взор, исполненный тоской, Мелькал сквозь покрывало; И под воздушной пеленой Печальное вздыхало… Но вдруг сильней потрясся лес, И небо зашумело… Вадим взглянул — призра́к исчез; А в вышине… звенело.
И вслед за милою мечтой Душа его стремится; Уже, подернувшись золой, Едва-едва курится В костре огонь; на небесах Нет туч, не слышно рева; Небрежно на его руках, Припав к ним грудью, дева Младенческий вкушает сон И тихо, тихо дышит; И близок уж рассвет; а он Не видит и не слышит.
Стал веять свежий ветерок, Взошла звезда денницы, И обагрянился восток, И пробудились птицы; Копытом топнув, конь заржал; Вадим очнулся — ясно Все было вкруг; но сон смыкал Глаза княжны прекрасной; К ней тихо прикоснулся он; Вздохнув, она одела Власами грудь сквозь тонкий сон, Взглянула — покраснела.
И витязь в шлеме и броне Из-под скалы с княжною Выходит. Солнце в вышине Горело; под горою, Сияя, пену расстилал По камням Днепр широкий; И лес кругом благоухал; И благовест далекий Был слышен. На коня Вадим, Перекрестясь, садится; Княжна по-прежнему за ним; И конь по брегу мчится.
Вдруг путь широкий меж древес: Их чаща раздалася, И в голубой дали небес, Как звездочка, зажглася Глава Печерская с крестом. Конь скачет быстрым скоком; Уж в граде он; уж пред дворцом; И видят: на высоком Крыльце Великий князь стоит; В очах его кручина; Перед крыльцом народ кипит, И строится дружина.
И смелых вызывает он В погоню за княжною И избавителю свой трон Сулит с ее рукою. Но топот слышен в тишине; Густая пыль клубится; И видят, с девой на коне Красивый всадник мчится. Народ отхлынул, как волна; Дружина расступилась; И на руках отца княжна При кликах очутилась.
Обняв Вадима, князь сказал: «Я не нарушу слова; В тебе Господь мне сына дал Заменою родного. Я стар: будь хилых старца дней Опорой и усладой; А смелой доблести твоей Будь дочь моя наградой. Когда ж наступит мой конец, Тогда мою державу И светлый княжеский венец Наследуй в честь и славу».
И громко, громко раздалось Дружины восклицанье; И зашумело, полилось По граду ликованье; Богатый пир на весь народ; Весь город изукрашен; Кипит в заздравных кружках мед, Столы трещат от брашен; Поют певцы; колокола Гудят, не умолкая; И от огней потешных мгла Зарделася ночная.
Веселье всем; один Вадим Не весел — мысль далёко. Сердечной думою томим, Безмолвен, одинокой, Ни песням, ни приветам он Не внемлет равнодушный; Он ступит шаг — и слышит звон; Подымет взор — воздушный Призра́к летает перед ним В знакомом покрывале; Приклонит слух — твердят: «Вадим, Не забывайся, дале!»
Идет к Днепровым берегам Он тихими шагами И, смутен, взор склонил к водам… Небесная с звездами Была в них твердь отражена; Вдали, против заката, Всходила полная луна; Вадим глядит… меж злата Осыпанных луною волн Как будто бы чернеет, В зыбях ныряя, легкий челн, За ним струя белеет.
Глядит Вадим… челнок плывет… Натянуто ветрило; Но без гребца весло гребет; Без кормщика кормило; Вадим к нему… к Вадиму он… Садится… чёлн помчало… И вдруг… как будто с юга звон; И вдруг… все замолчало… Плывет челнок; Вадим глядит; Сверкая, волны плещут; Лесистый брег назад бежит; Ночные звезды блещут.
Быстрей, быстрей в реке волна; Челнок быстрей, быстрее; Светлее на небо луна; На бреге лес темнее. И дале, дале… все кругом Молчит… как великаны, Скалы нагнулись над Днепром; И, черен, сквозь туманы Глядится в реку тихий лес С утесистой стремнины; И уж луна почти небес Дошла до половины.
Сидит, задумавшись, Вадим; Вдруг… что-то пролетело; И облачко луну, как дым Невидимый, одело; Луна померкла; по волнам, По тихим сеням леса, По брегу, по крутым скалам Раскинулась завеса; Шатнул ветрилом ветерок, И руль зашевелился, Ко брегу повернул челнок, Доплыл, остановился.
Вадим на брег; от брега чёлн; Ветрило заиграло; И вдруг вдали, с зыбями волн Смешавшись, все пропало. В недоумении Вадим; Кругом скалы, как тучи; Безмолвен, дик, необозрим, По камням бор дремучий С реки до брега вышины Восходит; всё в молчанье... И тускло падает луны На мглу вершин сиянье.
И тихо по скалам крутым, Влекомый тайной силой, Наверх взбирается Вадим. Он смотрит — все уныло; Как трупы, сосны под травой Обрушенные тлеют; На сучьях мох висит седой; Разинувшись, чернеют Расселины дуплистых пней, И в них глазами блещет Сова, иль чешуями змей, Ворочаясь, трепещет.
И, мнится, жизни в той стране От века не бывало; Как бы с созданья в мертвом сне Древа, и не смущало Их сна ничто: ни ветерка Перед денницей шёпот, Ни легкий шорох мотылька, Ни вепря тяжкий топот. Уже Вадим на вышине; Вдруг бор редеет темный; Раздвинулся… и при луне Явился холм огромный.
И на вершине древний храм; Блестящими крестами Увенчаны главы, к дверям Тяжелыми винтами Огромный пригвожден затвор; Вкруг храма переходы, Столбы, обрушенный забор, Растреснутые своды Трапезы, келий ряд пустых, И всюду по колени Полынь, и длинные от них По скату холма тени.
Вадим подходит: невдали Могильный виден камень, Крест наклонился до земли, И легкий, бледный пламень, Как свечка, теплится над ним; И ворон, птица ночи, На нем, как призрак, недвижим Сидит, унылы очи Вперив на месяц. Вдруг, крылом Взмахнув, он пробудился, Взвился… и на небе пустом, Трикраты крикнув, скрылся.
Объял Вадима тайный страх; Глядит в недоуменье — И дивное тогда в глазах Вадимовых явленье: Он видит, некто приподнял Иссохшими руками Могильный камень, бледен встал, Туманными очами Блеснул, возвел их к небесам, Как будто бы моляся, Пошел, стучаться начал в храм… Но дверь не отперлася.
Вздохнув, повлекся дале он, И тихий под стопами Был слышен шум, и долго, стон Пуская, меж стенами, Между обломками столбов, Как бледный дым, мелькала Бредуща тень… вдруг меж кустов Вдали она пропала. Там, бором покровен, утес Вздымался, крут и страшен, И при луне из-за древес Являлись кровы башен.
Вадим туда: уединен На груде скал мохнатых, Над черным бором, обнесен Оградой стен зубчатых, Стоит там замок, тих, как сна Безмолвное жилище, И вся окрест его страна Угрюма, как кладбище; И башни по углам стоят, Как призраки седые, И сгромоздилися у врат Скалы сторожевые.
Душа Вадимова полна Смятенным ожиданьем — И светит сумрачным луна Сквозь облако сияньем. Но вдруг… слетел с луны туман, И бор засеребрился, И замок весь, как великан, Над бором осветился; И от востока ветерок Подул передрассветный, И чу!.. из-за стены звонок Послышался приветный.
И что ж он видит? По стене Как тень уединенна, С восточной к западной стране, Туманным облеченна Покровом, девица идет; Навстречу к ней другая; И та, приближась, подает Ей руку и, вздыхая, Путь одинокий вдоль стены На запад продолжает; Другая ж, к замку с вышины Спустившись, исчезает.
И за идущею вослед Вадим летит очами; Уж, ясен, молодой рассвет Встает меж облаками; Уж загорается восток… Она все дале, дале; И тихо ранний ветерок Играет в покрывале; Идет — глаза опущены, Глава на грудь склонилась — Пришла на поворот стены; Поворотилась; скрылась.
Стоит, как вкопанный, Вадим; Душа в нем замирает: Как будто лик свой перед ним Судьба разоблачает. Бледнее тусклая луна; Светлей восток багровый; И озаряется стена, И ярко блещут кроны; К восточной обратясь стране, Ждет витязь… вдруг вспылала В нем кровь… глядит… там на стене Идущая предстала.
Идет; на темный смотрит бор; Как будто ждет в волненье; Как бы чего-то ищет взор В пустынном отдаленье… Вдруг солнце в пламени лучей На крае неба стало… И витязь в блеске перед ней! Как облак, покрывало Слетело с юного чела — Их встретилися взоры; И пала от ворот скала, И раздались их створы.
Стремится на ограду он; Идет она с ограды; Сошлись… о вещий, верный сон! О час святой награды! Свершилось! все — и ранних лет Прекрасные желанья, И озаряющие свет Младой души мечтанья, И все, чего мы здесь не зрим, Что вере лишь открыто, — Все вдруг явилось перед ним, В единый образ слито!
Глядят на небо, слезы льют, Восторгом слов лишенны… И вдруг из терема идут К ним девы пробужденны: Как звезды, блещут очеса; На ясных лицах радость, И искупления краса, И новой жизни младость. О сладкий воскресенья час! Им мнилось: мир рождался! Вдруг… звучно благовеста глас В тиши небес раздался.
И что ж? Храм Божий отворен; Там слышится моленье; Они туда: храм освещен; В кадильницах куренье; Перед Угодником горит, Как в древни дни, лампада, И благодатное бежит Сияние от взгляда; И некто, светел, в алтаре Простерт перед потиром, И возглашается горе́ Хвала незримым клиром.
Молясь, с подругой стал Вадим Пред царскими дверями, И вдруг… святой налой пред ним; Главы их под венцами; В руках их свечи зажжены; И кольца обручальны На персты их возложены; И слышен гимн венчальный… И вдруг… все тихо! гимн молчит; Безмолвны своды храма; Один лишь, та́инствен, блестит Алтарь средь фимиама.
И в сем молчаньи кто-то к ним Приветный подлетает, Их кличет именем родным, Их нежно отзывает… Куда же?.. о священный вид! Могила перед ними; И в ней спокойно; дерн покрыт Цветами молодыми; И дышит ветерок окрест, Как дух бесплотный вея; И обвивает светлый крест Прекрасная лилея.
Они упали ниц в слезах; Их сердце вести ждало, И трепетом священный прах Могилы вопрошало… И было все для них ответ: И холм помолоделый, И луга обновленный цвет, И бег реки веселый, И воскрешенны древеса С вершинами живыми, И, как бессмертье, небеса Спокойные над ними…
Промчались веки вслед векам… Где замок? где обитель? Где чудом освященный храм?.. Все скрылось… лишь, хранитель Давно минувшго, живет На прахе их преданье. Есть место… там игривых вод Пленительно сверканье; Там вечно зелен пышный лес; Там сладок ветра шёпот, И с тихим говором древес Волны слиянный ропот.
На месте оном — так гласит Правдивое преданье — Был пепел инокинь сокрыт: В посте и покаянье При гробе грешника-отца Они кончины ждали И примиренного Творца В молитвах прославляли… И улетела к небесам С земли их жизнь святая, Как улетает фимиам С кадил, благоухая.
На месте оном — в светлый час Земли преображенья — Когда, послышав утра глас, С звездою пробужденья, Востока ангел в тишине На край небес взлетает И по туманной вышине Зарю распростирает, Когда и холм, и луг, и лес — Все оживленным зрится И пред святилищем небес, Как жертва, все дымится, —
Бывают тайны чудеса, Невиданные взором: Отшельниц слышны голоса; Горе́ хвалебным хором Поют; сквозь занавес зари Блистает крест; слиянны Из света зрятся алтари; И, яркими венчанны Звездами, девы предстоят С молитвой их святыне, И серафимов тьмы кипят В пылающей пучине.
Похожие по настроению
Вадим
Александр Сергеевич Пушкин
Свод неба мраком обложился; В волнах Варяжских лунный луч, Сверкая меж вечерних туч, Столпом неровным отразился. Качаясь, лебедь на волне Заснул, и всё кругом почило; Но вот по темной глубине Стремится белое ветрило, И блещет пена при луне; Летит испуганная птица, Услыша близкий шум весла. Чей это парус? Чья десница Его во мраке напрягла? Их двое. На весло нагбенный, Один, смиренный житель волн, Гребет и к югу правит челн; Другой, как волхвом пораженный; Стоит недвижим; на брега Глаза вперив, не молвит слова, И через челн его нога Перешагнуть уже готова. Плывут… «Причаливай, старик! К утесу правь» — и в волны вмиг Прыгнул пловец нетерпеливый И берегов уже достиг. Меж тем, рукой неторопливой Другой ветрило опустив, Свой челн к утесу пригоняет, К подошвам двух союзных ив Узлом надежным укрепляет, И входит медленной стопой На берег дикой и крутой. Кремень звучит, и пламя вскоре Далеко осветило море. Суровый край! Громады скал На берегу стоят угрюмом; Об них мятежный бьется вал И пена плещет; сосны с шумом Качают старые главы Над зыбкой пеленой пучины; Кругом ни цвета, ни травы, Песок да мох; скалы, стремнины, Везде хранят клеймо громов И след потоков истощенных, И тлеют кости — пир волков В расселинах окровавленных. К огню заботливый старик Простер немеющие руки. Приметы долголетной муки, Согбенны кости, тощий лик, На коем время углубляло Свои последние следы, Одежда, обувь — всё являло В нем дикость, нужду и труды. Но кто же тот? Блистает младость. В его лице; как вешний цвет Прекрасен он; но, мнится, радость Его не знала с детских лет; В глазах потупленных кручина; На нем одежда славянина И на бедре славянский меч. Славян вот очи голубые, Вот их и волосы златые, Волнами падшие до плеч… Косматым рубищем одетый, Огнем живительным согретый, Старик забылся крепким сном. Но юноша, на перси руки Задумчиво сложив крестом, Сидит с нахмуренным челом… Уста невнятны шепчут звуки. Предмет великий, роковой Немые чувства в нем объемлет, Он в мыслях видит край иной, Он тайному призыву внемлет... Проходит ночь, огонь погас, Остыл и пепел; вод пучина Белеет; близок утра час; Нисходит сон на славянина. Видал он дальные страны, По суше, по морю носился, Во дни былые, дни войны, На западе, на юге бился, Деля добычу и труды С суровым племенем Одена, И перед ним врагов ряды Бежали, как морская пена В час бури к черным берегам. Внимал он радостным хвалам И арфам скальдов исступленных, В жилище сильных пировал И очи дев иноплеменных Красою чуждой привлекал. Но сладкий сон не переносит Теперь героя в край чужой, В поля, где мчится бурный бой, Где меч главы героев косит; Не видит он знакомых скал Кириаландии печальной, Ни Альбиона, где искал Кровавых сеч и славы дальной; Ему не снится шум валов; Он позабыл морские битвы, И пламя яркое костров, И трубный звук, и лай ловитвы; Другие грезы и мечты Волнуют сердце славянина: Перед ним славянская дружина; Он узнает ее щиты, Он снова простирает руки Товарищам минувших лет, Забытым в долги дни разлуки, Которых уж и в мире нет… Он видит Новгород великий, Знакомый терем с давних пор; Но тын оброс крапивой дикой, Обвиты окна повиликой, В траве заглох широкий двор. Он быстро храмин опустелых Проходит молчаливый ряд, Все мертво... нет гостей веселых, Застольны чаши не гремят. И вот высокая светлица... В нем сердце бьется: «Здесь иль нет Любовь очей, душа девица, Цветет ли здесь мой милый цвет, Найду ль ее?» — и с этим словом Он входит; что же? страшный вид! В достеле хладной, под покровом Девица мертвая лежит. В нем замер дух и взволновался. Покров приподымает он, Глядит: она! — и слабый стон Сквозь тяжкий сон его раздался... Она... она... ее черты; На персях рану обнажает. «Она погибла, — восклицает, — Кто мог?..» — и слышит голос: «Ты...» Меж тем привычные заботы Средь усладительной дремоты Тревожат душу старика: Во сне он парус развивает, Плывет по воле ветерка, Его тихонько увлекает К заливу светлая река, И рыба сонная впадает В тяжелый невод старика; Всё тихо: море почивает, Но туча виснет; дальный гром Над звучной бездною грохочет, И вот пучина под челном Кипит, подъемлется, клокочет; Напрасно к верным берегам Несчастный возвратиться хочет, Челнок трещит и — пополам! Рыбак идет на дно морское, И, пробудясь, трепещет он, Глядит окрест: брега в покое, На полусветлый небосклон Восходит утро золотое; С дерев, с утесистых вершин, Навстречу радостной денницы, Щебеча, полетели птицы И рассвело…— но славянин Еще на мшистом камне дремлет, Пылает гневом гордый лик, И сонный движется язык. Со стоном камень он объемлет... Тихонько юношу старик Ногой толкает осторожной — И улетает призрак ложный С его главы, он восстает И, видя солнечный восход, Прощаясь, старику седому Со златом руку подает. «Чу, — молвил, — к берегу родному Попутный ветр тебя зовет, Спеши — теперь тиха пучина, Ступай, а я — мне путь иной». Старик с веселою душой Благословляет славянина: «Да сохранят тебя Перун, Родитель бури, царь полнощный, И Световид, и Ладо мощный; Будь здрав до гроба, долго юн, Да встретит юная супруга Тебя в веселье и слезах, Да выпьешь мед из чаши друга, А недруга низринешь в прах». Потом со скал он к челну сходит И влажный узел развязал. Надулся парус, побежал. Но старец долго глаз не сводит С крутых прибрежистых вершин, Венчанных темными лесами, Куда уж быстрыми шагами Сокрылся юный славянин.
Дамон (Первая редакция эклоги «Дориза»)
Александр Петрович Сумароков
Еще густая тень хрустально небо крыла, Еще прекрасная Аврора не всходила, Корабль покоился на якоре в водах, И земледелец был в сне крепком по трудах, Сатиры по горам лесов не пребегали, И нимфы у речных потоков почивали, Как вдруг восстал злой ветр и воды возмущалг Сердитый вал морской долины потоплял, Гром страшно возгремел, и молнии сверкали, Дожди из грозных туч озера проливали, Сокрыли небеса и звезды, и луну, Лев в лес бежал густой, а кит во глубину, Орел под хворостом от страха укрывался. Подобно и Дамон сей бури испужался, Когда ужасен всей природе был сей час, А он без шалаша свою скотину пас. Дамон не знал, куда от беспокойства деться, Бежал найти шалаш, обсохнуть и согреться. Всех ближе шалашей шалаш пастушки был, Котору он пред тем недавно полюбил, Котора и в него влюбилася подобно. Хоть сердце поступью к нему казалось злобно, Она таила то, что чувствовал в ней дух, Но дерзновенный вшел в шалаш ея пастух. Однако, как тогда погода ни мутилась, Прекрасная его от сна не пробудилась, И, лежа в шалаше на мягкой мураве, Что с вечера она имела в голове, То видит и во сне: ей кажется, милует, Кто въяве в оный час, горя, ее целует. Сей дерзостью ей сон еще приятней был. Дамон ей истину с мечтой соединил, Но ясная мечта с минуту только длилась, Излишества ея пастушка устрашилась И пробудилася. Пастушка говорит: «Зачем приходишь ты туда, где девка спит?» Но привидением толь нежно утомилась, Что за проступок сей не очень рассердилась. То видючи, Дамон надежно отвечал, Что он, ее любя, в вину такую впал, И, часть сея вины на бурю возлагая, «Взгляни, — просил ее, — взгляни в луга, драгая, И зри потоки вод пролившихся дождей! Меня загнали ветр и гром к красе твоей, Дожди из грозных туч вод море проливали, И молнии от всех сторон в меня сверкали. Не гневайся, восстань, и выглянь за порог! Увидишь ты сама, какой лиется ток». Она по сих словах смотреть потоков встала, А, что целована, ему не вспоминала, И ничего она о том не говорит, Но кровь ея, но кровь бунтует и горит, Дамона от себя обратно посылает, А, чтоб он побыл с ней, сама того желает. Не может утаить любви ея притвор, И шлет Дамона вон и входит в разговор, Ни слова из речей его не примечает, А на вопрос его другое отвечает. Дамон, прощения в вине своей прося И извинение любезной принося, Разжжен ея красой, себя позабывает И в новую вину, забывшися, впадает. «Ах! сжалься, — говорит, но говорит то вслух, — Ах! сжалься надо мной и успокой мой дух, Молвь мне «люблю», или отбей мне мысль печальну И окончай живот за страсть сию нахальну! Я больше уж не мог в молчании гореть, Люби, иль от своих рук дай мне умереть». — «О чем мне говоришь толь громко ты, толь смело! Дамон, опомнися! Какое это дело, — Она ему на то сказала во слезах, — И вспомни, в каковых с тобою я местах! Или беды мои, Дамон, тебе игрушки? Не очень далеко отсель мои подружки, Пожалуй, не вопи! Или ты лютый зверь? Ну, если кто из них услышит то теперь И посмотреть придет, что стало с их подружкой? Застанет пастуха в ночи с младой пастушкой. Какой ея глазам с тобой явлю я вид, И, ах, какой тогда ты сделаешь мне стыд! Не прилагай следов ко мне ты громким гласом И, что быть хочешь мил, скажи иным мне часом. Я часто прихожу к реке в шалаш пустой, Я часто прихожу в березник сей густой И тамо от жаров в полудни отдыхаю. Под сею иногда горой в бору бываю И там ищу грибов, под дубом на реке, Который там стоит от паства вдалеке, Я и вчера была, там место уедненно, Ты можешь зреть меня и тамо несумненно. В пристойно ль место ты склонять меня зашел? Такой ли объявлять любовь ты час нашел!» Дамон ответствовал на нежные те пени, Перед любезной став своею на колени, Целуя руки ей, прияв тишайший глас: «Способно место здесь к любви, способен час, И если сердце мне твое не будет злобно, То всё нам, что ни есть, любезная, способно. Пастушки, чаю, спят, избавясь бури злой, Господствует опять в часы свои покой, Уж на небе туч нет, опять сияют звезды, И птицы стерегут свои без страха гнезды, Орел своих птенцов под крыльями согрел, И воробей к своим яичкам прилетел; Блеяния овец ни в чьем не слышно стаде, И всё, что есть, в своей покоится отраде». Что делать ей? Дамон идти не хочет прочь… Возводит к небу взор: «О ночь, о темна ночь, Усугубляй свой мрак, мой разум отступает, И скрой мое лицо! -вздыхаючи, вещает.- Дамон! Мучитель мой! Я мню, что и шалаш Смеется, зря меня и слыша голос наш. Чтоб глас не слышен был, шумите вы, о рощи, И возвратись нас скрыть, о темность полунощи!» Ей мнилось, что о них весть паством понеслась, И мнилось, что тогда под ней земля тряслась. Не знаючи любви, «люблю» сказать не смеет, Но, молвив, множество забав она имеет, Которы чувствует взаимно и Дамон. Сбылся, пастушка, твой, сбылся приятный сон. По сем из волн морских Аврора выступала И спящих в рощах нимф, играя, возбуждала, Зефир по камышкам на ключевых водах Журчал и нежился в пологих берегах. Леса, поля, луга сияньем освещались, И горы вдалеке Авророй озлащались. Восстали пастухи, пришел трудов их час, И был издалека свирельный слышен глас. Пастушка с пастухом любезным разлучалась, Но как в последний раз она поцеловалась И по веселостях ввела его в печаль, Сказала: «Коль тебе со мной расстаться жаль, Приди ты под вечер ко мне под дуб там дальный, И успокой, Дамон, теперь свой дух печальный, А между тем меня на памяти имей И не забудь, мой свет, горячности моей».
Василий Теркин
Александр Твардовский
[B]1. От автора[/B] На войне, в пыли походной, В летний зной и в холода, Лучше нет простой, природной Из колодца, из пруда, Из трубы водопроводной, Из копытного следа, Из реки, какой угодной, Из ручья, из-подо льда,- Лучше нет воды холодной, Лишь вода была б — вода. На войне, в быту суровом, В трудной жизни боевой, На снегу, под хвойным кровом, На стоянке полевой,- Лучше нет простой, здоровой, Доброй пищи фронтовой. Важно только, чтобы повар Был бы повар — парень свой; Чтобы числился недаром, Чтоб подчас не спал ночей,- Лишь была б она с наваром Да была бы с пылу, с жару — Подобрей, погорячей; Чтоб идти в любую драку, Силу чувствуя в плечах, Бодрость чувствуя. Однако Дело тут не только в щах. Жить без пищи можно сутки, Можно больше, но порой На войне одной минутки Не прожить без прибаутки, Шутки самой немудрой. Не прожить, как без махорки, От бомбежки до другой Без хорошей поговорки Или присказки какой,- Без тебя, Василий Теркин, Вася Теркин — мой герой. А всего иного пуще Не прожить наверняка — Без чего? Без правды сущей, Правды, прямо в душу бьющей, Да была б она погуще, Как бы ни была горька. Что ж еще?.. И все, пожалуй. Словом, книга про бойца Без начала, без конца. Почему так — без начала? Потому, что сроку мало Начинать ее сначала. Почему же без конца? Просто жалко молодца. С первых дней годины горькой, В тяжкий час земли родной Не шутя, Василий Теркин, Подружились мы с тобой, Я забыть того не вправе, Чем твоей обязан славе, Чем и где помог ты мне. Делу время, час забаве, Дорог Теркин на войне. Как же вдруг тебя покину? Старой дружбы верен счет. Словом, книгу с середины И начнем. А там пойдет. [B]2. На привале[/B] — Дельный, что и говорить, Был старик тот самый, Что придумал суп варить На колесах прямо. Суп — во-первых. Во-вторых, Кашу в норме прочной. Нет, старик он был старик Чуткий — это точно. Слышь, подкинь еще одну Ложечку такую, Я вторую, брат, войну На веку воюю. Оцени, добавь чуток. Покосился повар: «Ничего себе едок — Парень этот новый». Ложку лишнюю кладет, Молвит несердито: — Вам бы, знаете, во флот С вашим аппетитом. Тот: — Спасибо. Я как раз Не бывал во флоте. Мне бы лучше, вроде вас, Поваром в пехоте.— И, усевшись под сосной, Кашу ест, сутулясь. «Свой?» — бойцы между собой,— «Свой!» — переглянулись. И уже, пригревшись, спал Крепко полк усталый. В первом взводе сон пропал, Вопреки уставу. Привалясь к стволу сосны, Не щадя махорки, На войне насчет войны Вел беседу Теркин. — Вам, ребята, с серединки Начинать. А я скажу: Я не первые ботинки Без починки здесь ношу. Вот вы прибыли на место, Ружья в руки — и воюй. А кому из вас известно, Что такое сабантуй? — Сабантуй — какой-то праздник? Или что там — сабантуй? — Сабантуй бывает разный, А не знаешь — не толкуй. Вот под первою бомбежкой Полежишь с охоты в лежку, Жив остался — не горюй: Это — малый сабантуй. Отдышись, покушай плотно, Закури и в ус не дуй. Хуже, брат, как минометный Вдруг начнется сабантуй. Тот проймет тебя поглубже,— Землю-матушку целуй. Но имей в виду, голубчик, Это — средний сабантуй. Сабантуй — тебе наука, Враг лютует — сам лютуй. Но совсем иная штука Это — главный сабантуй. Парень смолкнул на минуту, Чтоб прочистить мундштучок, Словно исподволь кому-то Подмигнул: держись, дружок... — Вот ты вышел спозаранку, Глянул — в пот тебя и в дрожь: Прут немецких тыща танков... — Тыща танков? Ну, брат, врешь. — А с чего мне врать, дружище? Рассуди — какой расчет? — Но зачем же сразу — тыща? — Хорошо. Пускай пятьсот. — Ну, пятьсот. Скажи по чести, Не пугай, как старых баб. — Ладно. Что там триста, двести — Повстречай один хотя б... — Что ж, в газетке лозунг точен: Не беги в кусты да в хлеб. Танк — он с виду грозен очень, А на деле глух и слеп. — То-то слеп. Лежишь в канаве, А на сердце маята: Вдруг как сослепу задавит,- Ведь не видит ни черта. Повторить согласен снова: Что не знаешь — не толкуй. Сабантуй — одно лишь слово — Сабантуй!.. Но сабантуй Может в голову ударить, Или попросту, в башку. Вот у нас один был парень... Дайте, что ли, табачку. Балагуру смотрят в рот, Слово ловят жадно. Хорошо, когда кто врет Весело и складно. В стороне лесной, глухой, При лихой погоде, Хорошо, как есть такой Парень на походе. И несмело у него Просят: — Ну-ка, на ночь Расскажи еще чего, Василий Иваныч... Ночь глуха, земля сыра. Чуть костер дымится. — Нет, ребята, спать пора, Начинай стелиться. К рукаву припав лицом, На пригретом взгорке Меж товарищей бойцов Лег Василий Теркин. Тяжела, мокра шинель, Дождь работал добрый. Крыша — небо, хата — ель, Корни жмут под ребра. Но не видно, чтобы он Удручен был этим, Чтобы сон ему не в сон Где-нибудь на свете. Вот он полы подтянул, Укрывая спину, Чью-то тещу помянул, Печку и перину. И приник к земле сырой, Одолен истомой, И лежит он, мой герой, Спит себе, как дома. Спит — хоть голоден, хоть сыт, Хоть один, хоть в куче. Спать за прежний недосып, Спать в запас научен. И едва ль герою снится Всякой ночью тяжкий сон: Как от западной границы Отступал к востоку он; Как прошел он, Вася Теркин, Из запаса рядовой, В просоленной гимнастерке Сотни верст земли родной. До чего земля большая, Величайшая земля. И была б она чужая, Чья-нибудь, а то — своя. Спит герой, храпит — и точка. Принимает все, как есть. Ну, своя — так это ж точно. Ну, война — так я же здесь. Спит, забыв о трудном лете. Сон, забота, не бунтуй. Может, завтра на рассвете Будет новый сабантуй. Спят бойцы, как сон застал, Под сосною впокат. Часовые на постах Мокнут одиноко. Зги не видно. Ночь вокруг. И бойцу взгрустнется. Только что-то вспомнит вдруг, Вспомнит, усмехнется. И как будто сон пропал, Смех прогнал зевоту. — Хорошо, что он попал, Теркин, в нашу роту. __ Теркин — кто же он такой? Скажем откровенно: Просто парень сам собой Он обыкновенный. Впрочем, парень хоть куда. Парень в этом роде В каждой роте есть всегда, Да и в каждом взводе. И чтоб знали, чем силен, Скажем откровенно: Красотою наделен Не был он отменной. Не высок, не то чтоб мал, Но герой — героем. На Карельском воевал — За рекой Сестрою. И не знаем почему,- Спрашивать не стали,- Почему тогда ему Не дали медали. С этой темы повернем, Скажем для порядка: Может, в списке наградном Вышла опечатка. Не гляди, что на груди, А гляди, что впереди! В строй с июня, в бой с июля, Снова Теркин на войне. — Видно, бомба или пуля Не нашлась еще по мне. Был в бою задет осколком, Зажило — и столько толку. Трижды был я окружен, Трижды — вот он!— вышел вон. И хоть было беспокойно — Оставался невредим Под огнем косым, трехслойным, Под навесным и прямым. И не раз в пути привычном, У дорог, в пыли колонн, Был рассеян я частично, А частично истреблен... Но, однако, Жив вояка, К кухне — с места, с места — в бой. Курит, ест и пьет со смаком На позиции любой. Как ни трудно, как ни худо — Не сдавай, вперед гляди, Это присказка покуда, Сказка будет впереди. [B]3. Перед боем[/B] — Доложу хотя бы вкратце, Как пришлось нам в счет войны С тыла к фронту пробираться С той, с немецкой стороны. Как с немецкой, с той зарецкой Стороны, как говорят, Вслед за властью за советской, Вслед за фронтом шел наш брат. Шел наш брат, худой, голодный, Потерявший связь и часть, Шел поротно и повзводно, И компанией свободной, И один, как перст, подчас. Полем шел, лесною кромкой, Избегая лишних глаз, Подходил к селу в потемках, И служил ему котомкой Боевой противогаз. Шел он, серый, бородатый, И, цепляясь за порог, Заходил в любую хату, Словно чем-то виноватый Перед ней. А что он мог! И по горькой той привычке, Как в пути велела честь, Он просил сперва водички, А потом просил поесть. Тетка — где ж она откажет? Хоть какой, а все ж ты свой. Ничего тебе не скажет, Только всхлипнет над тобой, Только молвит, провожая: — Воротиться дай вам бог... То была печаль большая, Как брели мы на восток. Шли худые, шли босые В неизвестные края. Что там, где она, Россия, По какой рубеж своя! Шли, однако. Шел и я... Я дорогою постылой Пробирался не один. Человек нас десять было, Был у нас и командир. Из бойцов. Мужчина дельный, Местность эту знал вокруг. Я ж, как более идейный, Был там как бы политрук. Шли бойцы за нами следом, Покидая пленный край. Я одну политбеседу Повторял: — Не унывай. Не зарвемся, так прорвемся, Будем живы — не помрем. Срок придет, назад вернемся, Что отдали — все вернем. Самого б меня спросили, Ровно столько знал и я, Что там, где она, Россия, По какой рубеж своя? Командир шагал угрюмо, Тоже, исподволь смотрю, Что-то он все думал, думал... — Брось ты думать,— говорю. Говорю ему душевно. Он в ответ и молвит вдруг: — По пути моя деревня. Как ты мыслишь, политрук? Что ответить? Как я мыслю? Вижу, парень прячет взгляд, Сам поник, усы обвисли. Ну, а чем он виноват, Что деревня по дороге, Что душа заныла в нем? Тут какой бы ни был строгий, А сказал бы ты: «Зайдем...» Встрепенулся ясный сокол, Бросил думать, начал петь. Впереди идет далеко, Оторвался — не поспеть. А пришли туда мы поздно, И задами, коноплей, Осторожный и серьезный, Вел он всех к себе домой. Вот как было с нашим братом, Что попал домой с войны: Заходи в родную хату, Пробираясь вдоль стены. Знай вперед, что толку мало От родимого угла, Что война и тут ступала, Впереди тебя прошла, Что тебе своей побывкой Не порадовать жену: Забежал, поспал урывком, Догоняй опять войну... Вот хозяин сел, разулся, Руку правую — на стол, Будто с мельницы вернулся, С поля к ужину пришел. Будто так, а все иначе... — Ну, жена, топи-ка печь, Всем довольствием горячим Мне команду обеспечь. Дети спят. Жена хлопочет, В горький, грустный праздник свой, Как ни мало этой ночи, А и та — не ей одной. Расторопными руками Жарит, варит поскорей, Полотенца с петухами Достает, как для гостей. Напоила, накормила, Уложила на покой, Да с такой заботой милой, С доброй ласкою такой, Словно мы иной порою Завернули в этот дом, Словно были мы герои, И не малые притом. Сам хозяин, старший воин, Что сидел среди гостей, Вряд ли был когда доволен Так хозяйкою своей. Вряд ли всей она ухваткой Хоть когда-нибудь была, Как при этой встрече краткой, Так родна и так мила. И болел он, парень честный, Понимал, отец семьи, На кого в плену безвестном Покидал жену с детьми... Кончив сборы, разговоры, Улеглись бойцы в дому. Лег хозяин. Но не скоро Подошла она к нему. Тихо звякала посудой, Что-то шила при огне. А хозяин ждет оттуда, Из угла. Неловко мне. Все товарищи уснули, А меня не гнет ко сну. Дай-ка лучше в карауле На крылечке прикорну. Взял шинель, да, по присловью, Смастерил себе постель, Что под низ, и в изголовье, И наверх,- и все — шинель. Эх, суконная, казенная, Военная шинель,— У костра в лесу прожженная, Отменная шинель. Знаменитая, пробитая В бою огнем врага Да своей рукой зашитая,- Кому не дорога! Упадешь ли, как подкошенный, Пораненный наш брат, На шинели той поношенной Снесут тебя в санбат. А убьют — так тело мертвое Твое с другими в ряд Той шинелкою потертою Укроют — спи, солдат! Спи, солдат, при жизни краткой Ни в дороге, ни в дому Не пришлось поспать порядком Ни с женой, ни одному... На крыльцо хозяин вышел, Той мне ночи не забыть. — Ты чего? — А я дровишек Для хозяйки нарубить. Вот не спится человеку, Словно дома — на войне. Зашагал на дровосеку, Рубит хворост при луне. Тюк да тюк. До света рубит. Коротка солдату ночь. Знать, жену жалеет, любит, Да не знает, чем помочь. Рубит, рубит. На рассвете Покидает дом боец. А под свет проснулись дети, Поглядят — пришел отец, Поглядят — бойцы чужие, Ружья разные, ремни. И ребята, как большие, Словно поняли они. И заплакали ребята. И подумать было тут: Может, нынче в эту хату Немцы с ружьями войдут... И доныне плач тот детский В ранний час лихого дня С той немецкой, с той зарецкой Стороны зовет меня. Я б мечтал не ради славы Перед утром боевым, Я б желал на берег правый, Бой пройдя, вступить живым. И скажу я без утайки, Приведись мне там идти, Я хотел бы к той хозяйке Постучаться по пути. Попросить воды напиться — Не затем, чтоб сесть за стол, А затем, чтоб поклониться Доброй женщине простой. Про хозяина ли спросит,- «Полагаю — жив, здоров». Взять топор, шинелку сбросить, Нарубить хозяйке дров. Потому — хозяин-барин Ничего нам не сказал? Может, нынче землю парит, За которую стоял... Впрочем, что там думать, братцы. Надо немца бить спешить. Вот и все, что Теркин вкратце Вам имеет доложить. [B]4. Переправа[/B] Переправа, переправа! Берег левый, берег правый, Снег шершавый, кромка льда... Кому память, кому слава, Кому темная вода,- Ни приметы, ни следа. Ночью, первым из колонны, Обломав у края лед, Погрузился на понтоны Первый взвод. Погрузился, оттолкнулся И пошел. Второй за ним. Приготовился, пригнулся Третий следом за вторым. Как плоты, пошли понтоны, Громыхнул один, другой Басовым, железным тоном, Точно крыша под ногой. И плывут бойцы куда-то, Притаив штыки в тени. И совсем свои ребята Сразу — будто не они, Сразу будто не похожи На своих, на тех ребят: Как-то все дружней и строже, Как-то все тебе дороже И родней, чем час назад. Поглядеть — и впрямь — ребята! Как, по правде, желторот, Холостой ли он, женатый, Этот стриженый народ. Но уже идут ребята, На войне живут бойцы, Как когда-нибудь в двадцатом Их товарищи — отцы. Тем путем идут суровым, Что и двести лет назад Проходил с ружьем кремневым Русский труженик-солдат. Мимо их висков вихрастых, Возле их мальчишьих глаз Смерть в бою свистела часто И минет ли в этот раз? Налегли, гребут, потея, Управляются с шестом. А вода ревет правее — Под подорванным мостом. Вот уже на середине Их относит и кружит... А вода ревет в теснине, Жухлый лед в куски крошит, Меж погнутых балок фермы Бьется в пене и в пыли... А уж первый взвод, наверно, Достает шестом земли. Позади шумит протока, И кругом — чужая ночь. И уже он так далеко, Что ни крикнуть, ни помочь. И чернеет там зубчатый, За холодною чертой, Неподступный, непочатый Лес над черною водой. Переправа, переправа! Берег правый, как стена... Этой ночи след кровавый В море вынесла волна. Было так: из тьмы глубокой, Огненный взметнув клинок, Луч прожектора протоку Пересек наискосок. И столбом поставил воду Вдруг снаряд. Понтоны — в ряд. Густо было там народу — Наших стриженых ребят... И увиделось впервые, Не забудется оно: Люди теплые, живые Шли на дно, на дно, на дно... Под огнем неразбериха — Где свои, где кто, где связь? Только вскоре стало тихо,— Переправа сорвалась. И покамест неизвестно, Кто там робкий, кто герой, Кто там парень расчудесный, А наверно, был такой. Переправа, переправа... Темень, холод. Ночь как год. Но вцепился в берег правый, Там остался первый взвод. И о нем молчат ребята В боевом родном кругу, Словно чем-то виноваты, Кто на левом берегу. Не видать конца ночлегу. За ночь грудою взялась Пополам со льдом и снегом Перемешанная грязь. И усталая с похода, Что б там ни было,- жива, Дремлет, скорчившись, пехота, Сунув руки в рукава. Дремлет, скорчившись, пехота, И в лесу, в ночи глухой Сапогами пахнет, потом, Мерзлой хвоей и махрой. Чутко дышит берег этот Вместе с теми, что на том Под обрывом ждут рассвета, Греют землю животом,- Ждут рассвета, ждут подмоги, Духом падать не хотят. Ночь проходит, нет дороги Ни вперед и ни назад... А быть может, там с полночи Порошит снежок им в очи, И уже давно Он не тает в их глазницах И пыльцой лежит на лицах — Мертвым все равно. Стужи, холода не слышат, Смерть за смертью не страшна, Хоть еще паек им пишет Первой роты старшина. Старшина паек им пишет, А по почте полевой Не быстрей идут, не тише Письма старые домой, Что еще ребята сами На привале при огне Где-нибудь в лесу писали Друг у друга на спине... Из Рязани, из Казани, Из Сибири, из Москвы — Спят бойцы. Свое сказали И уже навек правы. И тверда, как камень, груда, Где застыли их следы... Может — так, а может — чудо? Хоть бы знак какой оттуда, И беда б за полбеды. Долги ночи, жестки зори В ноябре — к зиме седой. Два бойца сидят в дозоре Над холодною водой. То ли снится, то ли мнится, Показалось что невесть, То ли иней на ресницах, То ли вправду что-то есть? Видят — маленькая точка Показалась вдалеке: То ли чурка, то ли бочка Проплывает по реке? — Нет, не чурка и не бочка — Просто глазу маята. — Не пловец ли одиночка? — Шутишь, брат. Вода не та! Да, вода... Помыслить страшно. Даже рыбам холодна. — Не из наших ли вчерашних Поднялся какой со дна?.. Оба разом присмирели. И сказал один боец: — Нет, он выплыл бы в шинели, С полной выкладкой, мертвец. Оба здорово продрогли, Как бы ни было,- впервой. Подошел сержант с биноклем. Присмотрелся: нет, живой. — Нет, живой. Без гимнастерки. — А не фриц? Не к нам ли в тыл? — Нет. А может, это Теркин?— Кто-то робко пошутил. — Стой, ребята, не соваться, Толку нет спускать понтон. — Разрешите попытаться? — Что пытаться! — Братцы,- он! И, у заберегов корку Ледяную обломав, Он как он, Василий Теркин, Встал живой,— добрался вплавь. Гладкий, голый, как из бани, Встал, шатаясь тяжело. Ни зубами, ни губами Не работает — свело. Подхватили, обвязали, Дали валенки с ноги. Пригрозили, приказали — Можешь, нет ли, а беги. Под горой, в штабной избушке, Парня тотчас на кровать Положили для просушки, Стали спиртом растирать. Растирали, растирали... Вдруг он молвит, как во сне: — Доктор, доктор, а нельзя ли Изнутри погреться мне, Чтоб не все на кожу тратить? Дали стопку — начал жить, Приподнялся на кровати: — Разрешите доложить. Взвод на правом берегу Жив-здоров назло врагу! Лейтенант всего лишь просит Огоньку туда подбросить. А уж следом за огнем Встанем, ноги разомнем. Что там есть, перекалечим, Переправу обеспечим... Доложил по форме, словно Тотчас плыть ему назад. — Молодец! — сказал полковник.— Молодец! Спасибо, брат. И с улыбкою неробкой Говорит тогда боец: — А еще нельзя ли стопку, Потому как молодец? Посмотрел полковник строго, Покосился на бойца. — Молодец, а будет много — Сразу две. — Так два ж конца... Переправа, переправа! Пушки бьют в кромешной мгле. Бой идет святой и правый. Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле. [B]5. О войне[/B] — Разрешите доложить Коротко и просто: Я большой охотник жить Лет до девяноста. А война — про все забудь И пенять не вправе. Собирался в дальний путь, Дан приказ: «Отставить!» Грянул год, пришел черед, Нынче мы в ответе За Россию, за народ И за все на свете. От Ивана до Фомы, Мертвые ль, живые, Все мы вместе — это мы, Тот народ, Россия. И поскольку это мы, То скажу вам, братцы, Нам из этой кутерьмы Некуда податься. Тут не скажешь: я — не я, Ничего не знаю, Не докажешь, что твоя Нынче хата с краю. Не велик тебе расчет Думать в одиночку. Бомба — дура. Попадет Сдуру прямо в точку. На войне себя забудь, Помни честь, однако, Рвись до дела — грудь на грудь, Драка — значит, драка. И признать не премину, Дам свою оценку. Тут не то, что в старину,— Стенкою на стенку. Тут не то, что на кулак: Поглядим, чей дюже,- Я сказал бы даже так: Тут гораздо хуже... Ну, да что о том судить,- Ясно все до точки. Надо, братцы, немца бить, Не давать отсрочки. Раз война — про все забудь И пенять не вправе, Собирался в долгий путь, Дан приказ: «Отставить!» Сколько жил — на том конец, От хлопот свободен. И тогда ты — тот боец, Что для боя годен. И пойдешь в огонь любой, Выполнишь задачу. И глядишь — еще живой Будешь сам в придачу. А застигнет смертный час, Значит, номер вышел. В рифму что-нибудь про нас После нас напишут. Пусть приврут хоть во сто крат, Мы к тому готовы, Лишь бы дети, говорят, Были бы здоровы... [B]6. Теркин ранен[/B] На могилы, рвы, канавы, На клубки колючки ржавой, На поля, холмы — дырявой, Изувеченной земли, На болотный лес корявый, На кусты — снега легли. И густой поземкой белой Ветер поле заволок. Вьюга в трубах обгорелых Загудела у дорог. И в снегах непроходимых Эти мирные края В эту памятную зиму Орудийным пахли дымом, Не людским дымком жилья. И в лесах, на мерзлой груде По землянкам без огней, Возле танков и орудий И простуженных коней На войне встречали люди Долгий счет ночей и дней. И лихой, нещадной стужи Не бранили, как ни зла: Лишь бы немцу было хуже, О себе ли речь там шла! И желал наш добрый парень: Пусть померзнет немец-барин, Немец-барин не привык, Русский стерпит — он мужик. Шумным хлопом рукавичным, Топотней по целине Спозаранку день обычный Начинался на войне. Чуть вился дымок несмелый, Оживал костер с трудом, В закоптелый бак гремела Из ведра вода со льдом. Утомленные ночлегом, Шли бойцы из всех берлог Греться бегом, мыться снегом, Снегом жестким, как песок. А потом — гуськом по стежке, Соблюдая свой черед, Котелки забрав и ложки, К кухням шел за взводом взвод. Суп досыта, чай до пота,— Жизнь как жизнь. И опять война — работа: — Становись! _ Вслед за ротой на опушку Теркин движется с катушкой, Разворачивает снасть,- Приказали делать связь. Рота головы пригнула. Снег чернеет от огня. Теркин крутит: — Тула, Тула! Тула, слышишь ты меня? Подмигнув бойцам украдкой: Мол, у нас да не пойдет,- Дунул в трубку для порядку, Командиру подает. Командиру все в привычку,- Голос в горсточку, как спичку Трубку книзу, лег бочком, Чтоб поземкой не задуло. Все в порядке. — Тула, Тула, Помогите огоньком... Не расскажешь, не опишешь, Что за жизнь, когда в бою За чужим огнем расслышишь Артиллерию свою. Воздух круто завивая, С недалекой огневой Ахнет, ахнет полковая, Запоет над головой. А с позиций отдаленных, Сразу будто бы не в лад, Ухнет вдруг дивизионной Доброй матушки снаряд. И пойдет, пойдет на славу, Как из горна, жаром дуть, С воем, с визгом шепелявым Расчищать пехоте путь, Бить, ломать и жечь в окружку. Деревушка?- Деревушку. Дом — так дом. Блиндаж — блиндаж. Врешь, не высидишь — отдашь! А еще остался кто там, Запорошенный песком? Погоди, встает пехота, Дай достать тебя штыком. Вслед за ротою стрелковой Теркин дальше тянет провод. Взвод — за валом огневым, Теркин с ходу — вслед за взводом, Топит провод, точно в воду, Жив-здоров и невредим. Вдруг из кустиков корявых, Взрытых, вспаханных кругом,- Чох!- снаряд за вспышкой ржавой. Теркин тотчас в снег — ничком. Вдался вглубь, лежит — не дышит, Сам не знает: жив, убит? Всей спиной, всей кожей слышит, Как снаряд в снегу шипит... Хвост овечий — сердце бьется. Расстается с телом дух. «Что ж он, черт, лежит — не рвется, Ждать мне больше недосуг». Приподнялся — глянул косо. Он почти у самых ног — Гладкий, круглый, тупоносый, И над ним — сырой дымок. Сколько б душ рванул на выброс Вот такой дурак слепой Неизвестного калибра — С поросенка на убой. Оглянулся воровато, Подивился — смех и грех: Все кругом лежат ребята, Закопавшись носом в снег. Теркин встал, такой ли ухарь, Отряхнулся, принял вид: — Хватит, хлопцы, землю нюхать, Не годится,- говорит. Сам стоит с воронкой рядом И у хлопцев на виду, Обратясь к тому снаряду, Справил малую нужду... Видит Теркин погребушку - Не оттуда ль пушка бьет? Передал бойцам катушку: — Вы — вперед. А я — в обход. С ходу двинул в дверь гранатой. Спрыгнул вниз, пропал в дыму. — Офицеры и солдаты, Выходи по одному!.. Тишина. Полоска света. Что там дальше — поглядим. Никого, похоже, нету. Никого. И я один. Гул разрывов, словно в бочке, Отдается в глубине. Дело дрянь: другие точки Бьют по занятой. По мне. Бьют неплохо, спору нету. Добрым словом помяни Хоть за то, что погреб этот Прочно сделали они. Прочно сделали, надежно — Тут не то что воевать, Тут, ребята, чай пить можно, Стенгазету выпускать. Осмотрелся, точно в хате: Печка теплая в углу, Вдоль стены идут полати, Банки, склянки на полу. Непривычный, непохожий Дух обжитого жилья: Табаку, одежи, кожи И солдатского белья. Снова сунутся? Ну что же, В обороне нынче — я... На прицеле вход и выход, Две гранаты под рукой. Смолк огонь. И стало тихо. И идут — один, другой... Теркин, стой. Дыши ровнее. Теркин, ближе подпусти. Теркин, целься. Бей вернее, Теркин. Сердце, не части. Рассказать бы вам, ребята, Хоть не верь глазам своим, Как немецкого солдата В двух шагах видал живым. Подходил он в чем-то белом, Наклонившись от огня, И как будто дело делал: Шел ко мне — убить меня. В этот ровик, точно с печки, Стал спускаться на заду... Теркин, друг, не дай осечки. Пропадешь,- имей в виду. За секунду до разрыва, Знать, хотел подать пример: Прямо в ровик спрыгнул живо В полушубке офицер. И поднялся незадетый, Цельный. Ждем за косяком. Офицер — из пистолета, Теркин — в мягкое — штыком. Сам присел, присел тихонько. Повело его легонько. Тронул правое плечо. Ранен. Мокро. Горячо. И рукой коснулся пола: Кровь,— чужая иль своя? Тут как даст вблизи тяжелый, Аж подвинулась земля! Вслед за ним другой ударил, И темнее стало вдруг. «Это — наши,— понял парень,— Наши бьют,- теперь каюк». Оглушенный тяжким гулом, Теркин никнет головой. Тула, Тула, что ж ты, Тула, Тут же свой боец живой. Он сидит за стенкой дзота, Кровь течет, рукав набряк. Тула, Тула, неохота Помирать ему вот так. На полу в холодной яме Неохота нипочем Гибнуть с мокрыми ногами, Со своим больным плечом. Жалко жизни той, приманки, Малость хочется пожить, Хоть погреться на лежанке, Хоть портянки просушить... Теркин сник. Тоска согнула. Тула, Тула... Что ж ты, Тула? Тула, Тула. Это ж я... Тула... Родина моя!.. _ А тем часом издалека, Глухо, как из-под земли, Ровный, дружный, тяжкий рокот Надвигался, рос. С востока Танки шли. Низкогрудый, плоскодонный, Отягченный сам собой, С пушкой, в душу наведенной, Страшен танк, идущий в бой. А за грохотом и громом, За броней стальной сидят, По местам сидят, как дома, Трое-четверо знакомых Наших стриженых ребят. И пускай в бою впервые, Но ребята — свет пройди. Ловят в щели смотровые Кромку поля впереди. Видят — вздыбился разбитый, Развороченный накат. Крепко бито. Цель накрыта. Ну, а вдруг как там сидят! Может быть, притих до срока У орудия расчет? Развернись машина боком — Бронебойным припечет. Или немец с автоматом, Лезть наружу не дурак, Там следит за нашим братом, Выжидает. Как не так. Двое вслед за командиром Вниз — с гранатой — вдоль стены. Тишина.— Углы темны... — Хлопцы, занята квартира,— Слышат вдруг из глубины. Не обман, не вражьи шутки, Голос вправдашний, родной: — Пособите. Вот уж сутки Точка данная за мной... В темноте, в углу каморки, На полу боец в крови. Кто такой? Но смолкнул Теркин, Как там хочешь, так зови. Он лежит с лицом землистым, Не моргнет, хоть глаз коли. В самый срок его танкисты Подобрали, повезли. Шла машина в снежной дымке, Ехал Теркин без дорог. И держал его в обнимку Хлопец — башенный стрелок. Укрывал своей одежей, Грел дыханьем. Не беда, Что в глаза его, быть может, Не увидит никогда... Свет пройди,- нигде не сыщешь, Не случалось видеть мне Дружбы той святей и чище, Что бывает на войне. [B]7. О награде[/B] — Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, Так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль. На медаль. И то не к спеху. Вот закончили б войну, Вот бы в отпуск я приехал На родную сторону. Буду ль жив еще?- Едва ли. Тут воюй, а не гадай. Но скажу насчет медали: Мне ее тогда подай. Обеспечь, раз я достоин. И понять вы все должны: Дело самое простое — Человек пришел с войны. Вот пришел я с полустанка В свой родимый сельсовет. Я пришел, а тут гулянка. Нет гулянки? Ладно, нет. Я в другой колхоз и в третий — Вся округа на виду. Где-нибудь я в сельсовете На гулянку попаду. И, явившись на вечерку, Хоть не гордый человек, Я б не стал курить махорку, А достал бы я «Казбек». И сидел бы я, ребята, Там как раз, друзья мои, Где мальцом под лавку прятал Ноги босые свои. И дымил бы папиросой, Угощал бы всех вокруг. И на всякие вопросы Отвечал бы я не вдруг. — Как, мол, что?— Бывало всяко. — Трудно все же?— Как когда. — Много раз ходил в атаку? — Да, случалось иногда. И девчонки на вечерке Позабыли б всех ребят, Только слушали б девчонки, Как ремни на мне скрипят. И шутил бы я со всеми, И была б меж них одна... И медаль на это время Мне, друзья, вот так нужна! Ждет девчонка, хоть не мучай, Слова, взгляда твоего... — Но, позволь, на этот случай Орден тоже ничего? Вот сидишь ты на вечерке, И девчонка — самый цвет. — Нет,— сказал Василий Теркин И вздохнул. И снова: — Нет. Нет, ребята. Что там орден. Не загадывая вдаль, Я ж сказал, что я не гордый, Я согласен на медаль. _ Теркин, Теркин, добрый малый, Что тут смех, а что печаль. Загадал ты, друг, немало, Загадал далеко вдаль. Были листья, стали почки, Почки стали вновь листвой. А не носит писем почта В край родной смоленский твой. Где девчонки, где вечерки? Где родимый сельсовет? Знаешь сам, Василий Теркин, Что туда дороги нет. Нет дороги, нету права Побывать в родном селе. Страшный бой идет, кровавый, Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле. [B]8. Гармонь[/B] По дороге прифронтовой, Запоясан, как в строю, Шел боец в шинели новой, Догонял свой полк стрелковый, Роту первую свою. Шел легко и даже браво По причине по такой, Что махал своею правой, Как и левою рукой. Отлежался. Да к тому же Щелкал по лесу мороз, Защемлял в пути все туже, Подгонял, под мышки нес. Вдруг — сигнал за поворотом, Дверцу выбросил шофер, Тормозит: — Садись, пехота, Щеки снегом бы натер. Далеко ль? — На фронт обратно, Руку вылечил. — Понятно. Не герой? — Покамест нет. — Доставай тогда кисет. Курят, едут. Гроб — дорога. Меж сугробами — туннель. Чуть ли что, свернешь немного, Как свернул — снимай шинель. — Хорошо — как есть лопата. — Хорошо, а то беда. — Хорошо — свои ребята. — Хорошо, да как когда. Грузовик гремит трехтонный, Вдруг колонна впереди. Будь ты пеший или конный, А с машиной — стой и жди. С толком пользуйся стоянкой. Разговор — не разговор. Наклонился над баранкой,— Смолк шофер, Заснул шофер. Сколько суток полусонных, Сколько верст в пурге слепой На дорогах занесенных Он оставил за собой... От глухой лесной опушки До невидимой реки — Встали танки, кухни, пушки, Тягачи, грузовики, Легковые — криво, косо. В ряд, не в ряд, вперед-назад, Гусеницы и колеса На снегу еще визжат. На просторе ветер резок, Зол мороз вблизи железа, Дует в душу, входит в грудь — Не дотронься как-нибудь. — Вот беда: во всей колонне Завалящей нет гармони, А мороз — ни стать, ни сесть... Снял перчатки, трет ладони, Слышит вдруг: — Гармонь-то есть. Уминая снег зернистый, Впеременку — пляс не пляс — Возле танка два танкиста Греют ноги про запас. — У кого гармонь, ребята? — Да она-то здесь, браток... — Оглянулся виновато На водителя стрелок. — Так сыграть бы на дорожку? — Да сыграть — оно не вред. — В чем же дело? Чья гармошка? — Чья была, того, брат, нет... И сказал уже водитель Вместо друга своего: — Командир наш был любитель... Схоронили мы его. — Так... — С неловкою улыбкой Поглядел боец вокруг, Словно он кого ошибкой, Нехотя обидел вдруг. Поясняет осторожно, Чтоб на том покончить речь: — Я считал, сыграть-то можно, Думал, что ж ее беречь. А стрелок: — Вот в этой башне Он сидел в бою вчерашнем... Трое — были мы друзья. — Да нельзя так уж нельзя. Я ведь сам понять умею, Я вторую, брат, войну... И ранение имею, И контузию одну. И опять же — посудите — Может, завтра — с места в бой... — Знаешь что,— сказал водитель, Ну, сыграй ты, шут с тобой. Только взял боец трехрядку, Сразу видно — гармонист. Для началу, для порядку Кинул пальцы сверху вниз. Позабытый деревенский Вдруг завел, глаза закрыв, Стороны родной смоленской Грустный памятный мотив, И от той гармошки старой, Что осталась сиротой, Как-то вдруг теплее стало На дороге фронтовой. От машин заиндевелых Шел народ, как на огонь. И кому какое дело, Кто играет, чья гармонь. Только двое тех танкистов, Тот водитель и стрелок, Все глядят на гармониста — Словно что-то невдомек. Что-то чудится ребятам, В снежной крутится пыли. Будто виделись когда-то, Словно где-то подвезли... И, сменивши пальцы быстро, Он, как будто на заказ, Здесь повел о трех танкистах, Трех товарищах рассказ. Не про них ли слово в слово, Не о том ли песня вся. И потупились сурово В шлемах кожаных друзья. А боец зовет куда-то, Далеко, легко ведет. — Ах, какой вы все, ребята, Молодой еще народ. Я не то еще сказал бы,— Про себя поберегу. Я не так еще сыграл бы,— Жаль, что лучше не могу. Я забылся на минутку, Заигрался на ходу, И давайте я на шутку Это все переведу. Обогреться, потолкаться К гармонисту все идут. Обступают. — Стойте, братцы, Дайте на руки подуть. — Отморозил парень пальцы,— Надо помощь скорую. — Знаешь, брось ты эти вальсы, Дай-ка ту, которую... И опять долой перчатку, Оглянулся молодцом И как будто ту трехрядку Повернул другим концом. И забыто — не забыто, Да не время вспоминать, Где и кто лежит убитый И кому еще лежать. И кому траву живому На земле топтать потом, До жены прийти, до дому,— Где жена и где тот дом? Плясуны на пару пара С места кинулися вдруг. Задышал морозным паром, Разогрелся тесный круг. — Веселей кружитесь, дамы! На носки не наступать! И бежит шофер тот самый, Опасаясь опоздать. Чей кормилец, чей поилец, Где пришелся ко двору? Крикнул так, что расступились: — Дайте мне, а то помру!.. И пошел, пошел работать, Наступая и грозя, Да как выдумает что-то, Что и высказать нельзя. Словно в праздник на вечерке Половицы гнет в избе, Прибаутки, поговорки Сыплет под ноги себе. Подает за штукой штуку: — Эх, жаль, что нету стуку, Эх, друг, Кабы стук, Кабы вдруг — Мощеный круг! Кабы валенки отбросить, Подковаться на каблук, Припечатать так, чтоб сразу Каблуку тому — каюк! А гармонь зовет куда-то, Далеко, легко ведет... Нет, какой вы все, ребята, Удивительный народ. Хоть бы что ребятам этим, С места — в воду и в огонь. Все, что может быть на свете, Хоть бы что — гудит гармонь. Выговаривает чисто, До души доносит звук. И сказали два танкиста Гармонисту: — Знаешь, друг... Не знакомы ль мы с тобою? Не тебя ли это, брат, Что-то помнится, из боя Доставляли мы в санбат? Вся в крови была одежа, И просил ты пить да пить... Приглушил гармонь: — Ну что же, Очень даже может быть. — Нам теперь стоять в ремонте. У тебя маршрут иной. — Это точно... — А гармонь-то, Знаешь что,— бери с собой. Забирай, играй в охоту, В этом деле ты мастак, Весели свою пехоту. — Что вы, хлопцы, как же так?.. — Ничего,— сказал водитель,— Так и будет. Ничего. Командир наш был любитель, Это — память про него... И с опушки отдаленной Из-за тысячи колес Из конца в конец колонны: — По машинам! — донеслось. И опять увалы, взгорки, Снег да елки с двух сторон... Едет дальше Вася Теркин,— Это был, конечно, он. [B]9. Два солдата[/B] В поле вьюга-завируха, В трех верстах гудит война. На печи в избе старуха, Дед-хозяин у окна. Рвутся мины. Звук знакомый Отзывается в спине. Это значит — Теркин дома, Теркин снова на войне. А старик как будто ухом По привычке не ведет. — Перелет! Лежи, старуха.— Или скажет: — Недолет... На печи, забившись в угол, Та следит исподтишка С уважительным испугом За повадкой старика, С кем жила — не уважала, С кем бранилась на печи, От кого вдали держала По хозяйству все ключи. А старик, одевшись в шубу И в очках подсев к столу, Как от клюквы, кривит губы — Точит старую пилу. — Вот не режет, точишь, точишь, Не берет, ну что ты хочешь!..— Теркин встал: — А может, дед, У нее развода нет? Сам пилу берет: — А ну-ка... — И в руках его пила, Точно поднятая щука, Острой спинкой повела. Повела, повисла кротко. Теркин щурится: — Ну, вот. Поищи-ка, дед, разводку, Мы ей сделаем развод. Посмотреть — и то отрадно: Завалящая пила Так-то ладно, так-то складно У него в руках прошла. Обернулась — и готово. — На-ко, дед, бери, смотри. Будет резать лучше новой, Зря инструмент не кори. И хозяин виновато У бойца берет пилу. — Вот что значит мы, солдаты, Ставит бережно в углу. А старуха: — Слаб глазами. Стар годами мой солдат. Поглядел бы, что с часами, С той войны еще стоят... Снял часы, глядит: машина, Точно мельница, в пыли. Паутинами пружины Пауки обволокли. Их повесил в хате новой Дед-солдат давным-давно: На стене простой сосновой Так и светится пятно. Осмотрев часы детально,— Все ж часы, а не пила,— Мастер тихо и печально Посвистел: — Плохи дела... Но куда-то шильцем сунул, Что-то высмотрел в пыли, Внутрь куда-то дунул, плюнул, Что ты думаешь,— пошли! Крутит стрелку, ставит пятый, Час — другой, вперед — назад. — Вот что значит мы, солдаты.— Прослезился дед-солдат. Дед растроган, а старуха, Отслонив ладонью ухо, С печки слушает: — Идут! — Ну и парень, ну и шут... Удивляется. А парень Услужить еще не прочь. — Может, сало надо жарить? Так опять могу помочь. Тут старуха застонала: — Сало, сало! Где там сало... Теркин: — Бабка, сало здесь. Не был немец — значит, есть! И добавил, выжидая, Глядя под ноги себе: — Хочешь, бабка, угадаю, Где лежит оно в избе? Бабка охнула тревожно. Завозилась на печи. — Бог с тобою, разве можно... Помолчи уж, помолчи. А хозяин плутовато Гостя под локоть тишком: — Вот что значит мы, солдаты, А ведь сало под замком. Ключ старуха долго шарит, Лезет с печки, сало жарит И, страдая до конца, Разбивает два яйца. Эх, яичница! Закуски Нет полезней и прочней. Полагается по-русски Выпить чарку перед ней. — Ну, хозяин, понемножку, По одной, как на войне. Это доктор на дорожку Для здоровья выдал мне. Отвинтил у фляги крышку: — Пей, отец, не будет лишку. Поперхнулся дед-солдат. Подтянулся: — Виноват!.. Крошку хлебушка понюхал. Пожевал — и сразу сыт. А боец, тряхнув над ухом Тою флягой, говорит: — Рассуждая так ли, сяк ли, Все равно такою каплей Не согреть бойца в бою. Будьте живы! — Пейте. — Пью... И сидят они по-братски За столом, плечо в плечо. Разговор ведут солдатский, Дружно спорят, горячо. Дед кипит: — Позволь, товарищ. Что ты валенки мне хвалишь? Разреши-ка доложить. Хороши? А где сушить? Не просушишь их в землянке, Нет, ты дай-ка мне сапог, Да суконные портянки Дай ты мне — тогда я бог! Снова где-то на задворках Мерзлый грунт боднул снаряд. Как ни в чем — Василий Теркин, Как ни в чем — старик солдат. — Эти штуки в жизни нашей,— Дед расхвастался,— пустяк! Нам осколки даже в каше Попадались. Точно так. Попадет, откинешь ложкой, А в тебя — так и мертвец. — Но не знали вы бомбежки, Я скажу тебе, отец. — Это верно, тут наука, Тут напротив не попрешь. А скажи, простая штука Есть у вас? — Какая? — Вошь. И, макая в сало коркой, Продолжая ровно есть, Улыбнулся вроде Теркин И сказал: — Частично есть... — Значит, есть? Тогда ты — воин, Рассуждать со мной достоин. Ты — солдат, хотя и млад. А солдат солдату — брат. И скажи мне откровенно, Да не в шутку, а всерьез. С точки зрения военной Отвечай на мой вопрос. Отвечай: побьем мы немца Или, может, не побьем? — Погоди, отец, наемся, Закушу, скажу потом. Ел он много, но не жадно, Отдавал закуске честь, Так-то ладно, так-то складно, Поглядишь — захочешь есть. Всю зачистил сковородку, Встал, как будто вдруг подрос, И платочек к подбородку, Ровно сложенный, поднес. Отряхнул опрятно руки И, как долг велит в дому, Поклонился и старухе И солдату самому. Молча в путь запоясался, Осмотрелся — все ли тут? Честь по чести распрощался, На часы взглянул: идут! Все припомнил, все проверил, Подогнал и под конец Он вздохнул у самой двери И сказал: — Побьем, отец... В поле вьюга-завируха, В трех верстах гремит война. На печи в избе — старуха. Дед-хозяин у окна. В глубине родной России, Против ветра, грудь вперед, По снегам идет Василий Теркин. Немца бить идет. [B]10. О потере[/B] Потерял боец кисет, Заискался,— нет и нет. Говорит боец: — Досадно. Столько вдруг свалилось бед: Потерял семью. Ну, ладно. Нет, так на тебе — кисет! Запропастился куда-то, Хвать-похвать, пропал и след. Потерял и двор и хату. Хорошо. И вот — кисет. Кабы годы молодые, А не целых сорок лет... Потерял края родные, Все на свете и кисет. Посмотрел с тоской вокруг: — Без кисета, как без рук. В неприютном школьном доме Мужики, не детвора. Не за партой — на соломе, Перетертой, как костра. Спят бойцы, кому досуг. Бородач горюет вслух: — Без кисета у махорки Вкус не тот уже. Слаба! Вот судьба, товарищ Теркин.— Теркин: — Что там за судьба! Так случиться может с каждым, Возразил бородачу,— Не такой со мной однажды Случай был. И то молчу, И молчит, сопит сурово. Кое-где привстал народ. Из мешка из вещевого Теркин шапку достает. Просто шапку меховую, Той подругу боевую, Что сидит на голове. Есть одна. Откуда две? — Привезли меня на танке,— Начал Теркин,— сдали с рук. Только нет моей ушанки, Непорядок чую вдруг. И не то чтоб очень зябкий,— Просто гордость у меня. Потому, боец без шапки — Не боец. Как без ремня. А девчонка перевязку Нежно делает, с опаской, И, видать, сама она В этом деле зелена. — Шапку, шапку мне, иначе Не поеду!— Вот дела. Так кричу, почти что плачу, Рана трудная была. А она, девчонка эта, Словно «баюшки-баю»: — Шапки вашей,— молвит,— нету, Я вам шапку дам свою. Наклонилась и надела. — Не волнуйтесь,— говорит И своей ручонкой белой Обкололась: был небрит. Сколько в жизни всяких шапок Я носил уже — не счесть, Но у этой даже запах Не такой какой-то есть... — Ишь ты, выдумал примету. — Слышал звон издалека. — А зачем ты шапку эту Сохраняешь? — Дорога. Дорога бойцу, как память. А еще сказать могу По секрету, между нами,— Шапку с целью берегу. И в один прекрасный вечер Вдруг случится разговор: «Разрешите вам при встрече Головной вручить убор..».; Сам привстал Василий с места И под смех бойцов густой, Как на сцене, с важным жестом Обратился будто к той, Что пять слов ему сказала, Что таких ребят, как он, За войну перевязала, Может, целый батальон. — Ишь, какие знает речи, Из каких политбесед: «Разрешите вам при встрече..».; Вон тут что. А ты — кисет. — Что ж, понятно, холостому Много лучше на войне: Нет тоски такой по дому, По детишкам, по жене. — Холостому? Это точно. Это ты как угадал. Но поверь, что я нарочно Не женился. Я, брат, знал! — Что ты знал! Кому другому Знать бы лучше наперед, Что уйдет солдат из дому, А война домой придет. Что пройдет она потопом По лицу земли живой И заставит рыть окопы Перед самою Москвой. Что ты знал!.. — А ты постой-ка, Не гляди, что с виду мал, Я не столько, Не полстолько,— Четверть столько!— Только знал. — Ничего, что я в колхозе, Не в столице курс прошел. Жаль, гармонь моя в обозе, Я бы лекцию прочел. Разреши одно отметить, Мой товарищ и сосед: Сколько лет живем на свете? Двадцать пять! А ты — кисет. Бородач под смех и гомон Роет вновь труху-солому, Перещупал все вокруг: — Без кисета, как без рук... — Без кисета, несомненно, Ты боец уже не тот. Раз кисет — предмет военный, На-ко мой, не подойдет? Принимай, я — добрый парень. Мне не жаль. Не пропаду. Мне еще пять штук подарят В наступающем году. Тот берет кисет потертый. Как дитя, обновке рад... И тогда Василий Теркин Словно вспомнил: — Слушай, брат. Потерять семью не стыдно — Не твоя была вина. Потерять башку — обидно, Только что ж, на то война. Потерять кисет с махоркой, Если некому пошить,— Я не спорю,— тоже горько, Тяжело, но можно жить, Пережить беду-проруху, В кулаке держать табак, Но Россию, мать-старуху, Нам терять нельзя никак. Наши деды, наши дети, Наши внуки не велят. Сколько лет живем на свете? Тыщу?.. Больше! То-то, брат! Сколько жить еще на свете,— Год, иль два, иль тыщи лет,— Мы с тобой за все в ответе. То-то, брат! А ты — кисет... [B]11. Поединок[/B] Немец был силен и ловок, Ладно скроен, крепко сшит, Он стоял, как на подковах, Не пугай — не побежит. Сытый, бритый, береженый, Дармовым добром кормленный, На войне, в чужой земле Отоспавшийся в тепле. Он ударил, не стращая, Бил, чтоб сбить наверняка. И была как кость большая В русской варежке рука... Не играл со смертью в прятки,— Взялся — бейся и молчи,— Теркин знал, что в этой схватке Он слабей: не те харчи. Есть войны закон не новый: В отступленье — ешь ты вдоволь, В обороне — так ли сяк, В наступленье — натощак. Немец стукнул так, что челюсть Будто вправо подалась. И тогда боец, не целясь, Хряснул немца промеж глаз. И еще на снег не сплюнул Первой крови злую соль, Немец снова в санки сунул С той же силой, в ту же боль. Так сошлись, сцепились близко, Что уже обоймы, диски, Автоматы — к черту, прочь! Только б нож и мог помочь. Бьются двое в клубах пара, Об ином уже не речь,— Ладит Теркин от удара Хоть бы зубы заберечь, Но покуда Теркин санки Сколько мог В бою берег, Двинул немец, точно штангой, Да не в санки, А под вздох. Охнул Теркин: плохо дело, Плохо, думает боец. Хорошо, что легок телом — Отлетел. А то б — конец... Устоял — и сам с испугу Теркин немцу дал леща, Так что собственную руку Чуть не вынес из плеча. Черт с ней! Рад, что не промазал, Хоть зубам не полон счет, Но и немец левым глазом Наблюденья не ведет. Драка — драка, не игрушка! Хоть огнем горит лицо, Но и немец красной юшкой Разукрашен, как яйцо. Вот он — в полвершке — противник. Носом к носу. Теснота. До чего же он противный — Дух у немца изо рта. Злобно Теркин сплюнул кровью. Ну и запах! Валит с ног. Ах ты, сволочь, для здоровья, Не иначе, жрешь чеснок! Ты куда спешил — к хозяйке? Матка, млеко? Матка, яйки? Оказать решил нам честь? Подавай! А кто ты есть, Кто ты есть, что к нашей бабке Заявился на порог, Не спросясь, не скинув шапки И не вытерши сапог? Со старухой сладить в силе? Подавай! Нет, кто ты есть, Что должны тебе в России Подавать мы пить и есть? Не калека ли убогий, Или добрый человек — Заблудился По дороге, Попросился На ночлег? Добрым людям люди рады. Нет, ты сам себе силен. Ты наводишь Свой порядок. Ты приходишь — Твой закон. Кто ж ты есть? Мне толку нету, Чей ты сын и чей отец. Человек по всем приметам,— Человек ты? Нет. Подлец! Двое топчутся по кругу, Словно пара на кругу, И глядят в глаза друг другу: Зверю — зверь и враг — врагу. Как на древнем поле боя, Грудь на грудь, что щит на щит,— Вместо тысяч бьются двое, Словно схватка все решит. А вблизи от деревушки, Где застал их свет дневной, Самолеты, танки, пушки У обоих за спиной. Но до боя нет им дела, И ни звука с тех сторон. В одиночку — грудью, телом Бьется Теркин, держит фронт. На печальном том задворке, У покинутых дворов Держит фронт Василий Теркин, В забытьи глотая кровь. Бьется насмерть парень бравый, Так что дым стоит сырой, Словно вся страна-держава Видит Теркина: — Герой! Что страна! Хотя бы рота Видеть издали могла, Какова его работа И какие тут дела. Только Теркин не в обиде. Не затем на смерть идешь, Чтобы кто-нибудь увидел. Хорошо б. А нет — ну что ж... Бьется насмерть парень бравый — Так, как бьются на войне. И уже рукою правой Он владеет не вполне. Кость гудит от раны старой, И ему, чтоб крепче бить, Чтобы слева класть удары, Хорошо б левшою быть. Бьется Теркин, В драке зоркий, Утирает кровь и пот. Изнемог, убился Теркин, Но и враг уже не тот. Далеко не та заправка, И побита морда вся, Словно яблоко-полявка, Что иначе есть нельзя. Кровь — сосульками. Однако В самый жар вступает драка. Немец горд. И Теркин горд. — Раз ты пес, так я — собака, Раз ты черт, Так сам я — черт! Ты не знал мою натуру, А натура — первый сорт. В клочья шкуру — Теркин чуру Не попросит. Вот где черт! Кто одной боится смерти — Кто плевал на сто смертей. Пусть ты черт. Да наши черти Всех чертей В сто раз чертей. Бей, не милуй. Зубы стисну. А убьешь, так и потом На тебе, как клещ, повисну, Мертвый буду на живом. Отоспись на мне, будь ласков, Да свали меня вперед. Ах, ты вон как! Драться каской? Ну не подлый ли народ! Хорошо же!— И тогда-то, Злость и боль забрав в кулак, Незаряженной гранатой Теркин немца — с левой — шмяк! Немец охнул и обмяк... Теркин ворот нараспашку, Теркин сел, глотает снег, Смотрит грустно, дышит тяжко,— Поработал человек. Хорошо, друзья, приятно, Сделав дело, ко двору — В батальон идти обратно Из разведки поутру. По земле ступать советской, Думать — мало ли о чем! Автомат нести немецкий, Между прочим, за плечом. Языка — добычу ночи,— Что идет, куда не хочет, На три шага впереди Подгонять: — Иди, иди... Видеть, знать, что каждый встречный- Поперечный — это свой. Не знаком, а рад сердечно, Что вернулся ты живой. Доложить про все по форме, Сдать трофеи не спеша. А потом тебя покормят,— Будет мерою душа. Старшина отпустит чарку, Строгий глаз в нее кося. А потом у печки жаркой Ляг, поспи. Война не вся. Фронт налево, фронт направо, И в февральской вьюжной мгле Страшный бой идет, кровавый, Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле. [B]12. От автора[/B] Сто страниц минуло в книжке, Впереди — не близкий путь. Стой-ка, брат. Без передышки Невозможно. Дай вздохнуть. Дай вздохнуть, возьми в догадку: Что теперь, что в старину — Трудно слушать по порядку Сказку длинную одну Все про то же — про войну. Про огонь, про снег, про танки, Про землянки да портянки, Про портянки да землянки, Про махорку и мороз... Вот уж нынче повелось: Рыбаку лишь о путине, Печнику дудят о глине, Леснику о древесине, Хлебопеку о квашне, Коновалу о коне, А бойцу ли, генералу — Не иначе — о войне. О войне — оно понятно, Что война. А суть в другом: Дай с войны прийти обратно При победе над врагом. Учинив за все расплату, Дай вернуться в дом родной Человеку. И тогда-то Сказки нет ему иной. И тогда ему так сладко Будет слушать по порядку И подробно обо всем, Что изведано горбом, Что исхожено ногами, Что испытано руками, Что повидано в глаза И о чем, друзья, покамест Все равно — всего нельзя... Мерзлый грунт долби, лопата, Танк — дави, греми — граната, Штык — работай, бомба — бей. На войне душе солдата Сказка мирная милей. Друг-читатель, я ли спорю, Что войны милее жизнь? Да война ревет, как море Грозно в дамбу упершись. Я одно скажу, что нам бы Поуправиться с войной. Отодвинуть эту дамбу За предел земли родной. А покуда край обширный Той земли родной — в плену, Я — любитель жизни мирной — На войне пою войну. Что ж еще? И все, пожалуй, Та же книга про бойца. Без начала, без конца, Без особого сюжета, Впрочем, правде не во вред. На войне сюжета нету. — Как так нету? — Так вот, нет. Есть закон — служить до срока, Служба — труд, солдат — не гость. Есть отбой — уснул глубоко, Есть подъем — вскочил, как гвоздь. Есть война — солдат воюет, Лют противник — сам лютует. Есть сигнал: вперед!..— Вперед. Есть приказ: умри!..— Умрет. На войне ни дня, ни часа Не живет он без приказа, И не может испокон Без приказа командира Ни сменить свою квартиру, Ни сменить портянки он. Ни жениться, ни влюбиться Он не может,— нету прав, Ни уехать за границу От любви, как бывший граф. Если в песнях и поется, Разве можно брать в расчет, Что герой мой у колодца, У каких-нибудь ворот, Буде случай подвернется, Чью-то долю ущипнет? А еще добавим к слову: Жив-здоров герой пока, Но отнюдь не заколдован От осколка-дурака, От любой дурацкой пули, Что, быть может, наугад, Как пришлось, летит вслепую, Подвернулся,— точка, брат. Ветер злой навстречу пышет, Жизнь, как веточку, колышет, Каждый день и час грозя. Кто доскажет, кто дослышит — Угадать вперед нельзя. И до той глухой разлуки, Что бывает на войне, Рассказать еще о друге Кое-что успеть бы мне. Тем же ладом, тем же рядом, Только стежкою иной. Пушки к бою едут задом,— Это сказано не мной. [B]13. «Кто стрелял?»[/B] Отдымился бой вчерашний, Высох пот, металл простыл. От окопов пахнет пашней, Летом мирным и простым. В полверсте, в кустах — противник, Тут шагам и пядям счет. Фронт. Война. А вечер дивный По полям пустым идет. По следам страды вчерашней, По немыслимой тропе; По ничьей, помятой, зряшной Луговой, густой траве; По земле, рябой от рытвин, Рваных ям, воронок, рвов, Смертным зноем жаркой битвы Опаленных у краев... И откуда по пустому Долетел, донесся звук, Добрый, давний и знакомый Звук вечерний. Майский жук! И ненужной горькой лаской Растревожил он ребят, Что в росой покрытых касках По окопчикам сидят. И такой тоской родною Сердце сразу обволок! Фронт, война. А тут иное: Выводи коней в ночное, Торопись на пятачок. Отпляшись, а там сторонкой Удаляйся в березняк, Провожай домой девчонку Да целуй — не будь дурак, Налегке иди обратно, Мать заждалася... И вдруг — Вдалеке возник невнятный, Новый, ноющий, двукратный, Через миг уже понятный И томящий душу звук. Звук тот самый, при котором В прифронтовой полосе Поначалу все шоферы Разбегались от шоссе. На одной постылой ноте Ноет, воет, как в трубе. И бежать при всей охоте Не положено тебе. Ты, как гвоздь, на этом взгорке Вбился в землю. Не тоскуй. Ведь — согласно поговорке — Это малый сабантуй... Ждут, молчат, глядят ребята, Зубы сжав, чтоб дрожь унять. И, как водится, оратор Тут находится под стать. С удивительной заботой Подсказать тебе горазд: — Вот сейчас он с разворота И начнет. И жизни даст. Жизни даст! Со страшным ревом Самолет ныряет вниз, И сильнее нету слова Той команды, что готова На устах у всех: — Ложись!.. Смерть есть смерть. Ее прихода Все мы ждем по старине. А в какое время года Легче гибнуть на войне? Летом солнце греет жарко, И вступает в полный цвет Все кругом. И жизни жалко До зарезу. Летом — нет. В осень смерть под стать картине, В сон идет природа вся. Но в грязи, в окопной глине Вдруг загнуться? Нет, друзья... А зимой — земля, как камень, На два метра глубиной, Привалит тебя комками — Нет уж, ну ее — зимой. А весной, весной... Да где там, Лучше скажем наперед: Если горько гибнуть летом, Если осенью — не мед, Если в зиму дрожь берет, То весной, друзья, от этой Подлой штуки — душу рвет. И какой ты вдруг покорный На груди лежишь земной, Заслонясь от смерти черной Только собственной спиной. Ты лежишь ничком, парнишка Двадцати неполных лет. Вот сейчас тебе и крышка, Вот тебя уже и нет. Ты прижал к вискам ладони, Ты забыл, забыл, забыл, Как траву щипали кони, Что в ночное ты водил. Смерть грохочет в перепонках, И далек, далек, далек Вечер тот и та девчонка, Что любил ты и берег. И друзей и близких лица, Дом родной, сучок в стене... Нет, боец, ничком молиться Не годится на войне. Нет, товарищ, зло и гордо, Как закон велит бойцу, Смерть встречай лицом к лицу, И хотя бы плюнь ей в морду, Если все пришло к концу... Ну-ка, что за перемена? То не шутки — бой идет. Встал один и бьет с колена Из винтовки в самолет. Трехлинейная винтовка На брезентовом ремне, Да патроны с той головкой, Что страшна стальной броне. Бой неравный, бой короткий. Самолет чужой, с крестом, Покачнулся, точно лодка, Зачерпнувшая бортом. Накренясь, пошел по кругу, Кувыркается над лугом,— Не задерживай — давай, В землю штопором въезжай! Сам стрелок глядит с испугом: Что наделал невзначай. Скоростной, военный, черный, Современный, двухмоторный Самолет — стальная снасть — Ухнул в землю, завывая, Шар земной пробить желая И в Америку попасть. — Не пробил, старался слабо. — Видно, место прогадал. — Кто стрелял?— звонят из штаба. Кто стрелял, куда попал? Адъютанты землю роют, Дышит в трубку генерал. — Разыскать тотчас героя. Кто стрелял? А кто стрелял? Кто не спрятался в окопчик, Поминая всех родных, Кто он — свой среди своих — Не зенитчик и не летчик, А герой — не хуже их? Вот он сам стоит с винтовкой, Вот поздравили его. И как будто всем неловко — Неизвестно отчего. Виноваты, что ль, отчасти? И сказал сержант спроста: — Вот что значит парню счастье, Глядь — и орден, как с куста! Не промедливши с ответом, Парень сдачу подает: — Не горюй, у немца этот — Не последний самолет... С этой шуткой-поговоркой, Облетевшей батальон, Перешел в герои Теркин,— Это был, понятно, он. [B]14. О герое[/B] — Нет, поскольку о награде Речь опять зашла, друзья, То уже не шутки ради Кое-что добавлю я. Как-то в госпитале было. День лежу, лежу второй. Кто-то смотрит мне в затылок, Погляжу, а то — герой. Сам собой, сказать,— мальчишка, Недолеток-стригунок. И мутит меня мыслишка: Вот он мог, а я не мог... Разговор идет меж нами, И спроси я с первых слов: — Вы откуда родом сами — Не из наших ли краев? Смотрит он: — А вы откуда?— Отвечаю: — Так и так, Сам как раз смоленский буду, Может, думаю, земляк? Аж привстал герой: — Ну что вы, Что вы,— вскинул головой,— Я как раз из-под Тамбова,— И потрогал орден свой. И умолкнул. И похоже, Подчеркнуть хотел он мне, Что таких, как он, не может Быть в смоленской стороне; Что уж так они вовеки Различаются места, Что у них ручьи и реки И сама земля не та, И полянки, и пригорки, И козявки, и жуки... И куда ты, Васька Теркин, Лезешь сдуру в земляки! Так ли, нет — сказать,— не знаю, Только мне от мысли той Сторона моя родная Показалась сиротой, Сиротинкой, что не видно На народе, на кругу... Так мне стало вдруг обидно,— Рассказать вам не могу. Это да, что я не гордый По характеру, а все ж Вот теперь, когда я орден Нацеплю, скажу я: врешь! Мы в землячество не лезем, Есть свои у нас края. Ты — тамбовский? Будь любезен. А смоленский — вот он я, Не иной какой, не энский, Безымянный корешок, А действительно смоленский, Как дразнили нас, рожок. Не кичусь родным я краем, Но пройди весь белый свет — Кто в рожки тебе сыграет Так, как наш смоленский дед. Заведет, задует сивая Лихая борода: Ты куда, моя красивая, Куда идешь, куда... И ведет, поет, заяривает — Ладно, что без слов, Со слезою выговаривает Радость и любовь. И за ту одну старинную За музыку-рожок В край родной дорогу длинную Сто раз бы я прошел, Мне не надо, братцы, ордена, Мне слава не нужна, А нужна, больна мне родина, Родная сторона! [B]15. Генерал[/B] Заняла война полсвета, Стон стоит второе лето. Опоясал фронт страну. Где-то Ладога... А где-то Дон — и то же на Дону... Где-то лошади в упряжке В скалах зубы бьют об лед... Где-то яблоня цветет, И моряк в одной тельняшке Тащит степью пулемет... Где-то бомбы топчут город, Тонут на море суда... Где-то танки лезут в горы, К Волге двинулась беда... Где-то будто на задворке, Будто знать про то не знал, На своем участке Теркин В обороне загорал. У лесной глухой речушки, Что катилась вдоль войны, После доброй постирушки Поразвесил для просушки Гимнастерку и штаны. На припеке обнял землю. Руки выбросил вперед И лежит и так-то дремлет, Может быть, за целый год. И речушка — неглубокий Родниковый ручеек — Шевелит травой-осокой У его разутых ног. И курлычет с тихой лаской, Моет камушки на дне. И выходит не то сказка, Не то песенка во сне. Я на речке ноги вымою. Куда, реченька, течешь? В сторону мою, родимую, Может, где-нибудь свернешь. Может, где-нибудь излучиной По пути зайдешь туда, И под проволокой колючею Проберешься без труда, Меж немецкими окопами, Мимо вражеских постов, Возле пушек, в землю вкопанных, Промелькнешь из-за кустов. И тропой своей исконною Протечешь ты там, как тут, И ни пешие, ни конные На пути не переймут, Дотечешь дорогой кружною До родимого села. На мосту солдаты с ружьями,— Ты под мостиком прошла, Там печаль свою великую, Что без края и конца, Над тобой, над речкой, выплакать, Может, выйдет мать бойца. Над тобой, над малой речкою, Над водой, чей путь далек, Послыхать бы хоть словечко ей, Хоть одно, что цел сынок. Помороженный, простуженный Отдыхает он, герой, Битый, раненый, контуженный, Да здоровый и живой... Теркин — много ли дремал он, Землю-мать прижав к щеке,— Слышит: — Теркин, к генералу На одной давай ноге. Посмотрел, поднялся Теркин, Тут связной стоит, — Ну что ж, Без штанов, без гимнастерки К генералу не пойдешь. Говорит, чудит, а все же Сам, волнуясь и сопя, Непросохшую одежу Спешно пялит на себя. Приросла к спине — не стронет.. — Теркин, сроку пять минут. — Ничего. С земли не сгонят, Дальше фронта не пошлют. Подзаправился на славу, И хоть знает наперед, Что совсем не на расправу Генерал его зовет,— Все ж у главного порога В генеральском блиндаже — Был бы бог, так Теркин богу Помолился бы в душе. Шутка ль, если разобраться: К генералу входишь вдруг,— Генерал — один на двадцать, Двадцать пять, а может статься, И на сорок верст вокруг. Генерал стоит над нами,— Оробеть при нем не грех,— Он не только что чинами, Боевыми орденами, Он годами старше всех. Ты, обжегшись кашей, плакал, Ты пешком ходил под стол, Он тогда уж был воякой, Он ходил уже в атаку, Взвод, а то и роту вел. И на этой половине — У передних наших линий, На войне — не кто как он Твой ЦК и твой Калинин. Суд. Отец. Глава. Закон. Честью, друг, считай немалой, Заработанной в бою, Услыхать от генерала Вдруг фамилию свою. Знай: за дело, за заслугу Жмет тебе он крепко руку Боевой своей рукой. — Вот, брат, значит, ты какой. Богатырь. Орел. Ну, просто — Воин!— скажет генерал. И пускай ты даже ростом И плечьми всего не взял, И одет не для парада,— Тут война — парад потом,— Говорят: орел, так надо И глядеть и быть орлом. Стой, боец, с достойным видом, Понимай, в душе имей: Генерал награду выдал — Как бы снял с груди своей — И к бойцовской гимнастерке Прикрепил немедля сам, И ладонью: — Вот, брат Теркин,— По лихим провел усам. В скобках надобно, пожалуй, Здесь отметить, что усы, Если есть у генерала, То они не для красы. На войне ли, на параде Не пустяк, друзья, когда Генерал усы погладил И сказал хотя бы: — Да... Есть привычка боевая, Есть минуты и часы... И не зря еще Чапаев Уважал свои усы. Словом — дальше. Генералу Показалось под конец, Что своей награде мало Почему-то рад боец. Что ж, боец — душа живая, На войне второй уж год... И не каждый день сбивают Из винтовки самолет. Молодца и в самом деле Отличить расчет прямой, — Вот что, Теркин, на неделю Можешь с орденом — домой... Теркин — понял ли, не понял, Иль не верит тем словам? Только дрогнули ладони Рук, протянутых по швам. Про себя вздохнув глубоко, Теркин тихо отвечал: — На неделю мало сроку Мне, товарищ генерал... Генерал склонился строго; — Как так мало? Почему? — Потому — трудна дорога Нынче к дому моему. Дом-то вроде недалечко, По прямой — пустяшный путь... — Ну а что ж? — Да я не речка; Чтоб легко туда шмыгнуть. Мне по крайности вначале Днем соваться не с руки. Мне идти туда ночами, Ну, а ночи коротки... Генерал кивнул: — Понятно! Дело с отпуском — табак.— Пошутил: — А как обратно Ты пришел бы?.. — Точно ж так... Сторона моя лесная, Каждый кустик мне — родня. Я пути такие знаю, Что поди поймай меня! Мне там каждая знакома Борозденка под межой. Я — смоленский. Я там дома. Я там — свой, а он — чужой. — Погоди-ка. Ты без шуток. Ты бы вот что мне сказал... И как будто в ту минуту Что-то вспомнил генерал. На бойца взглянул душевней И сказал, шагнув к стене: — Ну-ка, где твоя деревня? Покажи по карте мне. Теркин дышит осторожно У начальства за плечом. — Можно, — молвит,— это можно. Вот он Днепр, а вот мой дом. Генерал отметил точку. — Вот что, Теркин, в одиночку Не резон тебе идти. Потерпи уж, дай отсрочку, Нам с тобою по пути... Отпуск точно, аккуратно За тобой прошу учесть. И боец сказал: — Понятно.— И еще добавил: — Есть. Встал по форме у порога, Призадумался немного, На секунду на одну... Генерал усы потрогал И сказал, поднявшись: — Ну?.. Скольких он, над картой сидя, Словом, подписью своей, Перед тем в глаза не видя, Посылал на смерть людей! Что же, всех и не увидишь, С каждым к росстаням не выйдешь, На прощанье всем нельзя Заглянуть тепло в глаза. Заглянуть в глаза, как другу, И пожать покрепче руку, И по имени назвать, И удачи пожелать, И, помедливши минутку, Ободрить старинной шуткой: Мол, хотя и тяжело, А, между прочим, ничего... Нет, на всех тебя не хватит, Хоть какой ты генерал. Но с одним проститься кстати Генерал не забывал. Обнялись они, мужчины, Генерал-майор с бойцом,— Генерал — с любимым сыном, А боец — с родным отцом. И бойцу за тем порогом Предстояла путь-дорога На родную сторону, Прямиком через войну. [B]16. О себе[/B] Я покинул дом когда-то, Позвала дорога вдаль. Не мала была утрата, Но светла была печаль. И годами с грустью нежной — Меж иных любых тревог — Угол отчий, мир мой прежний Я в душе моей берег. Да и не было помехи Взять и вспомнить наугад Старый лес, куда в орехи Я ходил с толпой ребят. Лес — ни пулей, ни осколком Не пораненный ничуть, Не порубленный без толку, Без порядку как-нибудь; Не корчеванный фугасом, Не поваленный огнем, Хламом гильз, жестянок, касок Не заваленный кругом; Блиндажами не изрытый, Не обкуренный зимой, Ни своими не обжитый, Ни чужими под землей. Милый лес, где я мальчонкой Плел из веток шалаши, Где однажды я теленка, Сбившись с ног, искал в глуши... Полдень раннего июня Был в лесу, и каждый лист, Полный, радостный и юный, Был горяч, но свеж и чист. Лист к листу, листом прикрытый, В сборе лиственном густом Пересчитанный, промытый Первым за лето дождем. И в глуши родной, ветвистой, И в тиши дневной, лесной Молодой, густой, смолистый, Золотой держался зной. И в спокойной чаще хвойной У земли мешался он С муравьиным духом винным И пьянил, склоняя в сон. И в истоме птицы смолкли... Светлой каплею смола По коре нагретой елки, Как слеза во сне, текла... Мать-земля моя родная, Сторона моя лесная, Край недавних детских лет, Отчий край, ты есть иль нет? Детства день, до гроба милый, Детства сон, что сердцу свят, Как легко все это было Взять и вспомнить год назад. Вспомнить разом что придется — Сонный полдень над водой, Дворик, стежку до колодца, Где песочек золотой; Книгу, читанную в поле, Кнут, свисающий с плеча, Лед на речке, глобус в школе У Ивана Ильича... Да и не было запрета, Проездной купив билет, Вдруг туда приехать летом, Где ты не был десять лет... Чтобы с лаской, хоть не детской, Вновь обнять старуху мать, Не под проволокой немецкой Нужно было проползать. Чтоб со взрослой грустью сладкой Праздник встречи пережить — Не украдкой, не с оглядкой По родным лесам кружить. Чтоб сердечным разговором С земляками встретить день — Не нужда была, как вору, Под стеною прятать тень... Мать-земля моя родная, Сторона моя лесная, Край, страдающий в плену! Я приду — лишь дня не знаю, Но приду, тебя верну. Не звериным робким следом Я приду, твой кровный сын,— Вместе с нашею победой Я иду, а не один. Этот час не за горою, Для меня и для тебя... А читатель той порою Скажет: — Где же про героя? Это больше про себя. Про себя? Упрек уместный, Может быть, меня пресек. Но давайте скажем честно: Что ж, а я не человек? Спорить здесь нужды не вижу, Сознавайся в чем в другом. Я ограблен и унижен, Как и ты, одним врагом. Я дрожу от боли острой, Злобы горькой и святой. Мать, отец, родные сестры У меня за той чертой. Я стонать от боли вправе И кричать с тоски клятой. То, что я всем сердцем славил И любил,— за той чертой. Друг мой, так же не легко мне, Как тебе с глухой бедой. То, что я хранил и помнил, Чем я жил — за той, за той — За неписаной границей, Поперек страны самой, Что горит, горит в зарницах Вспышек — летом и зимой... И скажу тебе, не скрою,— В этой книге, там ли, сям, То, что молвить бы герою, Говорю я лично сам. Я за все кругом в ответе, И заметь, коль не заметил, Что и Теркин, мой герой, За меня гласит порой. Он земляк мой и, быть может, Хоть нимало не поэт, Все же как-нибудь похоже Размышлял. А нет, ну — нет. Теркин — дальше. Автор — вслед. [B]17. Бой в болоте[/B] Бой безвестный, о котором Речь сегодня поведем, Был, прошел, забылся скоро... Да и вспомнят ли о нем? Бой в лесу, в кустах, в болоте, Где война стелила путь, Где вода была пехоте По колено, грязь — по грудь; Где брели бойцы понуро, И, скользнув с бревна в ночи, Артиллерия тонула, Увязали тягачи. Этот бой в болоте диком На втором году войны Не за город шел великий, Что один у всей страны; Не за гордую твердыню, Что у матушки-реки, А за некий, скажем ныне, Населенный пункт Борки. Он стоял за тем болотом У конца лесной тропы, В нем осталось ровным счетом Обгорелых три трубы. Там с открытых и закрытых Огневых — кому забыть!— Было бито, бито, бито, И, казалось, что там бить? Там в щебенку каждый камень, В щепки каждое бревно. Называлось там Борками Место черное одно. А в окружку — мох, болото, Край от мира в стороне. И подумать вдруг, что кто-то Здесь родился, жил, работал, Кто сегодня на войне. Где ты, где ты, мальчик босый, Деревенский пастушок, Что по этим дымным росам, Что по этим кочкам шел? Бился ль ты в горах Кавказа Или пал за Сталинград, Мой земляк, ровесник, брат, Верный долгу и приказу Русский труженик-солдат. Или, может, в этих дымах, Что уже недалеки, Видишь нынче свой родимый Угол дедовский, Борки? И у той черты недальной, У земли многострадальной. Что была к тебе добра, Влился голос твой в печальный И протяжный стон: Ура-а... Как в бою удачи мало И дела нехороши, Виноватого, бывало, Там попробуй поищи. Артиллерия толково Говорит — она права: — Вся беда, что танки снова В лес свернули по дрова. А еще сложнее счеты, Чуть танкиста повстречал: — Подвела опять пехота. Залегла. Пропал запал. А пехота не хвастливо, Без отрыва от земли Лишь махнет рукой лениво: — Точно. Танки подвели. Так идет оно по кругу, И ругают все друг друга, Лишь в согласье все подряд Авиацию бранят. Все хорошие ребята, Как посмотришь — красота, И ничуть не виноваты, И деревня не взята. И противник по болоту, По траншейкам торфяным Садит вновь из минометов — Что ты хочешь делай с ним. Адреса разведал точно, Шлет посылки спешной почтой, И лежишь ты, адресат, Изнывая, ждешь за кочкой, Скоро ль мина влепит в зад. Перемокшая пехота В полный смак клянет болото, Не мечтает о другом — Хоть бы смерть, да на сухом. Кто-нибудь еще расскажет, Как лежали там в тоске. Третьи сутки кукиш кажет В животе кишка кишке. Посыпает дождик редкий, Кашель злой терзает грудь. Ни клочка родной газетки — Козью ножку завернуть; И ни спичек, ни махорки — Все раскисло от воды. — Согласись, Василий Теркин, Хуже нет уже беды? Тот лежит у края лужи, Усмехнулся: — Нет, друзья, Во сто раз бывает хуже, Это точно знаю я. — Где уж хуже... — А не спорьте, Кто не хочет, тот не верь, Я сказал бы: на курорте Мы находимся теперь. И глядит шутник великий На людей со стороны. Губы — то ли от черники, То ль от холода черны. Говорит: — В своем болоте Ты находишься сейчас. Ты в цепи. Во взводе. В роте. Ты имеешь связь и часть. Даже сетовать неловко При такой, чудак, судьбе. У тебя в руках винтовка, Две гранаты при тебе. У тебя — в тылу ль, на фланге,— Сам не знаешь, как силен,— Бронебойки, пушки, танки. Ты, брат,— это батальон. Полк. Дивизия. А хочешь — Фронт. Россия! Наконец, Я скажу тебе короче И понятней: ты — боец. Ты в строю, прошу усвоить, А быть может, год назад Ты бы здесь изведал, воин, То, что наш изведал брат. Ноги б с горя не носили! Где свои, где чьи края? Где тот фронт и где Россия? По какой рубеж своя? И однажды ночью поздно, От деревни в стороне Укрывался б ты в колхозной, Например, сенной копне... Тут, озноб вдувая в души, Долгой выгнувшись дугой, Смертный свист скатился в уши, Ближе, ниже, суше, глуше — И разрыв! За ним другой... — Ну, накрыл. Не даст дослушать Человека. — Он такой... И за каждым тем разрывом На примолкнувших ребят Рваный лист, кружась лениво, Ветки сбитые летят. Тянет всех, зовет куда-то, Уходи, беда вот-вот... Только Теркин: — Брось, ребята, Говорю — не попадет. Сам сидит как будто в кресле... Всех страхует от огня. — Ну, а если?.. — А уж если... Получи тогда с меня. Слушай лучше. Я серьезно Рассуждаю о войне. Вот лежишь ты в той бесхозной, В поле брошенной копне. Немец где? До ближней хаты Полверсты — ни дать ни взять, И приходят два солдата В поле сена навязать. Из копнушки вяжут сено, Той, где ты нашел приют, Уминают под колено И поют. И что ж поют! Хлопцы, верьте мне, не верьте, Только врать не стал бы я, А поют худые черти, Сам слыхал: Москва моя. Тут состроил Теркин рожу И привстал, держась за пень, И запел весьма похоже, Как бы немец мог запеть. До того тянул он криво, И смотрел при этом он Так чванливо, так тоскливо, Так чудно,— печенки вон! — Вот и смех тебе. Однако Услыхал бы ты тогда Эту песню,— ты б заплакал От печали и стыда. И смеешься ты сегодня, Потому что, знай, боец: Этой песни прошлогодней Нынче немец не певец. — Не певец-то — это верно, Это ясно, час не тот... — А деревню-то, примерно, Вот берем — не отдает. И с тоскою бесконечной, Что, быть может, год берег, Кто-то так чистосердечно, Глубоко, как мех кузнечный, Вдруг вздохнул: — Ого, сынок! Подивился Теркин вздоху, Посмотрел,— ну, ну!— сказал,— И такой ребячий хохот Всех опять в работу взял. — Ах ты, Теркин. Ну и малый. И в кого ты удался, Только мать, наверно, знала... — Я от тетки родился. — Теркин — теткин, елки-палки, Сыпь еще назло врагу. — Не могу. Таланта жалко. До бомбежки берегу. Получай тогда на выбор, Что имею про запас. — И за то тебе спасибо. — На здоровье. В добрый час. Заключить теперь нельзя ли, Что, мол, горе не беда, Что ребята встали, взяли Деревушку без труда? Что с удачей постоянной Теркин подвиг совершил: Русской ложкой деревянной Восемь фрицев уложил! Нет, товарищ, скажем прямо: Был он долог до тоски, Летний бой за этот самый Населенный пункт Борки. Много дней прошло суровых, Горьких, списанных в расход. — Но позвольте,— скажут снова, Так о чем тут речь идет? Речь идет о том болоте, Где война стелила путь, Где вода была пехоте По колено, грязь — по грудь; Где в трясине, в ржавой каше, Безответно — в счет, не в счет — Шли, ползли, лежали наши Днем и ночью напролет; Где подарком из подарков, Как труды ни велики, Не Ростов им был, не Харьков, Населенный пункт Борки. И в глуши, в бою безвестном, В сосняке, в кустах сырых Смертью праведной и честной Пали многие из них. Пусть тот бой не упомянут В списке славы золотой, День придет — еще повстанут Люди в памяти живой. И в одной бессмертной книге Будут все навек равны — Кто за город пал великий, Что один у всей страны; Кто за гордую твердыню, Что у Волги у реки, Кто за тот, забытый ныне, Населенный пункт Борки. И Россия — мать родная — Почесть всем отдаст сполна. Бой иной, пора иная, Жизнь одна и смерть одна. [B]18. О любви[/B] Всех, кого взяла война, Каждого солдата Проводила хоть одна Женщина когда-то... Не подарок, так белье Собрала, быть может, И что дольше без нее, То она дороже. И дороже этот час, Памятный, особый, Взгляд последний этих глаз, Что забудь попробуй. Обойдись в пути большом, Глупой славы ради, Без любви, что видел в нем, В том прощальном взгляде. Он у каждого из нас Самый сокровенный И бесценный наш запас, Неприкосновенный. Он про всякий час, друзья, Бережно хранится. И с товарищем нельзя Этим поделиться, Потому — он мой, он весь — Мой, святой и скромный, У тебя он тоже есть, Ты подумай, вспомни. Всех, кого взяла война, Каждого солдата Проводила хоть одна Женщина когда-то... И приходится сказать, Что из всех тех женщин, Как всегда, родную мать Вспоминают меньше. И не принято родной Сетовать напрасно,— В срок иной, в любви иной Мать сама была женой С тем же правом властным. Да, друзья, любовь жены,— Кто не знал — проверьте,— На войне сильней войны И, быть может, смерти. Ты ей только не перечь, Той любви, что вправе Ободрить, предостеречь, Осудить, прославить. Вновь достань листок письма, Перечти сначала, Пусть в землянке полутьма, Ну-ка, где она сама То письмо писала? При каком на этот раз Примостилась свете? То ли спали в этот час, То ль мешали дети. То ль болела голова Тяжко, не впервые, Оттого, брат, что дрова Не горят сырые?.. Впряжена в тот воз одна, Разве не устанет? Да зачем тебе жена Жаловаться станет? Жены думают, любя, Что иное слово Все ж скорей найдет тебя На войне живого. Нынче жены все добры, Беззаветны вдосталь, Даже те, что до поры Были ведьмы просто. Смех — не смех, случалось мне С женами встречаться, От которых на войне Только и спасаться. Чем томиться день за днем С той женою-крошкой, Лучше ползать под огнем Или под бомбежкой. Лучше, пять пройдя атак, Ждать шестую в сутки... Впрочем, это только так, Только ради шутки. Нет, друзья, любовь жены — Сотню раз проверьте,— На войне сильней войны И, быть может, смерти. И одно сказать о ней Вы б могли вначале: Что короче, что длинней — Та любовь, война ли? Но, бестрепетно в лицо Глядя всякой правде, Я замолвил бы словцо За любовь, представьте. Как война на жизнь ни шла, Сколько ни пахала, Но любовь пережила Срок ее немалый. И недаром нету, друг, Письмеца дороже, Что из тех далеких рук, Дорогих усталых рук В трещинках по коже, И не зря взываю я К женам настоящим: — Жены, милые друзья, Вы пишите чаще. Не ленитесь к письмецу Приписать, что надо. Генералу ли, бойцу, Это — как награда. Нет, товарищ, не забудь На войне жестокой: У войны короткий путь, У любви — далекий. И ее большому дню Сроки близки ныне. А к чему я речь клоню? Вот к чему, родные. Всех, кого взяла война, Каждого солдата Проводила хоть одна Женщина когда-то... Но хотя и жалко мне, Сам помочь не в силе, Что остался в стороне Теркин мой Василий. Не случилось никого Проводить в дорогу. Полюбите вы его, Девушки, ей-богу! Любят летчиков у нас, Конники в почете. Обратитесь, просим вас, К матушке-пехоте! Пусть тот конник на коне, Летчик в самолете, И, однако, на войне Первый ряд — пехоте. Пусть танкист красив собой И горяч в работе, А ведешь машину в бой — Поклонись пехоте. Пусть форсист артиллерист В боевом расчете, Отстрелялся — не гордись, Дела суть — в пехоте. Обойдите всех подряд, Лучше не найдете: Обратите нежный взгляд, Девушки, к пехоте. Полюбите молодца, Сердце подарите, До победного конца Верно полюбите! [B]19. Отдых Теркина[/B] На войне — в пути, в теплушке, В тесноте любой избушки, В блиндаже иль погребушке,— Там, где случай приведет,— Лучше нет, как без хлопот, Без перины, без подушки, Примостясь кой-как друг к дружке, Отдохнуть... Минут шестьсот. Даже больше б не мешало, Но солдату на войне Срок такой для сна, пожалуй, Можно видеть лишь во сне. И представь, что вдруг, покинув В некий час передний край, Ты с попутною машиной Попадаешь прямо в рай. Мы здесь вовсе не желаем Шуткой той блеснуть спроста, Что, мол, рай с передним краем Это — смежные места. Рай по правде. Дом. Крылечко. Веник — ноги обметай. Дальше — горница и печка. Все, что надо. Чем не рай? Вот и в книге ты отмечен, Раздевайся, проходи. И плечьми у теплой печи На свободе поведи. Осмотрись вокруг детально, Вот в ряду твоя кровать. И учти, что это — спальня, То есть место — специально Для того, чтоб только спать. Спать, солдат, весь срок недельный, Самолично, безраздельно Занимать кровать свою, Спать в сухом тепле постельном, Спать в одном белье нательном, Как положено в раю. И по строгому приказу, Коль тебе здесь быть пришлось, Ты помимо сна обязан Пищу в день четыре раза Принимать. Но как?— вопрос. Всех привычек перемена Поначалу тяжела. Есть в раю нельзя с колена, Можно только со стола. И никто в раю не может Бегать к кухне с котелком, И нельзя сидеть в одеже И корежить хлеб штыком. И такая установка Строго-настрого дана, Что у ног твоих винтовка Находиться не должна. И в ущерб своей привычке Ты не можешь за столом Утереться рукавичкой Или — так вот — рукавом. И когда покончишь с пищей, Не забудь еще, солдат, Что в раю за голенище Ложку прятать не велят. Все такие оговорки Разобрав, поняв путем, Принял в счет Василий Теркин И решил: — Не пропадем. Вот обед прошел и ужин. — Как вам нравится у нас? — Ничего. Немножко б хуже, То и было б в самый раз... Покурил, вздохнул и на бок. Как-то странно голове. Простыня — пускай одна бы, Нет, так на, мол, сразу две. Чистота — озноб по коже, И неловко, что здоров, А до крайности похоже, Будто в госпитале вновь. Бережет плечо в кровати, Головой не повернет. Вот и девушка в халате Совершает свой обход. Двое справа, трое слева К ней разведчиков тотчас. А она, как королева: Мол, одна, а сколько вас. Теркин смотрит сквозь ресницы: О какой там речь красе. Хороша, как говорится, В прифронтовой полосе. Хороша, при смутном свете, Дорога, как нет другой, И видать, ребята эти Отдохнули день, другой... Сон-забвенье на пороге, Ровно, сладко дышит грудь. Ах, как холодно в дороге У объезда где-нибудь! Как прохватывает ветер, Как луна теплом бедна! Ах, как трудно все на свете: Служба, жизнь, зима, война. Как тоскует о постели На войне солдат живой! Что ж не спится в самом деле? Не укрыться ль с головой? Полчаса и час проходит, С боку на бок, навзничь, ниц. Хоть убейся — не выходит. Все храпят, а ты казнись. То ли жарко, то ли зябко, Не понять, а сна все нет. — Да надень ты, парень, шапку,— Вдруг дают ему совет. Разъясняют: — Ты не первый, Не второй страдаешь тут. Поначалу наши нервы Спать без шапки не дают. И едва надел родимый Головной убор солдат, Боевой, пропахший дымом И землей, как говорят,— Тот, обношенный на славу Под дождем и под огнем, Что еще колючкой ржавой Как-то прорван был на нем; Тот, в котором жизнь проводишь, Не снимая,— так хорош!— И когда ко сну отходишь, И когда на смерть идешь,— Видит: нет, не зря послушал Тех, что знали, в чем резон: Как-то вдруг согрелись уши, Как-то стало мягче, глуше — И всего свернуло в сон. И проснулся он до срока С чувством редкостным — точь-в-точь Словно где-нибудь далеко Побывал за эту ночь; Словно выкупался где-то, Где — хоть вновь туда вернись — Не зима была, а лето, Не война, а просто жизнь. И с одной ногой обутой, Шапку снять забыв свою, На исходе первых суток Он задумался в раю. Хороши харчи и хата, Осуждать не станем зря, Только, знаете, война-то Не закончена, друзья. Посудите сами, братцы, Кто б чудней придумать мог: Раздеваться, разуваться На такой короткий срок. Тут обвыкнешь — сразу крышка, Чуть покинешь этот рай. Лучше скажем: передышка. Больше время не теряй. Закусил, собрался, вышел, Дело было на мази. Грузовик идет,— заслышал, Голосует: — Подвези. И, четыре пуда грузу Добавляя по пути, Через борт ввалился в кузов, Постучал: давай, крути. Ехал — близко ли, далеко — Кому надо, вымеряй. Только, рай, прощай до срока, И опять — передний край. Соскочил у поворота,— Глядь — и дома, у огня. — Ну, рассказывайте, что тут, Как тут, хлопцы, без меня? — Сам рассказывай. Кому же Неохота знать тотчас, Как там, что в раю у вас... — Хорошо. Немножко б хуже, Верно, было б в самый раз... — Хорошо поспал, богато, Осуждать не станем зря. Только, знаете, война-то Не закончена, друзья. Как дойдем до той границы По Варшавскому шоссе, Вот тогда, как говорится, Отдохнем. И то не все. А пока — в пути, в теплушке, В тесноте любой избушки, В блиндаже иль погребушке, Где нам случай приведет,— Лучше нет, как без хлопот, Без перины, без подушки, Примостясь плотней друг к дружке, Отдохнуть. А там — вперед. [B]20. В наступлении[/B] Столько жили в обороне, Что уже с передовой Сами шли, бывало, кони, Как в селе, на водопой. И на весь тот лес обжитый, И на весь передний край У землянок домовитый Раздавался песий лай. И прижившийся на диво, Петушок — была пора — По утрам будил комдива, Как хозяина двора. И во славу зимних буден В бане — пару не жалей — Секлись вениками люди Вязки собственной своей, На войне, как на привале, Отдыхали про запас, Жили, Теркина читали На досуге. Вдруг — приказ... Вдруг — приказ, конец стоянке. И уж где-то далеки Опустевшие землянки, Сиротливые дымки. И уже обыкновенно То, что минул целый год, Точно день. Вот так, наверно, И война, и все пройдет... И солдат мой поседелый, Коль останется живой, Вспомнит: то-то было дело, Как сражались под Москвой... И с печалью горделивой Он начнет в кругу внучат Свой рассказ неторопливый, Если слушать захотят... Трудно знать. Со стариками Не всегда мы так добры. Там посмотрим. А покамест Далеко до той поры. __ Бой в разгаре. Дымкой синей Серый снег заволокло. И в цепи идет Василий, Под огнем идет в село... И до отчего порога, До родимого села Через то село дорога — Не иначе — пролегла. Что поделаешь — иному И еще кружнее путь. И идет иной до дому То ли степью незнакомой, То ль горами где-нибудь... Низко смерть над шапкой свищет, Хоть кого согнет в дугу. Цепь идет, как будто ищет Что-то в поле на снегу. И бойцам, что помоложе, Что впервые так идут, В этот час всего дороже Знать одно, что Теркин тут. Хорошо — хотя ознобцем Пронимает под огнем — Не последним самым хлопцем Показать себя при нем. Толку нет, что в миг тоскливый, Как снаряд берет разбег, Теркин так же ждет разрыва, Камнем кинувшись на снег; Что над страхом меньше власти У того в бою подчас, Кто судьбу свою и счастье Испытал уже не раз; Что, быть может, эта сила Уцелевшим из огня Человека выносила До сегодняшнего дня,— До вот этой борозденки, Где лежит, вобрав живот, Он, обшитый кожей тонкой Человек. Лежит и ждет... Где-то там, за полем бранным, Думу думает свою Тот, по чьим часам карманным Все часы идут в бою. И за всей вокруг пальбою, За разрывами в дыму Он следит, владыка боя, И решает, что к чему. Где-то там, в песчаной круче, В блиндаже сухом, сыпучем, Глядя в карту, генерал Те часы свои достал; Хлопнул крышкой, точно дверкой, Поднял шапку, вытер пот... И дождался, слышит Теркин: — Взвод! За Родину! Вперед!.. И хотя слова он эти — Клич у смерти на краю — Сотни раз читал в газете И не раз слыхал в бою,— В душу вновь они вступали С одинаковою той Властью правды и печали, Сладкой горечи святой; С тою силой неизменной, Что людей в огонь ведет, Что за все ответ священный На себя уже берет. — Взвод! За Родину! Вперед!.. Лейтенант щеголеватый, Конник, спешенный в боях, По-мальчишечьи усатый, Весельчак, плясун, казак, Первым встал, стреляя с ходу, Побежал вперед со взводом, Обходя село с задов. И пролег уже далеко След его в снегу глубоком — Дальше всех в цепи следов. Вот уже у крайней хаты Поднял он ладонь к усам: — Молодцы! Вперед, ребята!— Крикнул так молодцевато, Словно был Чапаев сам. Только вдруг вперед подался, Оступился на бегу, Четкий след его прервался На снегу... И нырнул он в снег, как в воду, Как мальчонка с лодки в вир. И пошло в цепи по взводу: — Ранен! Ранен командир!.. Подбежали. И тогда-то, С тем и будет не забыт, Он привстал: — Вперед, ребята! Я не ранен. Я — убит... Край села, сады, задворки — В двух шагах, в руках вот-вот... И увидел, понял Теркин, Что вести его черед. — Взвод! За Родину! Вперед!.. И доверчиво по знаку, За товарищем спеша, С места бросились в атаку Сорок душ — одна душа... Если есть в бою удача, То в исходе все подряд С похвалой, весьма горячей, Друг о друге говорят.. — Танки действовали славно. — Шли саперы молодцом. — Артиллерия подавно Не ударит в грязь лицом. — А пехота! — Как по нотам, Шла пехота. Ну да что там! Авиация — и та... Словом, просто — красота. И бывает так, не скроем, Что успех глаза слепит: Столько сыщется героев, Что — глядишь — один забыт. Но для точности примерной, Для порядка генерал, Кто в село ворвался первым, Знать на месте пожелал. Доложили, как обычно: Мол, такой-то взял село, Но не смог явиться лично, Так как ранен тяжело. И тогда из всех фамилий, Всех сегодняшних имен — Теркин — вырвалось — Василий! Это был, конечно, он. [B]21. Смерть и воин[/B] За далекие пригорки Уходил сраженья жар. На снегу Василий Теркин Неподобранный лежал. Снег под ним, набрякши кровью, Взялся грудой ледяной. Смерть склонилась к изголовью: — Ну, солдат, пойдем со мной. Я теперь твоя подруга, Недалеко провожу, Белой вьюгой, белой вьюгой, Вьюгой след запорошу. Дрогнул Теркин, замерзая На постели снеговой. — Я не звал тебя, Косая, Я солдат еще живой. Смерть, смеясь, нагнулась ниже: — Полно, полно, молодец, Я-то знаю, я-то вижу: Ты живой да не жилец. Мимоходом тенью смертной Я твоих коснулась щек, А тебе и незаметно, Что на них сухой снежок. Моего не бойся мрака, Ночь, поверь, не хуже дня... — А чего тебе, однако, Нужно лично от меня? Смерть как будто бы замялась, Отклонилась от него. — Нужно мне... такую малость, Ну почти что ничего. Нужен знак один согласья, Что устал беречь ты жизнь, Что о смертном молишь часе... — Сам, выходит, подпишись?— Смерть подумала. — Ну что же,— Подпишись, и на покой. — Нет, уволь. Себе дороже. — Не торгуйся, дорогой. Все равно идешь на убыль.— Смерть подвинулась к плечу.— Все равно стянулись губы, Стынут зубы... — Не хочу. — А смотри-ка, дело к ночи, На мороз горит заря. Я к тому, чтоб мне короче И тебе не мерзнуть зря... — Потерплю. — Ну, что ты, глупый! Ведь лежишь, всего свело. Я б тебя тотчас тулупом, Чтоб уже навек тепло. Вижу, веришь. Вот и слезы, Вот уж я тебе милей. — Врешь, я плачу от мороза, Не от жалости твоей. — Что от счастья, что от боли — Все равно. А холод лют. Завилась поземка в поле. Нет, тебя уж не найдут... И зачем тебе, подумай, Если кто и подберет. Пожалеешь, что не умер Здесь, на месте, без хлопот... — Шутишь, Смерть, плетешь тенета.— Отвернул с трудом плечо.— Мне как раз пожить охота, Я и не жил-то еще... — А и встанешь, толку мало,— Продолжала Смерть, смеясь.— А и встанешь — все сначала: Холод, страх, усталость, грязь... Ну-ка, сладко ли, дружище, Рассуди-ка в простоте. — Что судить! С войны не взыщешь Ни в каком уже суде. — А тоска, солдат, в придачу: Как там дома, что с семьей? — Вот уж выполню задачу — Кончу немца — и домой. — Так. Допустим. Но тебе-то И домой к чему прийти? Догола земля раздета И разграблена, учти. Все в забросе. — Я работник, Я бы дома в дело вник, — Дом разрушен. — Я и плотник... — Печки нету. — И печник... Я от скуки — на все руки, Буду жив — мое со мной. — Дай еще сказать старухе: Вдруг придешь с одной рукой? Иль еще каким калекой,— Сам себе и то постыл... И со Смертью Человеку Спорить стало свыше сил. Истекал уже он кровью, Коченел. Спускалась ночь... — При одном моем условье, Смерть, послушай... я не прочь... И, томим тоской жестокой, Одинок, и слаб, и мал, Он с мольбой, не то с упреком Уговариваться стал: — Я не худший и не лучший, Что погибну на войне. Но в конце ее, послушай, Дашь ты на день отпуск мне? Дашь ты мне в тот день последний, В праздник славы мировой, Услыхать салют победный, Что раздастся над Москвой? Дашь ты мне в тот день немножко Погулять среди живых? Дашь ты мне в одно окошко Постучать в краях родных, И как выйдут на крылечко,— Смерть, а Смерть, еще мне там Дашь сказать одно словечко? Полсловечка? — Нет. Не дам... Дрогнул Теркин, замерзая На постели снеговой. — Так пошла ты прочь, Косая, Я солдат еще живой. Буду плакать, выть от боли, Гибнуть в поле без следа, Но тебе по доброй воле Я не сдамся никогда. — Погоди. Резон почище Я найду,— подашь мне знак... — Стой! Идут за мною. Ищут. Из санбата. — Где, чудак? — Вон, по стежке занесенной... Смерть хохочет во весь рот: — Из команды похоронной. — Все равно: живой народ. Снег шуршит, подходят двое. Об лопату звякнул лом. — Вот еще остался воин. К ночи всех не уберем. — А и то: устали за день, Доставай кисет, земляк. На покойничке присядем Да покурим натощак. — Кабы, знаешь, до затяжки — Щец горячих котелок. — Кабы капельку из фляжки. — Кабы так — один глоток. — Или два... И тут, хоть слабо, Подал Теркин голос свой: — Прогоните эту бабу, Я солдат еще живой. Смотрят люди: вот так штука! Видят: верно,— жив солдат. — Что ты думаешь! — А ну-ка, Понесем его в санбат. — Ну и редкостное дело,— Рассуждают не спеша.— Одно дело — просто тело, А тут — тело и душа. — Еле-еле душа в теле... — Шутки, что ль, зазяб совсем. А уж мы тебя хотели, Понимаешь, в наркомзем... — Не толкуй. Заждался малый. Вырубай шинель во льду. Поднимай. А Смерть сказала: — Я, однако, вслед пойду. Земляки — они к работе Приспособлены к иной. Врете, мыслит, растрясете — И еще он будет мой. Два ремня да две лопаты, Две шинели поперек. — Береги, солдат, солдата. — Понесли. Терпи, дружок.— Норовят, чтоб меньше тряски, Чтоб ровнее как-нибудь, Берегут, несут с опаской: Смерть сторонкой держит путь. А дорога — не дорога,— Целина, по пояс снег. — Отдохнули б вы немного, Хлопцы... — Милый человек,— Говорит земляк толково,— Не тревожься, не жалей. Потому несем живого, Мертвый вдвое тяжелей. А другой: — Оно известно. А еще и то учесть, Что живой спешит до места,— Мертвый дома — где ни есть. — Дело, стало быть, в привычке,— Заключают земляки.— Что ж ты, друг, без рукавички? На-ко теплую, с руки... И подумала впервые Смерть, следя со стороны: До чего они, живые, Меж собой свои — дружны. Потому и с одиночкой Сладить надобно суметь, Нехотя даешь отсрочку. И, вздохнув, отстала Смерть.
Рыцарь
Алексей Кольцов
Баллада Плывёт рыцарь одинокий В полночь быстро по реке, В путь собравшися далёкий, Тёмно-бледен, в челноке. И в руках весло сияет; Величав и мил гребец; Ветер парусом играет. Полон страха, но пловец Устремляет взор смущённый, Где чернеет быстрина. Видит он: в дали пременно Колыхается волна; Вмиг из волн Днепра глубоких Появилися в цветах — То три девы чернооких, Знать, резвятся на водах! Ближе к рыцарю подходят, Рыцарь мчится в челноке; Взяв челнок, его уводят Быстро дале по реке. Все три девы молодые Влекут рыцаря и челн Через пурпуры седые, Не страшатся бурных волн. Рыцарь, в думу погружённый, Руки тянет к небесам; Но, вдруг сил и чувств лишённый, Не противится красам. А прелестницы игривы Прямо к рыцарю в челнок. Страх! — но тщетные порывы: Сил лишается седок. Он творца молить не может И рук к небу не взнесёт, Пуще страх его тревожит, Пот с чела холодный льёт. Видит берег обнажённый И туман вокруг седой, По лазури месяц бледный Путь свершает тихо свой. Девы к рыцарю прильнули И невольно все вздохнули; Слышен милый голос сей: «Рыцарь, рыцарь, бежишь бури, Но избег ли ты сетей?» И, склоняся головами, Они тихими шагами Влекут рыцаря с собой — И, разлившися струями, Очутились под водой. Рыцарь сделался добычей Обитательниц Днепра, А челнок его летучий Очутился близ шатра.
Три побоища
Алексей Константинович Толстой
1 Ярились под Киевом волны Днепра, За тучами тучи летели, Гроза бушевала всю ночь до утра — Княгиня вскочила с постели.2 Вскочила княгиня в испуге от сна, Волос не заплетши, умылась, Пришла к Изяславу, от страха бледна: «Мне, княже, недоброе снилось!3 Мне снилось: от берега норской земли, Где плещут варяжские волны, На саксов готовятся плыть корабли, Варяжскими гриднями полны.4 То сват наш Гаральд собирается плыть — Храни его Бог от напасти. Мне виделось: воронов черная нить Уселася с криком на снасти.5 И бабища будто на камне сидит, Считает суда и смеется: «Плывите, плывите! — она говорит. — Домой ни одно не вернется!6 Гаральда-варяга в Британии ждет Саксонец-Гаральд, его тезка; Червонного меду он вам поднесет И спать вас уложит он жестко!»7 И дале мне снилось: у берега там, У норской у пристани главной, Сидит, волоса раскидав по плечам, Золовка сидит Ярославна.8 Глядит, как уходят в туман паруса С Гаральдовой силою ратной, И плачет, и рвет на себе волоса, И кличет Гаральда обратно…9 Проснулася я — и доселе вдали Всё карканье воронов внемлю; Прошу тебя, княже, скорее пошли Проведать в ту норскую землю!»10 И только княгиня домолвила речь, Невестка их, Гида, вбежала; Жемчужная бармица падает с плеч, Забыла надеть покрывало.11 «Князь-батюшка-деверь, испугана я, Когда бы беды не случилось! Княгиня-невестушка, лебедь моя, Мне ночесь недоброе снилось!12 Мне снилось: от берега франкской земли, Где плещут нормандские волны, На саксов готовятся плыть корабли, Нормандии рыцарей полны.13 То князь их Вильгельм собирается плыть, Я будто слова его внемлю, — Он хочет отца моего погубить, Присвоить себе его землю!14 И бабища злая бодрит его рать, И молвит: — Я воронов стаю Прикликаю саксов заутра клевать, И ветру я вам намахаю!»15 И пологом стала махать на суда, На каждом ветрило надулось, И двинулась всех кораблей череда — И тут я в испуге проснулась…»16 И только лишь Гида домолвила речь, Бежит, запыхаяся, гридин: «Бери, государь, поскорее свой меч, Нам ворог под Киевом виден!17 На вышке я там, за рекою, стоял, Стоял на слуху я, на страже, Я многие тысячи их насчитал — То половцы близятся, княже!»18 На бой Изяслав созывает сынов, Он братьев скликает на сечу, Он трубит к дружине, ему не до снов — Он к половцам едет навстречу…19 По синему морю клубится туман, Всю даль облака застилают, Из разных слетаются вороны стран, Друг друга, кружась, вопрошают:20 «Откуда летишь ты? Поведай-ка нам!» — «Лечу я от города Йорка! На битву обоих Гаральдов я там Смотрел из поднебесья зорко:21 Был целою выше варяг головой, Чернела как туча кольчуга, Свистел его в саксах топор боевой, Как в листьях осенняя вьюга;22 Копнами валил он тела на тела, Кровь до моря с поя струилась, Пока, провизжав, не примчалась стрела И в горло ему не вонзилась.23 Упал он, почуя предсмертную тьму, Упал он, как пьяный на брашно; Хотел я спуститься на темя ему, Но очи глядели так страшно!24 И долго над местом кружился я тем, И поздней дождался я ночи, И сел я варягу Гаральду на шлем И выклевал грозные очи!»25 По синему морю клубится туман, Слетается воронов боле: «Откуда летишь ты?» — «Я, кровию пьян, Лечу от Гастингского поля!26 Не стало у саксов вчера короля, Лежит меж своих он, убитый, Пирует норманн, его землю деля, И мы пировали там сыто.27 Победно от Йорка шла сакская рать, Теперь они смирны и тихи, И труп их Гаральда не могут сыскать Меж трупов бродящие мнихи;28 Но сметил я место, где наземь он пал И, битва когда отшумела, И месяц как щит над побоищем встал, Я сел на Гаральдово тело.29 Нелвижные были черты хороши, Нахмурены гордые брови, Любуясь на них, я до жадной души Напился Гаральдовой крови!»30 По синему морю клубится туман, Всю даль облака застилают, Из разных слетаются вороны стран, Друг друга, кружась, вопрошают:31 «Откуда летишь ты?» — «Из русской земли! Я был на пиру в Заднепровье; Там все Изяслава полки полегли, Всё поле упитано кровью.32 С рассветом на половцев князь Изяслав Там выехал, грозен и злобен, Свой меч двоеручный высоко подъяв, Святому Георгью подобен;33 Но к ночи, руками за гриву держась, Конем увлекаемый с бою, Уж по полю мчался израненный князь, С закинутой навзничь главою;34 И, каркая, долго летел я над ним И ждал, чтоб он наземь свалился, Но был он, должно быть, судьбою храним Иль богу, скача, помолился;35 Упал лишь над самым Днепром он с коня, В ладью рыбаки его взяли, А я полетел, неудачу кляня, Туда, где другие лежали!»36 Поют во Софийском соборе попы, По князе идет панихида, Рыдает княгиня средь плача толпы, Рыдает Гаральдовна Гида,37 И с ними другого Гаральда вдова Рыдает, стеня, Ярославна, Рыдает: «О, горе! зачем я жива, Коль сгинул Гаральд мой державный!»38 И Гида рыдает: «О, горе! убит Отец мой, норманном сраженный! В плену его веси, и взяты на щит Саксонские девы и жены!»39 Княгиня рыдает: «О князь Изяслав! В неравном посечен ты споре! Победы обычной в бою не стяжав, Погиб ты, о, горе, о, горе!»40 Печерские иноки, выстроясь в ряд, Протяжно поют: «Аллилуйя!» А братья княжие друг друга корят, И жадные вороны с кровель глядят, Усобицу близкую чуя…
Дума V. Рогнеда
Кондратий Рылеев
Потух последний солнца луч; Луна обычный путь свершала — То пряталась, то из-за туч, Как стройный лебедь, выплывала; И ярче заблистав порой, Над берегом Лыбеди скромной, Свет бледный проливала свой На терем пышный и огромной.Все было тихо… лишь поток, Журча, роптал между кустами И перелетный ветерок В дуброве шелестел ветвями. Как месяц утренний, бледна, Рогнеда в горести глубокой Сидела с сыном у окна В светлице ясной и высокой.От вздохов под фатой у ней Младые перси трепетали, И из потупленных очей, Как жемчуг, слезы упадали. Глядел невинный Изяслав На мать умильными очами, И, к персям матери припав, Он обвивал ее руками.«Родимая!— твердил он ей,— Ты все печальна, ты все вянешь: Когда же будешь веселей, Когда грустить ты перестанешь? О! полно плакать и вздыхать, Твои мне слезы видеть больно,— Начнешь ты только горевать, Встоскуюсь вдруг и я невольно.Ты б лучше рассказала мне Деянья деда Рогволода, Как он сражался на войне, И о любви к нему народа». — «О ком, мой сын, напомнил ты? Что от меня узнать желаешь? Какие страшные мечты Ты сим в Рогнеде пробуждаешь!..Но так и быть; исполню я, Мой сын, души твоей желанье: Пусть Рогволодов дух в тебя Вдохнет мое повествованье; Пускай оно в груди младой Зажжет к делам великим рвенье, Любовь к стране твоей родной И к притеснителям презренье…Родитель мой, твой славный дед, От тех варягов происходит, Которых дивный ряд побед Мир в изумление приводит. Покинув в юности своей Дремучей Скании дубравы, Вступил он в землю кривичей Искать владычества и славы.Народы мирной сей страны На гордых пришлецов восстали, И смело грозных чад войны В руках с оружием встречали… Но тщетно! роковой удел Обрек в подданство их герою — И скоро дед твой завладел Обширной Севера страною.Воздвигся Полоцк. Рогволод Приветливо и кротко правил И, привязав к себе народ, Власть князя полюбить заставил… При Рогволоде кривичи Томились жаждой дел великих; Сверкали в дебрях им мечи, Литовцев поражая диких.Иноплеменные цари Союза с Полоцком искали, И чуждые богатыри Ему служить за честь вменяли». Но шум раздался у крыльца… Рогнеда повесть прерывает И видит: пыль и пот с лица Гонец усталый отирает.«Княгиня!— он вещал, войдя: — Гоня зверей в дубраве смежной, Владимир посетить тебя Прибудет в терем сей прибрежной». — «И так он вспомнил об жене… Но не желание свиданья… О нет! влечет его ко мне — Одна лишь близость расстоянья!» —Вещала — и сверкнул в очах Негодованья пламень дикий. Меж тем уж пронеслись в полях Совы полуночные крики… Сгустился мрак… луна чуть-чуть Лучом трепещущим светила; Холодный ветер начал дуть, И буря страшная завыла!Лыбедь вскипела меж брегов; С деревьев листья полетели; Дождь проливной из облаков, И град, и вихорь зашумели, Скопились тучи… и с небес Вилася молния змиею; Гром грохотал — от молний лес То здесь, то там пылал порою!..Внезапно с бурей звук рогов В долине глухо раздается: То вдруг замолкнет средь громов, То снова с ветром пронесется… Вот звуки ближе и громчей… Замолкли… снова загремели… Вот топот скачущих коней, И всадники на двор взлетели.То был Владимир. На крыльце Его Рогнеда ожидала; На сумрачном ее лице Неведомая страсть пылала. Смущенью мрачность приписав, Герой супругу лобызает И, сына милого обняв, Его приветливо ласкает.Отводят отроки коней… С Рогнедой князь идет в палаты, И вот, в кругу богатырей, Садится он за пир богатый. Под тучным вепрем стол трещит, Покрытый скатертию браной; От яств прозрачный пар летит И вьется по избе брусяной.Звездясь, янтарный мед шипит, И ходит чаша круговая. Все веселятся… но грустит Одна Рогнеда молодая. «Воспой деянья предков нам!» — Бояну витязи вещали. Певец ударил по струнам — И вещие зарокотали.Он славил Рюрика судьбу, Пел Святославовы походы, Его с Цимискием борьбу И покоренные народы; Пел удивление врагов, Его нетрепетность средь боя, И к славе пылкую любовь, И смерть, достойную героя…Бояна пламенным словам Герои с жадностью внимали И, праотцев чудясь делам, В восторге пылком трепетали. Певец умолкнул… но опять Он пробудил живые струны И начал князя прославлять И грозные его перуны:«Дружины чуждые громя, Давно ль наполнил славой бранной Ты дальней Нейстрии поля И Альбиона край туманной? Давно ли от твоих мечей Упали Полоцка твердыни И нивы храбрых кривичей Преобратилися в пустыни?Сам Рогволод…» Вдруг тяжкий стон И вопль отчаянья Рогнеды Перерывают гуслей звон И радость шумную беседы… «О, успокойся, друг младой!— Вещал ей князь,— не слез достоин, Но славы, кто в стране родной И жил и кончил дни как воин.Воскреснет храбрый Рогволод В делах и чадах Изяслава, И пролетит из рода в род Об нем, как гром гремящий, слава». Рогнеды вид покойней стал; В очах остановились слезы, Но в них какой-то огнь сверкал, И на щеках пылали розы…При стуках чаш Боян поет, Вновь тешит князя и дружину… Но кончен пир — и князь идет В великолепную одрину. Сняв меч, висевший при бедре, И вороненые кольчуги, Он засыпает на одре В объятьях молодой супруги.Сквозь окон скважины порой Проникнув, молния пылает И брачный одр во тьме ночной С четой лежащей освещает. Бушуя, ставнями стучит И свищет в щели ветр порывный; По кровле град и дождь шумит, И гром гремит бесперерывный.Князь спит покойно… Тихо встав, Рогнеда светоч зажигает И в страхе, вся затрепетав, Меч тяжкий со стены снимает… Идет… стоит… ступила вновь… Едва дыханье переводит… В ней то кипит, то стынет кровь… Но вот… к одру она подходит…Уж поднят меч!.. вдруг грянул гром, Потрясся терем озаренный — И князь, объятый крепким сном, Воспрянул, треском пробужденный,— И пред собой Рогнеду зрит… Ее глаза огнем пылают… Поднятый меч и грозный вид Преступницу изобличают…Меч выхватив, ей князь вскричал: «На что дерзнула в исступленье?..» — «На то, что мне повелевал Ужасный Чернобог,— на мщенье!» — «Но долг супруги, но любовь?..» — «Любовь! к кому?.. к тебе, губитель?.. Забыл, во мне чья льется кровь, Забыл ты, кем убит родитель!..Ты, ты, тиран, его сразил! Горя преступною любовью, Ты жениха меня лишил И братнею облился кровью! Испепелив мой край родной, Рекой ты кровь в нем пролил всюду И Полоцк, дивный красотой, Преобратил развалин в груду.Но недовольный… местью злой К бессильной пленнице пылая, Ты брак свой совершил со мной При зареве родного края! Повлек меня в престольный град; Тебе я сына даровала… И что ж?., еще презренья хлад В очах тирана прочитала!..Вот страшный ряд ужасных дел, Владимира покрывших славой! Не через них ли приобрел Ты на любовь Рогнеды право?.. Страдала, мучилась, стеня, Вся жизнь текла моя в кручине; Но, боги! не роптала я На вас в злосчастиях доныне!..Впервые днесь ропщу!.. увы!.. Почто губителя отчизны Сразить не допустили вы И совершить достойной тризны! С какою б жадностию я На брызжущую кровь глядела, С каким восторгом бы тебя, Тиран, угасшего узрела!..»Супруг, слова прервав ее, В одрину стражу призывает. «Ждет смерть, преступница, тебя!— Пылая гневом, восклицает.— С зарей готова к казни будь! Сей брачный одр пусть будет плаха! На нем пронжу твою я грудь Без сожаления и страха!»Сказал — и вышел. Вдруг о том Мгновенно слух распространился — И терем, весь объятый сном, От вопля женщин пробудился… Бегут к княгине, слезы льют; Терзаясь близостью разлуки, Себя в младые перси бьют И белые ломают руки…В тревоге все — лишь Изяслав В объятьях сна, с улыбкой нежной, Лежит, покровы разметав, Покой вкушая безмятежный. Об участи Рогнеды он В мечтах невинности не знает; Ни бури рев, ни плач, ни стон От сна его не пробуждает.Но перестал греметь уж гром, Замолкли ветры в чаще леса, И на востоке голубом Редела мрачная завеса. Вся в перлах, злате и сребре, Ждала Рогнеда без боязни На изукрашенном одре Назначенной супругом казни.И вот денница занялась, Сверкнул сквозь окна луч багровый И входит с витязями князь В одрину, гневный и суровый. «Подайте меч!» — воскликнул он, И раздалось везде рыданье,— «Пусть каждого страшит закон! Злодейство примет воздаянье!»И, быстро в храмину вбежав: «Вот меч! коль не отец ты ныне, Убей!— вещает Изяслав,— Убей, жестокий, мать при сыне!» Как громом неба поражен, Стоит Владимир и трепещет, То в ужасе на сына он, То на Рогнеду взоры мещет…Речь замирает на устах, Сперлось дыханье, сердце бьется; Трепещет он; в его костях И лютый хлад и пламень льется, В душе кипит борьба страстей: И милосердие и мщенье… Но вдруг с слезами из очей — Из сердца вырвалось: прощенье!
Дума в царском селе
Константин Фофанов
С природою искусство сочетав, Прекрасны вы, задумчивые парки: Мне мил ковер густых, хранимых трав И зыбкие аллей прохладных арки, Где слаще мир мечтательных забав, Где тень мягка и где лучи не ярки, Где веет вс давно забытым сном И шепчутся деревья о былом. Сад, как вино, чем старше, тем милей, Тем больше в нем игры и аромата. Особенно он дорог для очей, Когда искусство несколько помято Завистливым соперником людей Природою, которая богата Неряшеством и чудной красотой, И гордостью, доступной ей одной! Таких садов близ царственной Невы Довольно есть. Сады увеселений Кумирни мелкой прессы и молвы Затмили их… Так фокусника гений Свет разума и мудрость головы Тмит мудростью лукавою движений, Но славу тех резвящихся садов Переживут сады больших дворцов. Меланхоличен Царскосельский сад, И тем милей мечтателям угрюмым. Он вас чарует прелестью баллад, Приветствует спокойно-важным шумом, В нем вечером люблю встречать закат, Предавшися своим певучим думам. Войдемте же в него мы. Много в нем И выходов и входов есть кругом. Ведущие в ласкающую даль, Как хороши тенистые аллеи! Там, что ни шаг, то будят в вас печаль Угасших лет невинные затеи. То пруд блеснет, прозрачный как хрусталь, То статуя Амура иль Психеи На вас глядит, кокетливо грустя, Столетнее бездушное дитя! А там, в тени благоуханных лип, Стена и вал искусственной руины, Где бледный мох и толстогубый гриб Уже взросли для полноты картины. Мы нечто там еще встречать могли б, Когда бы страж таинственной долины, Ютящийся в развалине с семьей, Не наблюдал за скромной чистотой. А дальше ряд душистых цветников, Подстриженных акаций изгородки, И мостики над зеркалом прудов, А на прудах и лебеди, и лодки, И в сумраке задумчивых кустов Печальный лик склонившейся красотки. Она грустит над звонкою струей, Разбив кувшин, кувшин заветный свой. Она грустит безмолвно много лет. Из черепка звенит родник смиренный, И скорбь ее воспел давно поэт, И скрылся он, наш гений вдохновенный, Другим певцам оставив бренный свет. А из кувшина струйка влаги пенной По-прежнему бежит не торопясь, Храня с былым таинственную связь. О, время, время! Вечность родила Тебя из мглы бесчувственного лова. Ты вдаль летишь, как легкая стрела, И вс разишь: чужда тебе препона! Давно ли здесь кипела и цвела Иная жизнь? У женственного трона Писатели, министры и князья Теснилися, как важная семья. То был рассвет и вкуса, и ума. От Запада текло к нам просвещенье. Императрица, мудрая сама, Устав от дел, искала вдохновенья: И роскошь мод, как сладкая чума, Объяла всех восторгом увлеченья, И жизнь текла, как шумный карнавал, И при дворе блистал за балом бал. И снится мне, что ожил старый сад, Помолодели статуи в нем даже. У входов стройно вытянулись в ряд Затейливых фасонов экипажи; В аллеях томных вкрадчиво шумят… Мелькают фижмы, локоны, плюмажи, И каламбур французский заключен В медлительный и вежливый поклон. Огни сверкают факелов ночных, Дрожащий свет скользит в кустарник тощий, Меж гордых жен в нарядах дорогих, Украсивших искусственные рощи, Подобно рою бабочек цветных, Одна скромней, приветней всех и проще, И белое, высокое чело Ее, как день безоблачный, светло Года прошли… Погибли все давно Под легкою секирою Сатурна. Всем поровну забвение дано, Но не у всех промчалася жизнь бурно. Не каждым вс земное свершено, Не каждого оплакивалась урна. И люди вновь родились, чтоб опять Злословить, петь, влюбляться и страдать. Да, жизнь вечна, хоть бродит смерть кругом Не знает мир, состарившись, утраты… На рубище природы роковом Мы новые, непрочные заплаты. В нас даже пятна, старые притом: Из лоскутков отброшенных мы взяты. Ах, экономна мудрость бытия: Вс новое в ней шьется из старья! И снится сон другой душе моей: Мне чудится во мгле аллей старинных, На радостном рассвете юных дней Один, весной, при кликах лебединых, Мечтатель бродит… Блеск его очей Из-под бровей, густых и соболиных, Загар лица, курчавый пух ланит… Вс в нем душе так много говорит! Рассеянно к скамье подходит он, С улыбкою он книгу раскрывает, Задумчивостью краткой омрачен, Недолго он внимательно читает… Из рук упал раскрытый Цицерон… Поэт поник, и что-то напевает. И вот, смеясь, набросил на листе Послушный станс невинной красоте. Святая тень великого певца! Простишь ли мне обманчивые грезы? Уж ты погиб, до горького конца Сокрыв в груди отчаянье и слезы Но вечен луч нетленного венца Во тьме глухой житейских дум и прозы, И славные могилы на земле, Как звезды в небе. светят нам во мгле. Счастливые! Их сон невозмутим! Они ушли от суетного мира, И слава их, как мимолетный дым, Еще пьянит гостей земного пира. И зависть зло вослед смеется им, И льстивый гимн бренчит небрежно лира. Но клевета и лесть, как жизнь сама, Не тронут им ни сердца, ни ума! А сколько лиц без славы в глубь могил Ушло с тех пор, как этот парк унылый Гостеприимно сень свою раскрыл! Здесь мальчиком когда-то брат мой милый Гулял со мной… Расцвел и опочил! Он, нежный друг, согретый юной силой, Желавший жить для дружбы и добра, Он смертью взят от кисти и пера… Прости, прощай, товарищ детских лет! Под бурями мучительного рока Слабею я, в глазах темнеет свет: Я чувствую, что срок мой недал ко! Когда в душе предсмертный вспыхнет бред, Увидит ли тебя больное око? Придешь ли ты, чтоб в мир теней вести Усталого на жизненном пути?!
К неверной
Николай Михайлович Карамзин
Рассудок говорит: «Всё в мире есть мечта!» Увы! несчастлив тот, кому и сердце скажет: «Всё в мире есть мечта!», Кому жестокий рок то опытом докажет. Тогда увянет жизни цвет; Тогда несносен свет; Тогда наш взор унылый На горестной земле не ищет ничего, Он ищет лишь… могилы!.. Я слышал страшный глас, глас сердца моего, И с прелестью души, с надеждою простился; Надежда умерла, — и так могу ли жить? Когда любви твоей я, милая, лишился, Могу ли что нибудь, могу ль себя любить?.. Кто в жизни испытал всю сладость нежной страсти И нравился тебе, тот… жил и долго жил; Мне должно умереть: так рок определил. Ах! если б было в нашей власти Вовеки пламенно любить, Вовеки в милом сердце жить, Никто б не захотел расстаться с здешним светом; Тогда бы человек был зависти предметом Для жителей небес. — Упреками тебе Скучать я не хочу: упреки бесполезны; Насильно никогда не можем быть любезны. Любви покорно всё, любовь… одной судьбе. Когда от сердца сердце удалится, Напрасно звать его: оно не возвратится. Но странник в горестных местах, В пустыне мертвой, на песках, Приятности лугов, долин воображает, Чрез кои некогда он шел: «Там пели соловьи, там мирт душистый цвел!» Сей мыслию себя страдалец лишь терзает, Но все несчастные о счастьи говорят. Им участь… вспоминать, счастливцу… наслаждаться. Я также вспомню рай, питая в сердце ад. Ах! было время мне мечтать и заблуждаться: Я прожил тридцать лет; с цветочка на цветок С зефирами летал. Киприда свой венок Мне часто подавала; Как резвый ветерок, рука моя играла Со флером на груди прелестнейших цирцей; Армиды Тассовы, лаисы наших дней Улыбкою любви меня к себе манили И сердце юноши быть ветреным учили; Но я влюблялся, не любя. Когда ж узнал тебя, Когда, дрожащими руками Обняв друг друга, всё забыв, Двумя горящими сердцами Союз священный заключив, Мы небо на земле вкусили И вечность в миг один вместили, — Тогда, тогда любовь я в первый раз узнал; Ее восторгом изнуренный, Лишился мыслей, чувств и смерти ожидал, Прелестнейшей, блаженной!.. Но рок хотел меня для горя сохранить; За счастье должно нам несчастием платить. Какая смертная как ты была любима, Как ты боготворима? Какая смертная была И столь любезна, столь мила? Любовь в тебе пылала, И подле сердца моего Любовь, любовь в твоем так сильно трепетала! С небесной сладостью дыханья твоего Она лилась мне в грудь. Что слово, то блаженство; Что взор, то новый дар. Я целый свет забыл, Природу и друзей: Природы совершенство, Друзей, себя, творца в тебе одной любил. Единый час разлуки Был сердцу моему несносным годом муки; Прощаяся с тобой, Прощался я с самим собой… И с чувством обновленным К тебе в объятия спешил; В душевной радости рекою слезы лил; В блаженстве трепетал… не смертным, богом был!.. И прах у ног твоих казался мне священным! Я землю целовал, На кою ты ступала; Как нектар воздух пил, которым ты дышала… Увы! от счастья здесь никто не умирал, Когда не умер я!.. Оставить мир холодный, Который враг чувствительным душам; Обнявшись перейти в другой, где мы свободны Жить с тем, что мило нам; Где царствует любовь без всех предрассуждений, Без всех несчастных заблуждений; Где бог улыбкой встретит нас… Ах! сколько, сколько раз О том в восторге мы мечтали И вместе слезы проливали!.. Я был, я был любим тобой! Жестокая!.. увы! могло ли подозренье Мне душу омрачить? Ужасною виной Почел бы я тогда малейшее сомненье; Оплакал бы его. Тебе неверной быть! Скорее нас творец забудет, Скорее изверг здесь покоен духом будет, Чем милая души мне может изменить! Так думал я… и что ж? на розе уст небесных, На тайной красоте твоих грудей прелестных Еще горел, пылал мой страстный поцелуй, Когда сказала ты другому: торжествуй — Люблю тебя!.. Еще ты рук не опускала, Которыми меня, лаская, обнимала, Другой, другой уж был в объятиях твоих… Иль в сердце… всё одно! Без тучи гром ужасный Ударил надо мной. В волненьи чувств моих Я верить не хотел глазам своим, несчастный! И думал наяву, что вижу всё во сне; Сомнение тогда блаженством было мне — Но ты, жестокая, холодною рукою Завесу с истины сняла!.. Ни вздохом, ни одной слезою Последней дани мне в любви не принесла!.. Как можно разлюбить, что нам казалось мило, Кем мы дышали здесь, кем наше сердце жило? Однажды чувства истощив, Где новых взять для новой страсти? Тобой оставлен я; но, ах! в моей ли власти Неверную забыть? Однажды полюбив, Я должен ввек любить; исчезну обожая. Тебе судьба иная; Иное сердце у тебя — Блаженствуй! Самый гроб меня не утешает; И в вечности я зрю пустыню для себя: Я буду там один! Душа не умирает; Душа моя и там всё будет тосковать И тени милыя искать!
Ольга (из Бюргера)
Павел Александрович Катенин
Ольгу сон тревожил слезный, Смутный ряд мечтаний злых: *«Изменил ли, друг любезный? Или нет тебя в живых?»* Войск деля Петровых славу, С ним ушел он под Полтаву; И не пишет ни двух слов: Всё ли жив он и здоров. На сраженьи пали шведы, Турк без брани побежден, И, желанный плод победы, Мир России возвращен; И на родину с венками, С песньми, с бубнами, с трубами Рать, под звон колоколов, Шла почить от всех трудов. И везде толпа народа; Старый, малый — все бегут Посмотреть, как из похода Победители идут; Все навстречу, на дорогу; Кличут: «Здравствуй! слава богу!» Ах! на Ольгин лишь привет Ниотколь ответа нет. Ищет, спрашивает; худо: Слух пропал о нем давно; Жив ли, нет — не знают; чудо! Словно канул он на дно. Тут, залившися слезами, В перси бьет себя руками; Рвет, припав к сырой земле, Черны кудри на челе. Мать к ней кинулась поспешно: «Что ты? что с тобой, мой свет? Разве горе неутешно? С нами бога разве нет?» — «Ах! родима, всё пропало; Свету-радости не стало. Бог меня обидел сам: Горе, горе бедным нам!» — «Воля божия! Создатель — Нам помощник ко всему; Он утех и благ податель: Помолись, мой свет, ему». — «Ах! родима, всё пустое; Бог послал мне горе злое, Бог без жалости к мольбам: Горе, горе бедным нам!» — «Слушай, дочь! в Украйне дальной, Может быть, жених уж твой Обошел налой венчальный С красной девицей иной. Что изменника утрата? Рано ль, поздно ль — будет плата, И от божьего суда Не уйдет он никогда». — «Ах! родима, всё пропало, Нет надежды, нет как нет; Свету-радости не стало; Что одной мне белый свет? Хуже гроба, хуже ада. Смерть — одна, одна отрада; Бог без жалости к слезам: Горе, горе бедным нам!» — «Господи! прости несчастной, В суд с безумной не входи; Разум, слову непричастный, К покаянью приведи. Не крушися; дочь, чрез меру; Бойся муки, вспомни веру: Сыщет чуждая греха Неземного жениха». — «Где ж, родима, злее мука? Или где мученью край? Ад мне — с суженым разлука, Вместе с ним — мне всюду рай. Не боюсь смертей, ни ада. Смерть — одна, одна отрада: С милым врозь несносен свет, Здесь, ни там блаженства нет». Так весь день она рыдала, Божий промысел кляла, Руки белые ломала, Черны волосы рвала; И стемнело небо ясно, Закатилось солнце красно, Все к покою улеглись, Звезды яркие зажглись. И девица горько плачет, Слезы градом по лицу; И вдруг полем кто-то скачет, Кто-то, всадник, слез к крыльцу; Чу! за дверью зашумело, Чу! кольцо в ней зазвенело; И знакомый голос вдруг Кличет Ольгу: «Встань, мой друг! Отвори скорей без шуму. Спишь ли, милая, во тьме? Слезну думаешь ли думу? Смех иль горе на уме?» — «Милый! ты! так поздно к ночи! Я все выплакала очи По тебе от горьких слез. Как тебя к нам бог принес?» — «Мы лишь ночью скачем в поле. Я с Украйны за тобой; Поздно выехал оттоле, Чтобы взять тебя с собой». — «Ах! войди, мой ненаглядный! В поле свищет ветер хладный; Здесь в объятиях моих Обогрейся, мой жених!» — «Пусть он свищет, пусть колышет; Ветру воля, нам пора. Ворон конь мой к бегу пышет, Мне нельзя здесь ждать утра. Встань, ступай, садись за мною, Ворон конь домчит стрелою; Нам сто верст еще: пора В путь до брачного одра». — «Ах! какая в ночь дорога! И сто верст езды для нас! Бьют часы… побойся бога: До полночи только час». — «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро: Довезу и до утра Вплоть до брачного одра». — «Как живешь? скажи нелестно; Что твой дом? велик? высок?» — «Дом — землянка». — «Как в ней?» — «Тесно». — «А кровать нам?» — «Шесть досок». — «В ней уляжется ль невеста?» — «Нам двоим довольно места. Встань, ступай, садись за мной: Гости ждут меня с женой». Ольга встала, вышла, села На коня за женихом; Обвила ему вкруг тела Руки белые кольцом. Мчатся всадник и девица, Как стрела, как пращ, как птица; Конь бежит, земля дрожит, Искры бьют из-под копыт. Справа, слева, сторонами, Мимо глаз их взад летят Сушь и воды; под ногами Конскими мосты гремят. «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро. Страшно ль, светик, с мертвым спать?» — «Нет… что мертвых поминать?» Что за звуки? что за пенье? Что за вранов крик во мгле? Звон печальный! погребенье! «Тело предаем земле». Ближе, видят: поп с собором, Гроб неся, поют всем хором; Поступь медленна, тяжка, Песнь нескладна и дика. «Что вы воете не к месту? Хоронить придет чреда; Я к венцу везу невесту, Вслед за мною все туда! У моей кровати спальной, Клир! пропой мне стих венчальный; Службу, поп! и ты яви, Нас ко сну благослови». Смолкли, гроба как не стало, Всё послушно вдруг словам, И поспешно побежало Всё за ними по следам. Мчатся всадник и девица, Как стрела, как пращ, как птица; Конь бежит, земля дрожит, Искры бьют из-под копыт. Справа, слева, сторонами, Горы, долы и поля — Взад летит всё; под ногами Конскими бежит земля. «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро. Страшно ль, светик, с мертвым спать?» — «Полно мертвых поминать». Казни столп; над ним за тучей Брезжит трепетно луна; Чьей-то сволочи летучей Пляска вкруг его видна. «Кто там! сволочь! вся за мною! Вслед бегите все толпою, Чтоб под пляску вашу мне Веселей прилечь к жене». Сволочь с песнью заунывной Понеслась за седоком, Словно вихорь бы порывный Зашумел в бору сыром. Мчатся всадник и девица, Как стрела, как пращ, как птица; Конь бежит, земля дрожит, Искры бьют из-под копыт. Справа, слева, сторонами, Взад летят луга, леса; Всё мелькает пред глазами: Звезды, тучи, небеса. «Месяц светит, ехать споро; Я как мертвый еду скоро. Страшно ль, светик, с мертвым спать?» — «Ах! что мертвых поминать!» — «Конь мой! петухи пропели; Чур! заря чтоб не взошла; Гор вершины забелели: Мчись как из лука стрела. Кончен, кончен путь наш дальний, Уготовлен одр венчальный. Скоро съездил как мертвец, И доехал наконец». Наскакал в стремленьи яром Конь на каменный забор; С двери вдруг хлыста ударом Спали петли и запор. Конь в ограду; там — кладбище, Мертвых вечное жилище; Светят камни на гробах В бледных месяца лучах. Что же мигом пред собою Видит Ольга? чудо! страх! Латы всадника золою Все рассыпались на прах: Голова, взгляд, руки, тело — Всё на милом помертвело, И стоит уж он с косой, Страшный остов костяной. На дыбы конь ворон взвился, Диким голосом заржал, Стукнул в землю, провалился И невесть куда пропал. Вой на воздухе высоко; Скрежет под землей глубоко; Ольга в страхе без ума, Неподвижна и нема. Тут над мертвой заплясали Адски духи при луне, И протяжно припевали Ей в воздушной вышине: «С богом в суд нейди крамольно; Скорбь терпи, хоть сердцу больно. Казнена ты во плоти; Грешну душу бог прости!»
Бова
Сергей Клычков
С снегов И льдин, С нагих плечей Высоких гор В сырой простор Степей, лугов, Полян, Долин Плывет туман, Ночей Убор — Шатер Седых богатырей. В дальней, дальней стороне, Где светает синева, Где синеет Торова, В красном лисьем зипуне Выезжает на коне Из грозовых туч Бова. Колосится под луной Звезд высоких полоса, Под туманной пеленой Спит приморская коса… Облака как паруса Над вспенённою волной… И стучит студеный ключ В звонком, горном хрустале, И сверкает булава, И, спускаясь по скале, Выезжает из-за туч К морю синему Бова… Над пучиной на волне Диво Дивное сидит, Вдоль по морю на коне Диво новое катит… Озарилися луга, Загорелися леса, И согнулась в небеса Разноцветная дуга… В колесницу бьется вал И среди пучин упал В набегающий прибой Край одежды голубой: Скачет Диво и, гоня Непокорного коня, Отряхает с бороды Волн бушующих ряды И над утренней звездой Машет шелковой уздой… Пролетела бирюзою Стая трепетных зарниц, И серебряной слезою С тихо дремлющих ресниц Голубеющих небес Месяц канул в дальний лес… Вот у царственных палат Море синее стоит, У расписанных ворот Водят волны хоровод И Бова из тяжких лат Коня досыта поит… По хоромам на боках Под туманом темный сад, Облака в саду висят, На пушистых облаках Дуги-радуги горят… Вот у самых у хором Луг зеленый лег ковром; На морские берега Трубят медные рога, Королевна в терему Улыбается ему, Белой ручкою зовет, Манит коня к закрому, Меру зерен подает. Очи — свежая роса, Брови — словно паруса, Накрененные волной Над прозрачной глубиной… Речи — птичьи голоса, Косы — темные леса, И легка, как облака, Белоснежная рука… На пиру Бова сам-друг Головой у белых плеч, Отдал латы, лук и меч, Пьет и ест из белых рук… На шелковом поводу Ходит конь в густом саду, А седые сторожа, Очи старые смежа, Важно гладят у ворот Вдоль серебряных бород… На пиру Бова сам-друг, Пьет и ест из белых рук, Королевна в терему Улыбается ему, Подливает в чашу мед, Тихо песенку поет: — Я царевна-королевна, В терему одна живу… Полонила я недавно Королевича-Бову. Потерял он коня в сече, Меч каленый заковал, Его латами играет Голубой, далекий вал… Широко кругом, богато, Всё одето в синеву, Не скажу, кого люблю я — Королевича-Бову! Где лежит он — золотая В небо выросла гора… Я умру — велю насыпать Рядом гору серебра! Я царевна-королевна, В терему одна живу, Хоронила я недавно Королевича-Бову… Где гаснут звезды на заре, Где рассветает синева, Один в туманном серебре Спит очарованный Бова… Из очарованных кудрей Течет серебряный ручей, С его могучей головы Волна широкая кудрей Лежит в долинах меж травы И стелется по дну морей… Цветут цветы у алых губ, Из сердца вырос крепкий дуб! Высоко в небе дуб стоит, Над ним, прозрачна и светла, Корона звездная горит, А корни омывает мгла И глубина земли таит… В его ветвях станицы сов Жестокой тешатся игрой, Когда вечернею порой Они слетятся из лесов Делить добычу над горой: Так жутко слушать их полет, Следить их медленную тень — С их черных крыльв мрак плывет Над снами дальних деревень, Забывших навсегда Бову И в снах своих, и наяву…
Другие стихи этого автора
Всего: 204Младенец
Василий Андреевич Жуковский
В бурю, в легком челноке, Окруженный тучи мглою, Плыл младенец по реке, И несло челнок волною. Буря вкруг него кипит, Челн ужасно колыхает — Беззаботно он сидит И веслом своим играет. Волны плещут на челнок — Он веселыми глазами Смотрит, бросив в них цветок, Как цветок кружит волнами. Челн, ударясь у брегов Об утесы, развалился, И на бреге меж цветов Мореходец очутился. Челн забыт… а гибель, страх? Их невинность и не знает. Улыбаясь, на цветах Мой младенец засыпает. Вот пример! Беспечно в свет! Пусть гроза, пускай волненье; Нам погибели здесь нет; Правит челн наш провиденье. Здесь стезя твоя верна; Меньше, чем другим, опасна; Жизнь красой души красна, А твоя душа прекрасна.
Майское утро
Василий Андреевич Жуковский
Бело-румяна Всходит заря И разгоняет Блеском своим Мрачную тьму Черныя нощи. Феб златозарный, Лик свой явивши, Все оживил. Вся уж природа Светом оделась И процвела. Сон встрепенулся И отлетает В царство свое. Грезы, мечтанья, Рой как пчелиный, Мчатся за ним. Смертны, вспряните! С благоговеньем, С чистой душой, Пад пред всевышним, Пламень сердечный Мы излием. Радужны крылья Распростирая, Бабочка пестра Вьется, кружится И лобызает Нежно цветки. Трудолюбива Пчелка златая Мчится, жужжит. Все, что бесплодно, То оставляет — К розе спешит. Горлица нежна Лес наполняет Стоном своим. Ах! знать, любезна, Сердцу драгова, С ней уже нет! Верна подружка! Для чего тщетно В грусти, тоске Время проводишь? Рвешь и терзаешь Сердце свое? Можно ль о благе Плакать другого?.. Он ведь заснул И не страшится Лука и злобы Хитра стрелка. Жизнь, друг мой, бездна Слез и страданий… Счастлив стократ Тот, кто, достигнув Мирного брега, Вечным спит сном.
Прости
Василий Андреевич Жуковский
Прости! О, будь моим вождем, природа; Направь мой страннический путь; Здесь, над гробами Священной древности, скитаюсь; Дай мне найти приют, От хладов севера закрытый, Чтоб зной полдневный Топо́левая роща Веселой сенью отвевала. Когда ж в вечерний час, Усталый, возвращусь Под кров домашний, Лучом заката позлащенный, Чтоб на порог моих дверей Ко мне навстречу вышла Подобно милая подруга С младенцем на руках.
Природа здесь верна стезе привычной
Василий Андреевич Жуковский
Природа здесь верна стезе привычной, Без ужаса берем удел обычный. Но если вдруг, нежданная, вбегает Беда в семью играющих Надежд; Но если жизнь изменою слетает С веселых, ей лишь миг знакомых вежд И Счастие младое умирает, Еще не сняв и праздничных одежд… Тогда наш дух объемлет трепетанье, И силой в грудь врывается роптанье.
О вечный сеятель, природа
Василий Андреевич Жуковский
О вечный сеятель, природа, Даруешь всем ты сладостную жизнь; Всех чад своих, любя, ты наделила Наследством хижины приютной. Высоко на карнизе храма Селится ласточка, не зная, Чье пышное созданье застилает, Лепя свое гнездо. Червяк, заткав живую ветку, Готовит зимнее жилище Своей семье. А ты среди великих Минувшего развалин Для нужд своих житейских Шалаш свой ставишь, человек, И счастлив над гробами. Прости, младая поселянка.
Тоска по милом
Василий Андреевич Жуковский
Дубрава шумит; Сбираются тучи; На берег зыбучий Склонившись, сидит В слезах, пригорюнясь, девица-краса; И полночь и буря мрачат небеса; И черные волны, вздымаясь, бушуют; И тяжкие вздохи грудь белу волнуют. «Душа отцвела; Природа уныла; Любовь изменила, Любовь унесла Надежду, надежду — мой сладкий удел. Куда ты, мой ангел, куда улетел? Ах, полно! я счастьем мирским насладилась: Жила, и любила… и друга лишилась. Теките струей Вы, слезы горючи; Дубравы дремучи, Тоскуйте со мной. Уж боле не встретить мне радостных дней; Простилась, простилась я с жизнью моей: Мой друг не воскреснет; что было, не будет… И бывшего сердце вовек не забудет. Ах! скоро ль пройдут Унылые годы? С весною — природы Красы расцветут… Но сладкое счастье не дважды цветет. Пускай же драгое в слезах оживет; Любовь, ты погибла; ты, радость, умчалась; Одна о минувшем тоска мне осталась».
Замок Смальгольм, или Иванов вечер
Василий Андреевич Жуковский
До рассвета поднявшись, коня оседлал Знаменитый Смальгольмский барон; И без отдыха гнал, меж утесов и скал, Он коня, торопясь в Бротерстон. Не с могучим Боклю совокупно спешил На военное дело барон; Не в кровавом бою переведаться мнил За Шотландию с Англией он; Но в железной броне он сидит на коне; Наточил он свой меч боевой; И покрыт он щитом; и топор за седлом Укреплен двадцатифунтовой. Через три дни домой возвратился барон, Отуманен и бледен лицом; Через силу и конь, опенен, запылен, Под тяжелым ступал седоком. Анкрамморския битвы барон не видал, Где потоками кровь их лилась, Где на Эверса грозно Боклю напирал, Где за родину бился Дуглас; Но железный шелом был иссечен на нем, Был изрублен и панцирь и щит, Был недавнею кровью топор за седлом, Но не английской кровью покрыт. Соскочив у часовни с коня за стеной, Притаяся в кустах, он стоял; И три раза он свистнул — и паж молодой На условленный свист прибежал. «Подойди, мой малютка, мой паж молодой, И присядь на колена мои; Ты младенец, но ты откровенен душой, И слова непритворны твои. Я в отлучке был три дни, мой паж молодой; Мне теперь ты всю правду скажи: Что заметил? Что было с твоей госпожой? И кто был у твоей госпожи?» «Госпожа по ночам к отдаленным скалам, Где маяк, приходила тайком (Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам Не прокрасться во мраке ночном). И на первую ночь непогода была, И без умолку филин кричал; И она в непогоду ночную пошла На вершину пустынную скал. Тихомолком подкрался я к ней в темноте; И сидела одна — я узрел; Не стоял часовой на пустой высоте; Одиноко маяк пламенел. На другую же ночь — я за ней по следам На вершину опять побежал,- О творец, у огня одинокого там Мне неведомый рыцарь стоял. Подпершися мечом, он стоял пред огнем, И беседовал долго он с ней; Но под шумным дождем, но при ветре ночном Я расслушать не мог их речей. И последняя ночь безненастна была, И порывистый ветер молчал; И к маяку она на свиданье пошла; У маяка уж рыцарь стоял. И сказала (я слышал): «В полуночный час, Перед светлым Ивановым днем, Приходи ты; мой муж не опасен для нас: Он теперь на свиданье ином; Он с могучим Боклю ополчился теперь: Он в сраженье забыл про меня — И тайком отопру я для милого дверь Накануне Иванова дня». «Я не властен прийти, я не должен прийти, Я не смею прийти (был ответ); Пред Ивановым днем одиноким путем Я пойду… мне товарища нет». «О, сомнение прочь! безмятежная ночь Пред великим Ивановым днем И тиxa и темна, и свиданьям она Благосклонна в молчанье своем. Я собак привяжу, часовых уложу, Я крыльцо пересыплю травой, И в приюте моем, пред Ивановым днем, Безопасен ты будешь со мной». «Пусть собака молчит, часовой не трубит, И трава не слышна под ногой,- Но священник есть там; он не спит по ночам; Он приход мой узнает ночной». «Он уйдет к той поре: в монастырь на горе Панихиду он позван служить: Кто-то был умерщвлен; по душе его он Будет три дни поминки творить». Он нахмурясь глядел, он как мертвый бледнел, Он ужасен стоял при огне. «Пусть о том, кто убит, он поминки творит: То, быть может, поминки по мне. Но полуночный час благосклонен для нас: Я приду под защитою мглы». Он сказал… и она… я смотрю… уж одна У маяка пустынной скалы». И Смальгольмский барон, поражен, раздражен, И кипел, и горел, и сверкал. «Но скажи наконец, кто ночной сей пришлец? Он, клянусь небесами, пропал!» «Показалося мне при блестящем огне: Был шелом с соколиным пером, И палаш боевой на цепи золотой, Три звезды на щите голубом». «Нет, мой паж молодой, ты обманут мечтой; Сей полуночный мрачный пришлец Был не властен прийти: он убит на пути; Он в могилу зарыт, он мертвец». «Нет! не чудилось мне; я стоял при огне, И увидел, услышал я сам, Как его обняла, как его назвала: То был рыцарь Ричард Кольдингам». И Смальгольмский барон, изумлен, поражен И хладел, и бледнел, и дрожал. «Нет! в могиле покой; он лежит под землей Ты неправду мне, паж мой, сказал. Где бежит и шумит меж утесами Твид, Где подъемлется мрачный Эльдон, Уж три ночи, как там твой Ричард Кольдингам Потаенным врагом умерщвлен. Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд: Оглушен был ты бурей ночной; Уж три ночи, три дня, как поминки творят Чернецы за его упокой». Он идет в ворота, он уже на крыльце, Он взошел по крутым ступеням На площадку, и видит: с печалью в лице, Одиноко-унылая, там Молодая жена — и тиха и бледна, И в мечтании грустном глядит На поля, небеса, на Мертонски леса, На прозрачно бегущую Твид. «Я с тобою опять, молодая жена». «В добрый час, благородный барон. Что расскажешь ты мне? Решена ли война? Поразил ли Боклю иль сражен?» «Англичанин разбит; англичанин бежит С Анкрамморских кровавых полей; И Боклю наблюдать мне маяк мой велит И беречься недобрых гостей». При ответе таком изменилась лицом И ни слова… ни слова и он; И пошла в свой покой с наклоненной главой, И за нею суровый барон. Ночь покойна была, но заснуть не дала. Он вздыхал, он с собой говорил: «Не пробудится он; не подымется он; Мертвецы не встают из могил». Уж заря занялась; был таинственный час Меж рассветом и утренней тьмой; И глубоким он сном пред Ивановым днем Вдруг заснул близ жены молодой. Не спалося лишь ей, не смыкала очей… И бродящим, открытым очам, При лампадном огне, в шишаке и броне Вдруг явился Ричард Кольдингам. «Воротись, удалися»,- она говорит. «Я к свиданью тобой приглашен; Мне известно, кто здесь, неожиданный, спит,- Не страшись, не услышит нас он. Я во мраке ночном потаенным врагом На дороге изменой убит; Уж три ночи, три дня, как монахи меня Поминают — и труп мой зарыт. Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной! И ужасный теперь ему сон! И надолго во мгле на пустынной скале, Где маяк, я бродить осужден; Где видалися мы под защитою тьмы, Там скитаюсь теперь мертвецом; И сюда с высоты не сошел бы… но ты Заклинала Ивановым днем». Содрогнулась она и, смятенья полна, Вопросила: «Но что же с тобой? Дай один мне ответ — ты спасен ли иль нет?. Он печально потряс головой. «Выкупается кровью пролитая кровь,- То убийце скажи моему. Беззаконную небо карает любовь,- Ты сама будь свидетель тому». Он тяжелою шуйцей коснулся стола; Ей десницею руку пожал — И десница как острое пламя была, И по членам огонь пробежал. И печать роковая в столе возжжена: Отразилися пальцы на нем; На руке ж — но таинственно руку она Закрывала с тех пор полотном. Есть монахиня в древних Драйбургских стенах: И грустна и на свет не глядит; Есть в Мельрозской обители мрачный монах: И дичится людей и молчит. Сей монах молчаливый и мрачный — кто он? Та монахиня — кто же она? То убийца, суровый Смальгольмский барон; То его молодая жена.
Слово о полку Игореве
Василий Андреевич Жуковский
Не прилично ли будет нам, братия, Начать древним складом Печальную повесть о битвах Игоря, Игоря Святославича! Начаться же сей песни По былинам сего времени, А не по вымыслам Бояновым. Вещий Боян, Если песнь кому сотворить хотел, Растекался мыслию по древу. Серым волком по земле, Сизым орлом под облаками. Вам памятно, как пели о бранях первых времен: Тогда пускались десять соколов на стадо лебедей; Чей сокол долетал, того и песнь прежде пелась: Старому ли Ярославу, храброму ли Мстиславу, Сразившему Редедю перед полками касожскими, Красному ли Роману Святославичу. Боян же, братия, не десять соколов на стадо лебедей пускал, Он вещие персты свои на живые струны вскладывал, И сами они славу князьям рокотали. Начнем же, братия, повесть сию От старого Владимира до нынешнего Игоря. Натянул он ум свой крепостью, Изострил он мужеством сердце, Ратным духом исполнился И навел храбрые полки свои На землю Половецкую за землю Русскую. Тогда Игорь воззрел на светлое солнце, Увидел он воинов своих, тьмой от него прикрытых, И рек Игорь дружине своей: *«Братия и дружина! Лучше нам быть порубленным, чем даться в полон. Сядем же, други, на борзых коней* Да посмотрим синего Дона!» Вспала князю на ум охота, А знаменье заступило ему желание Отведать Дона великого. «Хочу, — он рек, — преломить копье *На конце поля половецкого с вами, люди русские! Хочу положить свою голову* Или выпить шеломом из Дона». О Боян, соловей старого времени! Как бы воспел ты битвы сии, Скача соловьем по мысленну древу, Взлетая умом под облаки, Свивая все славы сего времени, Рыща тропою Трояновой через поля на горы! Тебе бы песнь гласить Игорю, оного Олега внуку: Не буря соколов занесла чрез поля широкие — Галки стадами бегут к Дону великому! Тебе бы петь, вещий Боян, внук Велесов! Ржут кони за Сулою, Звенит слава в Киеве, Трубы трубят в Новеграде, Стоят знамена в Путивле, Игорь ждет милого брата Всеволода. И рек ему буй-тур Всеволод: *«Один мне брат, один свет светлый ты, Игорь! Оба Святославичи! Седлай же, брат, борзых коней своих,* А мои тебе готовы, *Оседланы пред Курском. Метки в стрельбе мои куряне,* Под трубами повиты, Под шеломами взлелеяны, Концом копья вскормлены, Пути им все ведомы, Овраги им знаемы, Луки у них натянуты, Тулы отворены, Сабли отпущены, Сами скачут, как серые волки в поле, Ища себе чести, а князю славы». Тогда вступил князь Игорь в златое стремя И поехал по чистому полю. Солнце дорогу ему тьмой заступило; Ночь, грозою шумя на него, птиц пробудила; Рев в стадах звериных; Див кличет на верху древа: Велит прислушать земле незнаемой, Волге, Поморию, и Посулию, И Сурожу, и Корсуню, И тебе, истукан тьмутараканский! И половцы неготовыми дорогами побежали к Дону великому. Кричат в полночь телеги, словно распущенны лебеди. Игорь ратных к Дону ведет! Уже беда его птиц скликает, И волки угрозою воют по оврагам, Клектом орлы на кости зверей зовут, Лисицы брешут на червленые щиты… О Русская земля! Уж ты за горами Далеко! Ночь меркнет, Свет-заря запала, Мгла поля покрыла, Щекот соловьиный заснул, Галичий говор затих. Русские поле великое червлеными щитами прегородили, Ища себе чести, а князю славы. В пятницу на заре потоптали они нечестивые полки половецкие И, рассеясь стрелами по полю, помчали красных дев половецких А с ними и злато, и паволоки, и драгие оксамиты, Ортмами, епанчицами, и кожухами, и разными узорочьями половецкими По болотам и грязным местам начали мосты мостить. А стяг червленый с бедою хоругвию, А челка червленая с древком серебряным Храброму Святославнчу! Дремлет в поле Олегово храброе гнездо — Далеко залетело! Не родилось оно на обиду Ни соколу, ни кречету, Ни тебе, черный ворон, неверный половчанин! Гзак бежит серым волком, А Кончак ему след прокладывает к Дону великому. И рано на другой день кровавые зори свет поведают; Черные тучи с моря идут, Хотят прикрыть четыре солнца, И в них трепещут синие молнии. Быть грому великому! Идти дождю стрелами с Дону великого! Тут-то копьям поломаться, Тут-то саблям притупиться О шеломы половецкие, На реке на Каяле, у Дона великого! О Русская земля, далеко уж ты за горами! И ветры, Стрибоговы внуки, Веют с моря стрелами На храбрые полки Игоревы. Земля гремит, Реки текут мутно, Прахи поля покрывают, Стяги глаголют! Половцы идут от Дона, и от моря, и от всех сторон. Русские полки отступили. Бесовы дети кликом поля прегородили, А храбрые русские щитами червлеными. Ярый тур Всеволод! Стоишь на на обороне, Прыщешь на ратных стрелами, Гремишь по шеломам мечом харалужным; Где ты, тур, ни проскачешь, шеломом златым посвечивая, Там лежат нечестивые головы половецкие, Порубленные калеными саблями шлемы аварские От тебя, ярый тур Всеволод! Какою раною подорожит он, братие, Он, позабывший о жизни и почестях, О граде Чернигове, златом престоле родительском, О свычае и обычае милой супруги своей Глебовны красныя. Были веки Трояновы, Миновались лета Ярославовы; Были битвы Олега, Олега Святославича. Тот Олег мечом крамолу ковал, И стрелы он по земле сеял. Ступал он в златое стремя в граде Тьмутаракане! Молву об нем слышал давний великий Ярослав, сын Всеволодов, А князь Владимир всякое утро уши затыкал в Чернигове. Бориса же Вячеславича слава на суд привела, И на конскую зеленую попону положили его За обиду Олега, храброго юного князя. С той же Каялы Святополк после сечи увел отца своего Между угорскою конницею ко святой Софии в Киев. Тогда при Олеге Гориславиче сеялось и вырастало междоусобием. Погибала жизнь Даждьбожиих внуков, Во крамолах княжеских век человеческий сокращался. Тогда по Русской земле редко оратаи распевали, Но часто граяли враны, Трупы деля меж собою; А галки речь свою говорили: Хотим полететь на добычу! То было в тех сечах, в тех битвах, Но битвы такой и не слыхано! От утра до вечера, От вечера до света Летают стрелы каленые, Гремят мечи о шеломы, Трещат харалужные копья В поле незнаемом Среди земли Половецкия. Черна земля под копытами Костьми была посеяна, Полита была кровию, И по Русской земле взошло бедой!.. Что мне шумит, Что мне звенит Так задолго рано перед зарею? Игорь полки заворачивает: Жаль ему милого брата Всеволода. Билися день, Бились другой, На третий день к полдню Пали знамена Игоревы! Тут разлучилися братья на бреге быстрой Каялы; Тут кровавого вина недостало; Тут пир докончили бесстрашные русские: Сватов попоили, А сами легли за Русскую землю! Поникает трава от жалости, А древо печалию К земле преклонилось. Уже невеселое, братья, время настало; Уже пустыня силу прикрыла! И встала обида в силах Даждьбожиих внуков, Девой вступя на Троянову землю, Крыльями всплеснула лебедиными, На синем море у Дона плескаяся. Прошли времена, благоденствием обильные, Миновалися брани князей на неверных. Брат сказал брату: то мое, а это мое же! И стали князья говорить про малое, как про великое, И сами на себя крамолу ковать, А неверные со всех сторон приходили с победами на Русскую землю!.. О! далеко залетел ты, сокол, сбивая птиц к морю! А храброму полку Игореву уже не воскреснуть! Вслед за ним крикнули Карна и Жля и по Русской земле поскакали, Мча разорение в пламенном роге! Жены русские всплакали, приговаривая: Уж нам своих милых лад Ни мыслию смыслить, Ни думою сдумать, Ни очами оглядеть, А злата-серебра много утрачено! И застонал, друзья, Киев печалию, Чернигов напастию, Тоска разлилась по Русской земле, Обильна печаль потекла среди земли Русския. Князи сами на себя крамолу ковали, А неверные сами с победами набегали на Русскую землю, Дань собирая по белке с двора. Так-то сии два храбрые Святославича, Игорь и Всеволод, раздор пробудили, Едва усыпил его мощный отец их, Святослав грозный, великий князь киевский, Гроза был Святослав! Притрепетал он врагов своими сильными битвами И мечами булатными; Наступил он на землю Половецкую, Притоптал холмы и овраги, Возмутил озера и реки, Иссушил потоки, болота; А Кобяка неверного из луки моря, От железных великих полков половецких Вырвал, как вихорь! И Кобяк очутился в городе Киеве, В гриднице Святославовой. Немцы и венеды, Греки и моравы Славу поют Святославу, Кают Игоря-князя, Погрузившего силу на дне Каялы, реки половецкия, Насыпая ее золотом русским. Там Игорь-князь из златого седла пересел на седло отрока: Уныли в градах забралы, И веселие поникло. И Святославу смутный сон привиделся. «В Киеве на горах в ночь сию с вечера Одевали меня, — рек он, — черным покровом на кровати тесовой; Черпали мне синее вино, с горечью смешанное: Сыпали мне пустыми колчанами Жемчуг великой в нечистых раковинах на лоно И меня нежили. А кровля без князя была на тереме моем златоверхом. И с вечера целую ночь граяли враны зловещие, Слетевшись на выгон в дебри Кисановой… Уж не послать ли мне к синему морю?» И бояре князю в ответ рекли: «Печаль нам, князь, умы полонила; Слетели два сокола с золотого престола отцовского, Поискать города Тьмутараканя Или выпить шеломом из Дона. Уж соколам и крылья неверных саблями подрублены, Сами ж запутаны в железных опутинах». В третий день тьма наступила. Два солнца померкли, Два багряных столпа угасли, А с ними и два молодые месяца, Олег и Святослав, Тьмою подернулись. На реке на Каяле свет темнотою покрылся. Гнездом леопардов простерлись половцы по Русской земле И в море ее погрузили, И в хана вселилось буйство великое. Нашла хула на хвалу, Неволя грянула на волю, Вергнулся Див на землю! Вот уж и готские красные девы Вспели на бреге синего моря; Звоня золотом русским, Поют они время Бусово, Величают месть Шаруканову. А наши дружины гладны веселием! Тогда изронил Святослав великий слово златое, со слезами смешанное: *«О сыновья мои, Игорь и Всеволод! Рано вы стали мечами разить Половецкую землю,* *А себе искать славы! Не с честию вы победили,* *С нечестием пролили кровь неверную! Ваше храброе сердце в жестоком булате заковано* *И в буйстве закалено! То ль сотворили вы моей серебряной седине! Уже не вижу могущества моего сильного, богатого, многовойного брата Ярослава* С его черниговскими племенами, С монгутами, татранами и шелбирами, С топчаками, ревугами и олберами! Они без щитов с кинжалами засапожными Кликом полки побеждали, Звеня славою прадедов. Вы же рекли: «Мы одни постоим за себя, Славу передню сами похитим, Заднюю славу сами поделим!» И не диво бы, братья, старому стать молодым. Сокол ученый Птиц высоко взбивает, Не даст он в обиду гнезда своего! Но горе, горе! князья мне не в помощь! Времена обратились на низкое! Вот и у Роменя кричат под саблями половецкими, А князь Владимир под ранами. Горе и беда сыну Глебову! Где ж ты, великий князь Всеволод? Иль не помыслишь прилететь издалече, отцовский златой престол защитить? Силен ты веслами Волгу разбрызгать, А Дон шеломами вычерпать, Будь ты с нами, и была бы дева по ногате, А отрок по резане. Ты же по суху можешь Стрелять живыми шереширами с чадами Глеба удалыми; А вы, бесстрашные Рюрик с Давыдом, Не ваши ль позлащенные шеломы в крови плавали? Не ваша ль храбрая дружина рыкает, Словно как туры, калеными саблями ранены, в поле незнаемом? Вступите, вступите в стремя златое За честь сего времени, за Русскую землю, За раны Игоря, буйного Святославича! Ты, галицкий князь Осьмомысл Ярослав, Высоко ты сидишь на престоле своем златокованом, Подпер Угрские горы полками железными, Заступил ты путь королю, Затворил Дунаю ворота, Бремена через облаки мечешь, Рядишь суды до Дуная, И угроза твоя по землям течет, Ворота отворяешь к Киеву, Стреляешь в султанов с златого престола отцовского через дальние земли. Стреляй же, князь, в Кончака, неверного кощея, за Русскую землю, За раны Игоря, буйного Святославича! А ты, Мстислав, и ты, смелый Роман! Храбрая мысль носит вас на подвиги, Высоко возлетаете вы на дело отважное, Словно как сокол на ветрах ширяется, Птиц одолеть замышляя в отважности! Шеломы у вас латинские, под ними железные панцири! Дрогнули от них земля и многие области ханов, Литва, деремела, ятвяги, И половцы, копья свои повергнув, Главы подклонили Под ваши мечи харалужные. Но уже для Игоря-князя солнце свет свой утратило И древо свой лист не добром сронило; По Роси, по Суле грады поделены, А храброму полку Игоря уже не воскреснуть! Дон тебя, князя, кличет, Дон зовет князей на победу! Ольговичи, храбрые князи, доспели на бой. Вы же, Ингвар, и Всеволод, и все три Мстиславича, Не худого гнезда шестокрильцы, Не по жеребью ли победы власть себе вы похитили? На что вам златые шеломы, Ваши польские копья, щиты? Заградите в поле врата своими острыми стрелами За землю Русскую, за раны Игоря, смелого Святославича! Не течет уже Сула струею сребряной Ко граду Переяславлю; Уж и Двина болотом течет К оным грозным полочанам под кликом неверных. Один Изяслав, сын Васильков, Позвенел своими острыми мечами о шлемы литовские, Утратил он славу деда своего Всеслава, Под червлеными щитами на кровавой траве Положен мечами литовскими, И на сем одре возгласил он: Дружину твою, князь Изяслав, Крылья птиц приодели, И звери кровь полизали!» Не было тут брата Брячислава, ни другого — Всеволода. Один изронил ты жемчужную душу Из храброго тела Через златое ожерелье! Голоса приуныли, Поникло веселие, Трубят городенские трубы. И ты, Ярослав, и вы, внуки Всеслава, Пришлось преклонить вам стяги свои, Пришлось вам в ножны вонзить мечи поврежденные! Отскочили вы от дедовской славы, Навели нечестивых крамолами На Русскую землю, на жизнь Всеславову! О, какое ж бывало вам прежде насилие от земли Половецкия! На седьмом веке Трояновом Бросил Всеслав жребий о девице, ему милой. Он, подпершись клюками, сел на коня, Поскакал ко граду Киеву И коснулся древком копья до златого престола Киевского. Лютым зверем в полночь поскакал он из Белграда, Синею мглою обвешенный, К утру ж, вонзивши стрикузы, раздвинул врата Новугороду, Славу расшиб Ярославову, Волком помчался с Дудуток к Немизе. На Немизе стелют снопы головами, Молотят цепами булатными, Жизнь на току кладут, Веют душу от тела. Кровавые бреги Немизы не добром были посеяны, Посеяны костями русских сынов. Князь Всеслав людей судил, Князьям он рядил города, А сам в ночи волком рыскал; До петухов он из Киева успевал к Тьмутаракани, К Херсоню великому волком он путь перерыскивал. Ему в Полоцке рано к заутрене зазвонили В колокола у святыя Софии, А он в Киеве звон слышал! Пусть и вещая душа была в крепком теле, Но часто страдал он от бед. Ему первому и вещий Боян мудрым припевом предрек: «Будь хитер, будь смышлен. Будь по птице горазд, Но божьего суда не минуешь!» О, стонать тебе, земля Русская, Вспоминая времена первые и первых князей! Нельзя было старого Владимира пригвоздить к горам киевским! Стяги его стали ныне Рюриковы, Другие Давыдовы; Нося на рогах их, волы ныне землю пашут, И копья славят на Дунае». Голос Ярославнин слышится, на заре одинокой чечеткою кличет: «Полечу, — говорит, — чечеткою по Дунаю, Омочу бобровый рукав в Каяле-реке, Оботру князю кровавые раны на отвердевшем теле его». Ярославна поутру плачет в Путивле на стене, приговаривая: *«О ветер, ты, ветер! К чему же так сильно веешь? На что же наносишь ты стрелы ханские* Своими легковейными крыльями *На воинов лады моей? Мало ль подоблачных гор твоему веянью? Мало ль кораблей на синем море твоему лелеянью? На что ж, как ковыль-траву, ты развеял мое веселие?»* Ярославна поутру плачет в Путивле на стене, припеваючи: *«О ты, Днепр, ты, Днепр, ты, слава-река! Ты пробил горы каменные* Сквозь землю Половецкую; Ты, лелея, нес суда Святославовы к рати Кобяковой: Прилелей же ко мне ты ладу мою, Чтоб не слала к нему по утрам, по зорям слез я на море!» Ярославна поутру плачет в Путивле на стене городской, припеваючи: *«Ты, светлое, ты, пресветлое солнышко! Ты для всех тепло, ты для всех красно! Что ж так простерло ты свой горячий луч на воинов лады моей, Что в безводной степи луки им сжало жаждой* И заточило им тулы печалию?» Прыснуло море к полуночи; Идут мглою туманы; Игорю-князю бог путь указывает Из земли Половецкой в Русскую землю, К златому престолу отцовскому. Приугасла заря вечерняя. Игорь-князь спит — не спит: Игорь мыслию поле меряет От великого Дона До малого Донца. Конь к полуночи; Овлур свистнул за рекою, Чтоб князь догадался. Не быть князю Игорю! Кликнула, стукнула земля; Зашумела трава: Половецкие вежи подвигнулись. Прянул князь Игорь горностаем в тростник, Белым гоголем на воду; Взвергнулся князь на быстра коня, Соскочил с него босым волком, И помчался он к лугу Донца; Полетел он, как сокол под мглами, Избивая гусей-лебедей к завтраку, обеду и ужину. Когда Игорь-князь соколом полетел, Тогда Овлур волком потек за ним, Сбивая с травы студеную росу: Притомили они своих борзых коней! Донец говорит: «Ты, Игорь-князь! Не мало тебе величия, Кончаку нелюбия, Русской земле веселия!» Игорь в ответ: «Ты, Донец-река! И тебе славы не мало, Тебе, лелеявшему на волнах князя, Подстилавшему ему зелену траву На своих берегах серебряных, Одевавшему его теплыми мглами Под навесом зеленого древа, Охранявшему его на воде гоголем, Чайками на струях, Чернедями на ветрах. Не такова, — примолвил он, — Стугна-река: Худая про нее слава! Пожирает она чужие ручьи, Струги меж кустов расторгает. А юноше князю Ростиславу Днепр затворил брега зеленые. Плачет мать Ростислава По юноше князе Ростиславе. Увянул цвет жалобою, А деревья печалию к земле преклонило». Не сороки защекотали — Вслед за Игорем едут Гзак и Кончак. Тогда враны не граяли, Галки замолкли, Сороки не стрекогали, Ползком только ползали, Дятлы стуком путь к реке кажут, Соловьи веселыми песнями свет прорекают. Молвил Гзак Кончаку: «Если сокол ко гнезду долетит, Соколенка мы расстреляем стрелами злачеными!» Гзак в ответ Кончаку: «Если сокол ко гнезду долетит, Соколенка опутаем красной девицей!» И сказал опять Гзак Кончаку: «Если опутаем красной девицей, То соколенка не будет у нас, Ни будет и красной девицы, И начнут нас бить птицы в поле половецком!» Пел Боян, песнотворец старого времени, Пел он походы на Святослава, Правнука Ярославова, сына Ольгова, супруга дщери Когановой. «Тяжко, — сказал он, — быть голове без плеч, Худо телу, как нет головы!» Худо Русской земле без Игоря! Солнце светит на небе — Игорь-князь в Русской земле! Девы поют на Дунае, Голоса долетают через море до Киева, Игорь едет по Боричеву Ко святой богородице Пирогощей. Радостны земли, Веселы грады! — Песнь мы спели старым князьям, Песнь мы спели князьям молодым: Слава Игорю Святославичу! Слава буйному туру Всеволоду! Слава Владимиру Игоревичу! Здравствуйте, князья и дружина, Поборая за христиан полки неверные! Слава князьям, а дружине аминь!
Сказка об Иване-царевиче и Сером Волке
Василий Андреевич Жуковский
Давным-давно был в некотором царстве Могучий царь, по имени Демьян Данилович. Он царствовал премудро; И было у него три сына: Клим- Царевич, Петр-царевич и Иван- Царевич. Да еще был у него Прекрасный сад, и чудная росла В саду том яблоня; всё золотые Родились яблоки на ней. Но вдруг В тех яблоках царевых оказался Великий недочет; и царь Демьян Данилович был так тем опечален, Что похудел, лишился аппетита И впал в бессонницу. Вот наконец, Призвав к себе своих трех сыновей, Он им сказал: «Сердечные друзья И сыновья мои родные, Клим- Царевич, Петр-царевич и Иван- Царевич; должно вам теперь большую Услугу оказать мне; в царский сад мой Повадился таскаться ночью вор; И золотых уж очень много яблок Пропало; для меня ж пропажа эта Тошнее смерти. Слушайте, друзья: Тому из вас, кому поймать удастся Под яблоней ночного вора, я Отдам при жизни половину царства; Когда ж умру, и все ему оставлю В наследство». Сыновья, услышав то, Что им сказал отец, уговорились Поочередно в сад ходить, и ночь Не спать, и вора сторожить. И первый Пошел, как скоро ночь настала, Клим- Царевич в сад, и там залег в густую Траву под яблоней, и с полчаса В ней пролежал, да и заснул так крепко, Что полдень был, когда, глаза продрав, Он поднялся, во весь зевая рот. И, возвратясь, царю Демьяну он Сказал, что вор в ту ночь не приходил. Другая ночь настала; Петр-царевич Сел сторожить под яблонею вора; Он целый час крепился, в темноту Во все глаза глядел, но в темноте Все было пусто; наконец и он, Не одолев дремоты, повалился В траву и захрапел на целый сад. Давно был день, когда проснулся он. Пришед к царю, ему донес он так же, Как Клим-царевич, что и в эту ночь Красть царских яблок вор не приходил. На третью ночь отправился Иван- Царевич в сад по очереди вора Стеречь. Под яблоней он притаился, Сидел не шевелясь, глядел прилежно И не дремал; и вот, когда настала Глухая полночь, сад весь облеснуло Как будто молнией; и что же видит Иван-царевич? От востока быстро Летит жар-птица, огненной звездою Блестя и в день преобращая ночь. Прижавшись к яблоне, Иван-царевич Сидит, не движется, не дышит, ждет: Что будет? Сев на яблоню, жар-птица За дело принялась и нарвала С десяток яблок. Тут Иван-царевич, Тихохонько поднявшись из травы, Схватил за хвост воровку; уронив На землю яблоки, она рванулась Всей силою и вырвала из рук Царевича свой хвост и улетела; Однако у него в руках одно Перо осталось, и такой был блеск От этого пера, что целый сад Казался огненным. К царю Демьяну Пришед, Иван-царевич доложил Ему, что вор нашелся и что этот Вор был не человек, а птица; в знак же, Что правду он сказал, Иван-царевич Почтительно царю Демьяну подал Перо, которое он из хвоста У вора вырвал. С радости отец Его расцеловал. С тех пор не стали Красть яблок золотых, и царь Демьян Развеселился, пополнел и начал По-прежнему есть, пить и спать. Но в нем Желанье сильное зажглось: добыть Воровку яблок, чудную жар-птицу. Призвав к себе двух старших сыновей, «Друзья мои, — сказал он, — Клим-царевич И Петр-царевич, вам уже давно Пора людей увидеть и себя Им показать. С моим благословеньем И с помощью господней поезжайте На подвиги и наживите честь Себе и славу; мне ж, царю, достаньте Жар-птицу; кто из вас ее достанет, Тому при жизни я отдам полцарства. А после смерти все ему оставлю В наследство». Поклонясь царю, немедля Царевичи отправились в дорогу. Немного времени спустя пришел К царю Иван-царевич и сказал: «Родитель мой, великий государь Демьян Данилович, позволь мне ехать За братьями; и мне пора людей Увидеть, и себя им показать, И честь себе нажить от них и славу. Да и тебе, царю, я угодить Желал бы, для тебя достав жар-птицу. Родительское мне благословенье Дай и позволь пуститься в путь мой с богом». На это царь сказал: «Иван-царевич, Еще ты молод, погоди; твоя Пора придет; теперь же ты меня Не покидай; я стар, уж мне недолго На свете жить; а если я один Умру, то на кого покину свой Народ и царство?» Но Иван-царевич Был так упрям, что напоследок царь И нехотя его благословил. И в путь отправился Иван-царевич; И ехал, ехал, и приехал к месту, Где разделялася дорога на три. Он на распутье том увидел столб, А на столбе такую надпись: «Кто Поедет прямо, будет всю дорогу И голоден и холоден; кто вправо Поедет, будет жив, да конь его Умрет, а влево кто поедет, сам Умрет, да конь его жив будет». Вправо, Подумавши, поворотить решился Иван-царевич. Он недолго ехал; Вдруг выбежал из леса Серый Волк И кинулся свирепо на коня; И не успел Иван-царевич взяться За меч, как был уж конь заеден, И Серый Волк пропал. Иван-царевич, Повесив голову, пошел тихонько Пешком; но шел недолго; перед ним По-прежнему явился Серый Волк И человечьим голосом сказал: «Мне жаль, Иван-царевич, мой сердечный, Что твоего я доброго коня Заел, но ты ведь сам, конечно, видел, Что на столбе написано; тому Так следовало быть; однако ж ты Свою печаль забудь и на меня Садись; тебе я верою и правдой Служить отныне буду. Ну, скажи же, Куда теперь ты едешь и зачем?» И Серому Иван-царевич Волку Все рассказал. А Серый Волк ему Ответствовал: «Где отыскать жар-птицу, Я знаю; ну, садися на меня, Иван-царевич, и поедем с богом». И Серый Волк быстрее всякой птицы Помчался с седоком, и с ним он в полночь У каменной стены остановился. «Приехали, Иван-царевич! — Волк Сказал, — но слушай, в клетке золотой За этою оградою висит Жар-птица; ты ее из клетки Достань тихонько, клетки же отнюдь Не трогай: попадешь в беду». Иван- Царевич перелез через ограду; За ней в саду увидел он жар-птицу В богатой клетке золотой, и сад Был освещен, как будто солнцем. Вынув Из клетки золотой жар-птицу, он Подумал: «В чем же мне ее везти?» И, позабыв, что Серый Волк ему Советовал, взял клетку; но отвсюду Проведены к ней были струны; громкий Поднялся звон, и сторожа проснулись, И в сад сбежались, и в саду Ивана- Царевича схватили, и к царю Представили, а царь (он назывался Далматом) так сказал: «Откуда ты? И кто ты?» — «Я Иван-царевич; мой Отец, Демьян Данилович, владеет Великим, сильным государством; ваша Жар-птица по ночам летать в наш сад Повадилась, чтоб золотые красть Там яблоки: за ней меня послал Родитель мой, великий государь Демьян Данилович». На это царь Далмат сказал: «Царевич ты иль нет, Того не знаю; но если правду Сказал ты, то не царским ремеслом Ты промышляешь; мог бы прямо мне Сказать: отдай мне, царь Далмат, жар-птицу, И я тебе ее руками б отдал Во уважение того, что царь Демьян Данилович, столь знаменитый Своей премудростью, тебе отец. Но слушай, я тебе мою жар-птицу Охотно уступлю, когда ты сам Достанешь мне коня Золотогрива; Принадлежит могучему царю Афрону он. За тридевять земель Ты в тридесятое отправься царство И у могучего царя Афрона Мне выпроси коня Золотогрива Иль хитростью какой его достань. Когда ж ко мне с конем не возвратишься, То по всему расславлю свету я, Что ты не царский сын, а вор; и будет Тогда тебе великий срам и стыд». Повесив голову, Иван-царевич Пошел туда, где был им Серый Волк Оставлен. Серый Волк ему сказал: «Напрасно же меня, Иван-царевич, Ты не послушался; но пособить Уж нечем; будь вперед умней; поедем За тридевять земель к царю Афрону». И Серый Волк быстрее всякой птицы Помчался с седоком; и к ночи в царство Царя Афрона прибыли они И у дверей конюшни царской там Остановились. «Ну, Иван-царевич, Послушай, — Серый Волк сказал, — войди В конюшню; конюха спят крепко; ты Легко из стойла выведешь коня Золотогрива; только не бери Его уздечки; снова попадешь в беду». В конюшню царскую Иван-царевич Вошел и вывел он коня из стойла; Но на беду, взглянувши на уздечку, Прельстился ею так, что позабыл Совсем о том, что Серый Волк сказал, И снял с гвоздя уздечку. Но и к ней Проведены отвсюду были струны; Все зазвенело; конюха вскочили; И был с конем Иван-царевич пойман, И привели его к царю Афрону. А царь Афрон спросил сурово: «Кто ты?» Ему Иван-царевич то ж в ответ Сказал, что и царю Далмату. Царь Афрон ответствовал: «Хороший ты Царевич! Так ли должно поступать Царевичам? И царское ли дело Шататься по ночам и воровать Коней? С тебя я буйную бы мог Снять голову; но молодость твою Мне жалко погубить; да и коня Золотогрива дать я соглашусь, Лишь поезжай за тридевять земель Ты в тридесятое отсюда царство Да привези оттуда мне царевну Прекрасную Елену, дочь царя Могучего Касима; если ж мне Ее не привезешь, то я везде расславлю, Что ты ночной бродяга, плут и вор». Опять, повесив голову, пошел Туда Иван-царевич, где его Ждал Серый Волк. И Серый Волк сказал: «Ой ты, Иван-царевич! Если б я Тебя так не любил, здесь моего бы И духу не было. Ну, полно охать, Садися на меня, поедем с богом За тридевять земель к царю Касиму; Теперь мое, а не твое уж дело». И Серый Волк опять скакать с Иваном- Царевичем пустился. Вот они Проехали уж тридевять земель, И вот они уж в тридесятом царстве; И Серый Волк, ссадив с себя Ивана- Царевича, сказал: «Недалеко Отсюда царский сад; туда один Пойду я; ты ж меня дождись под этим Зеленым дубом». Серый Волк пошел, И перелез через ограду сада, И закопался в куст, и там лежал Не шевелясь. Прекрасная Елена Касимовна — с ней красные девицы, И мамушки, и нянюшки — пошла Прогуливаться в сад; а Серый Волк Того и ждал: приметив, что царевна, От прочих отделяся, шла одна, Он выскочил из-под куста, схватил Царевну, за спину ее свою Закинул и давай бог ноги. Страшный Крик подняли и красные девицы, И мамушки, и нянюшки; и весь Сбежался двор, министры, камергеры И генералы; царь велел собрать Охотников и всех спустить своих Собак борзых и гончих — все напрасно: Уж Серый Волк с царевной и с Иваном- Царевичем был далеко, и след Давно простыл; царевна же лежала Без всякого движенья у Ивана- Царевича в руках (так Серый Волк Ее, сердечную, перепугал). Вот понемногу начала она Входить в себя, пошевелилась, глазки Прекрасные открыла и, совсем Очнувшись, подняла их на Ивана- Царевича и покраснела вся, Как роза алая, и с ней Иван- Царевич покраснел, и в этот миг Она и он друг друга полюбили Так сильно, что ни в сказке рассказать, Ни описать пером того не можно. И пал в глубокую печаль Иван- Царевич: крепко, крепко не хотелось С царевною Еленою ему Расстаться и отдать ее царю Афрону; да и ей самой то было Страшнее смерти. Серый Волк, заметив Их горе, так сказал: «Иван-царевич, Изволишь ты кручиниться напрасно; Я помогу твоей кручине: это Не служба — службишка; прямая служба Ждет впереди». И вот они уж в царстве Царя Афрона. Серый Волк сказал: «Иван-царевич, здесь должны умненько Мы поступить: я превращусь в царевну; А ты со мной явись к царю Афрону. Меня ему отдай и, получив Коня Золотогрива, поезжай вперед С Еленою Касимовной; меня вы Дождитесь в скрытном месте; ждать же вам Не будет скучно». Тут, ударясь оземь, Стал Серый Волк царевною Еленой Касимовной. Иван-царевич, сдав Его с рук на руки царю Афрону И получив коня Золотогрива, На том коне стрелой пустился в лес, Где настоящая его ждала Царевна. Во дворце ж царя Афрона Тем временем готовилася свадьба: И в тот же день с невестой царь к венцу Пошел; когда же их перевенчали И молодой был должен молодую Поцеловать, губами царь Афрон С шершавою столкнулся волчьей мордой, И эта морда за нос укусила Царя, и не жену перед собой Красавицу, а волка царь Афрон Увидел; Серый Волк недолго стал Тут церемониться: он сбил хвостом Царя Афрона с ног и прянул к двери. Все принялись кричать: «Держи, держи! Лови, лови!» Куда ты! Уж Ивана- Царевича с царевною Еленой Давно догнал проворный Серый Волк; И уж, сошед с коня Золотогрива, Иван-царевич пересел на Волка, И уж вперед они опять, как вихри, Летели. Вот приехали и в царство Далматово они. И Серый Волк Сказал: «В коня Золотогрива Я превращусь, а ты, Иван-царевич, Меня отдав царю и взяв жар-птицу, По-прежнему с царевною Еленой Ступай вперед; я скоро догоню вас». Так все и сделалось, как Волк устроил. Немедленно велел Золотогрива Царь оседлать, и выехал на нем Он с свитою придворной на охоту; И впереди у всех он поскакал За зайцем; все придворные кричали: «Как молодецки скачет царь Далмат!» Но вдруг из-под него на всем скаку Юркнул шершавый волк, и царь Далмат, Перекувырнувшись с его спины, Вмиг очутился головою вниз, Ногами вверх, и, по плеча ушедши В распаханную землю, упирался В нее руками, и, напрасно силясь Освободиться, в воздухе болтал Ногами; вся к нему тут свита Скакать пустилася; освободили Царя; потом все принялися громко Кричать: «Лови, лови! Трави, трави!» Но было некого травить; на Волке Уже по-прежнему сидел Иван- Царевич; на коне ж Золотогриве Царевна, и под ней Золотогрив Гордился и плясал; не торопясь, Большой дорогою они шажком Тихонько ехали; и мало ль, долго ль Их длилася дорога — наконец Они доехали до места, где Иван- Царевич Серым Волком в первый раз Был встречен; и еще лежали там Его коня белеющие кости; И Серый Волк, вздохнув, сказал Ивану- Царевичу: «Теперь, Иван-царевич, Пришла пора друг друга нам покинуть; Я верою и правдою доныне Тебе служил, и ласкою твоею Доволен, и, покуда жив, тебя Не позабуду; здесь же на прощанье Хочу тебе совет полезный дать: Будь осторожен, люди злы; и братьям Родным не верь. Молю усердно бога, Чтоб ты домой доехал без беды И чтоб меня обрадовал приятным Известьем о себе. Прости, Иван- Царевич». С этим словом Волк исчез. Погоревав о нем, Иван-царевич, С царевною Еленой на седле, С жар-птицей в клетке за плечами, дале Поехал на коне Золотогриве, И ехали они дня три, четыре; И вот, подъехавши к границе царства, Где властвовал премудрый царь Демьян Данилович, увидели богатый Шатер, разбитый на лугу зеленом; И из шатра к ним вышли… кто же? Клим И Петр царевичи. Иван-царевич Был встречею такою несказанно Обрадован; а братьям в сердце зависть Змеей вползла, когда они жар-птицу С царевною Еленой у Ивана- Царевича увидели в руках: Была им мысль несносна показаться Без ничего к отцу, тогда как брат Меньшой воротится к нему с жар-птицей, С прекрасною невестой и с конем Золотогривом и еще получит Полцарства по приезде; а когда Отец умрет, и все возьмет в наследство. И вот они замыслили злодейство: Вид дружеский принявши, пригласили Они в шатер свой отдохнуть Ивана- Царевича с царевною Еленой Прекрасною. Без подозренья оба Вошли в шатер. Иван-царевич, долгой Дорогой утомленный, лег и скоро Заснул глубоким сном; того и ждали Злодеи братья: мигом острый меч Ему они вонзили в грудь, и в поле Его оставили, и, взяв царевну, Жар-птицу и коня Золотогрива, Как добрые, отправилися в путь. А между тем, недвижим, бездыханен, Облитый кровью, на поле широком Лежал Иван-царевич. Так прошел Весь день; уже склоняться начинало На запад солнце; поле было пусто; И уж над мертвым с черным вороненком Носился, каркая и распустивши Широко крылья, хищный ворон. Вдруг, Откуда ни возьмись, явился Серый Волк: он, беду великую почуяв, На помощь подоспел; еще б минута, И было б поздно. Угадав, какой Был умысел у ворона, он дал Ему на мертвое спуститься тело; И только тот спустился, разом цап Его за хвост; закаркал старый ворон. «Пусти меня на волю. Серый Волк, — Кричал он. «Не пущу, — тот отвечал, — Пока не принесет твой вороненок Живой и мертвой мне воды!» И ворон Велел лететь скорее вороненку За мертвою и за живой водою. Сын полетел, а Серый Волк, отца Порядком скомкав, с ним весьма учтиво Стал разговаривать, и старый ворон Довольно мог ему порассказать О том, что он видал в свой долгий век Меж птиц и меж людей. И слушал Его с большим вниманьем Серый Волк И мудрости его необычайной Дивился, но, однако, все за хвост Его держал и иногда, чтоб он Не забывался, мял его легонько В когтистых лапах. Солнце село; ночь Настала и прошла; и занялась Заря, когда с живой водой и мертвой В двух пузырьках проворный вороненок Явился. Серый Волк взял пузырьки И ворона-отца пустил на волю. Потом он с пузырьками подошел К лежавшему недвижимо Ивану- Царевичу: сперва его он мертвой Водою вспрыснул — и в минуту рана Его закрылася, окостенелость Пропала в мертвых членах, заиграл Румянец на щеках; его он вспрыснул Живой водой — и он открыл глаза, Пошевелился, потянулся, встал И молвил: «Как же долго проспал я!» «И вечно бы тебе здесь спать, Иван- Царевич, — Серый Волк сказал, — когда б Не я; теперь тебе прямую службу Я отслужил; но эта служба, знай, Последняя; отныне о себе Заботься сам. А от меня прими Совет и поступи, как я тебе скажу. Твоих злодеев братьев нет уж боле На свете; им могучий чародей Кощей бессмертный голову обоим Свернул, и этот чародей навел На ваше царство сон; и твой родитель, И подданные все его теперь Непробудимо спят; твою ж царевну С жар-птицей и конем Золотогривом Похитил вор Кощей; все трое Заключены в его волшебном замке. Но ты, Иван-царевич, за свою Невесту ничего не бойся; злой Кощей над нею власти никакой Иметь не может: сильный талисман Есть у царевны; выйти ж ей из замка Нельзя; ее избавит только смерть Кощеева; а как найти ту смерть, и я Того не ведаю; об этом Баба Яга одна сказать лишь может. Ты, Иван-царевич, должен эту Бабу Ягу найти; она в дремучем, темном лесе, В седом, глухом бору живет в избушке. На курьих ножках; в этот лес еще Никто следа не пролагал; в него Ни дикий зверь не заходил, ни птица Не залетала. Разъезжает Баба Яга по целой поднебесной в ступе, Пестом железным погоняет, след Метлою заметает. От нее Одной узнаешь ты, Иван-царевич, Как смерть Кощееву тебе достать. А я тебе скажу, где ты найдешь Коня, который привезет тебя Прямой дорогой в лес дремучий к Бабе Яге. Ступай отсюда на восток; Придешь на луг зеленый; посреди Его растут три дуба; меж дубами В земле чугунная зарыта дверь С кольцом; за то кольцо ты подыми Ту дверь и вниз по лестнице сойди; Там за двенадцатью дверями заперт Конь богатырский; сам из подземелья К тебе он выбежит; того коня Возьми и с богом поезжай; с дороги Он не собьется. Ну, теперь прости, Иван-царевич; если бог велит С тобой нам свидеться, то это будет Не иначе, как у тебя на свадьбе». И Серый Волк помчался к лесу; вслед За ним смотрел Иван-царевич с грустью; Волк, к лесу подбежавши, обернулся, В последний раз махнул издалека Хвостом и скрылся. А Иван-царевич, Оборотившись на восток лицом, Пошел вперед. Идет он день, идет Другой; на третий он приходит к лугу Зеленому; на том лугу три дуба Растут; меж тех дубов находит он Чугунную с кольцом железным дверь; Он подымает дверь; под тою дверью Крутая лестница; по ней он вниз Спускается, и перед ним внизу Другая дверь, чугунная ж, и крепко Она замком висячим заперта. И вдруг он слышит, конь заржал; и ржанье Так было сильно, что с петлей сорвавшись, Дверь наземь рухнула с ужасным стуком; И видит он, что вместе с ней упало Еще одиннадцать дверей чугунных. За этими чугунными дверями Давным-давно конь богатырский заперт Был колдуном. Иван-царевич свистнул; Почуяв седока, на молодецкий Свист богатырский конь из стойла прянул И прибежал, легок, могуч, красив, Глаза как звезды, пламенные ноздри, Как туча грива, словом, конь не конь, А чудо. Чтоб узнать, каков он силой, Иван-царевич по спине его Повел рукой, и под рукой могучей Конь захрапел и сильно пошатнулся, Но устоял, копыта втиснув в землю; И человечьим голосом Ивану- Царевичу сказал он: «Добрый витязь, Иван-царевич, мне такой, как ты, Седок и надобен; готов тебе Я верою и правдою служить; Садися на меня, и с богом в путь наш Отправимся; на свете все дороги Я знаю; только прикажи, куда Тебя везти, туда и привезу». Иван-царевич в двух словах коню Все объяснил и, севши на него, Прикрикнул. И взвился могучий конь, От радости заржавши, на дыбы; Бьет по крутым бедрам его седок; И конь бежит, под ним земля дрожит; Несется выше он дерев стоячих, Несется ниже облаков ходячих, И прядает через широкий дол, И застилает узкий дол хвостом, И грудью все заграды пробивает, Летя стрелой и легкими ногами Былиночки к земле не пригибая, Пылиночки с земли не подымая. Но, так скакав день целый, наконец Конь утомился, пот с него бежал Ручьями, весь был окружен, как дымом, Горячим паром он. Иван-царевич, Чтоб дать ему вздохнуть, поехал шагом; Уж было под вечер; широким полем Иван-царевич ехал и прекрасным Закатом солнца любовался. Вдруг Он слышит дикий крик; глядит… и что же? Два Лешая дерутся на дороге, Кусаются, брыкаются, друг друга Рогами тычут. К ним Иван-царевич Подъехавши, спросил: «За что у вас, Ребята, дело стало?» — «Вот за что, — Сказал один. — Три клада нам достались: Драчун-дубинка, скатерть-самобранка Да шапка-невидимка — нас же двое; Как поровну нам разделить? Мы заспорили, и вышла драка; ты Разумный человек; подай совет нам, Как поступить?» — «А вот как, — им Иван- Царевич отвечал. — Пущу стрелу, А вы за ней бегите; с места ж, где Она на землю упадет, обратно Пуститесь взапуски ко мне; кто первый Здесь будет, тот возьмет себе на выбор Два клада; а другому взять один. Согласны ль вы?» — «Согласны», — закричали Рогатые; и стали рядом. Лук Тугой свой натянув, пустил стрелу Иван-царевич: Лешие за ней Помчались, выпуча глаза, оставив На месте скатерть, шапку и дубинку. Тогда Иван-царевич, взяв под мышку И скатерть и дубинку, на себя Надел спокойно шапку-невидимку, Стал невидим и сам и конь и дале Поехал, глупым Лешаям оставив На произвол, начать ли снова драку Иль помириться. Богатырский конь Поспел еще до захожденья солнца В дремучий лес, где обитала Баба Яга. И, въехав в лес, Иван-царевич Дивится древности его огромных Дубов и сосен, тускло освещенных Зарей вечернею; и все в нем тихо: Деревья все как сонные стоят, Не колыхнется лист, не шевельнется Былинка; нет живого ничего В безмолвной глубине лесной, ни птицы Между ветвей, ни в травке червяка; Лишь слышится в молчанье повсеместном Гремучий топот конский. Наконец Иван-царевич выехал к избушке На курьих ножках. Он сказал: «Избушка, Избушка, к лесу стань задом, ко мне Стань передом». И перед ним избушка Перевернулась; он в нее вошел; В дверях остановясь, перекрестился На все четыре стороны, потом, Как должно, поклонился и, глазами Избушку всю окинувши, увидел, Что на полу ее лежала Баба Яга, уперши ноги в потолок И в угол голову. Услышав стук В дверях, она сказала: «Фу! фу! фу! Какое диво! Русского здесь духу До этих пор не слыхано слыхом, Не видано видом, а нынче русский Дух уж в очах свершается. Зачем Пожаловал сюда, Иван-царевич? Неволею или волею? Доныне Здесь ни дубравный зверь не проходил, Ни птица легкая не пролетала, Ни богатырь лихой не проезжал; Тебя как бог сюда занес, Иван- Царевич?» — «Ах, безмозглая ты ведьма!- Сказал Иван-царевич Бабе Яге. — Сначала накорми, напой Меня ты, молодца, да постели Постелю мне, да выспаться мне дай, Потом расспрашивай». И тотчас Баба Яга, поднявшись на ноги, Ивана- Царевича как следует обмыла И выпарила в бане, накормила И напоила, да и тотчас спать В постелю уложила, так примолвив: «Спи, добрый витязь; утро мудренее, Чем вечер; здесь теперь спокойно Ты отдохнешь; нужду ж свою расскажешь Мне завтра; я, как знаю, помогу». Иван-царевич, богу помолясь, В постелю лег и скоро сном глубоким Заснул и проспал до полудня. Вставши, Умывшися, одевшися, он Бабе Яге подробно рассказал, зачем Заехал к ней в дремучий лес; и Баба Яга ему ответствовала так: «Ах! добрый молодец Иван-царевич, Затеял ты нешуточное дело; Но не кручинься, все уладим с богом; Я научу, как смерть тебе Кощея Бессмертного достать; изволь меня послушать; на море на Окияне, На острове великом на Буяне Есть старый дуб; под этим старым дубом Зарыт сундук, окованный железом; В том сундуке лежит пушистый заяц; В том зайце утка серая сидит; А в утке той яйцо; в яйце же смерть Кощеева. Ты то яйцо возьми И с ним ступай к Кощею, а когда В его приедешь замок, то увидишь, Что змей двенадцатиголовый вход В тот замок стережет; ты с этим змеем Не думай драться, у тебя на то Дубинка есть; она его уймет. А ты, надевши шапку-невидимку, Иди прямой дорогою к Кощею Бессмертному; в минуту он издохнет, Как скоро ты при нем яйцо раздавишь, Смотри лишь не забудь, когда назад Поедешь, взять и гусли-самогуды: Лишь их игрою только твой родитель Демьян Данилович и все его Заснувшее с ним вместе государство Пробуждены быть могут. Ну, теперь Прости, Иван-царевич; бог с тобою; Твой добрый конь найдет дорогу сам; Когда ж свершишь опасный подвиг свой, То и меня, старуху, помяни Не лихом, а добром». Иван-царевич, Простившись с Бабою Ягою, сел На доброго коня, перекрестился, По молодецки свистнул, конь помчался, И скоро лес дремучий за Иваном- Царевичем пропал в дали, и скоро Мелькнуло впереди чертою синей На крае неба море Окиян. Вот прискакал и к морю Окияну Иван-царевич. Осмотрясь, он видит, Что у моря лежит рыбачий невод И что в том неводе морская щука Трепещется. И вдруг ему та щука По-человечьи говорит: «Иван- Царевич, вынь из невода меня И в море брось; тебе я пригожуся». Иван-царевич тотчас просьбу щуки Исполнил, и она, хлестнув хвостом В знак благодарности, исчезла в море. А на море глядит Иван-царевич В недоумении; на самом крае, Где небо с ним как будто бы слилося, Он видит, длинной полосою остров Буян чернеет; он и недалек; Но кто туда перевезет? Вдруг конь Заговорил: «О чем, Иван-царевич, Задумался? О том ли, как добраться Нам до Буяна острова? Да что За трудность? Я тебе корабль; сиди На мне, да крепче за меня держись, Да не робей, и духом доплывем». И в гриву конскую Иван-царевич Рукою впутался, крутые бедра Коня ногами крепко стиснул; конь Рассвирепел и, расскакавшись, прянул С крутого берега в морскую бездну; На миг и он и всадник в глубине Пропали; вдруг раздвинулася с шумом Морская зыбь, и вынырнул могучий Конь из нее с отважным седоком; И начал конь копытами и грудью Бить по водам и волны пробивать, И вкруг него кипела, волновалась, И пенилась, и брызгами взлетала Морская зыбь, и сильными прыжками, Под крепкие копыта загребая Кругом ревущую волну, как легкий На парусах корабль с попутным ветром, Вперед стремился конь, и длинный след Шипящею за ним бежал змеею; И скоро он до острова Буяна Доплыл и на берег его отлогий Из моря выбежал, покрытый пеной. Не стал Иван-царевич медлить; он, Коня пустив по шелковому лугу Ходить, гулять и траву медовую Щипать, пошел поспешным шагом к дубу, Который рос у берега морского На высоте муравчатого холма. И, к дубу подошед, Иван-царевич Его шатнул рукою богатырской, Но крепкий дуб не пошатнулся; он Опять его шатнул — дуб скрипнул; он Еще шатнул его и посильнее, Дуб покачнулся, и под ним коренья Зашевелили землю; тут Иван-царевич Всей силою рванул его — и с треском Он повалился, из земли коренья Со всех сторон, как змеи, поднялися, И там, где ими дуб впивался в землю, Глубокая открылась яма. В ней Иван-царевич кованый сундук Увидел; тотчас тот сундук из ямы Он вытащил, висячий сбил замок, Взял за уши лежавшего там зайца И разорвал; но только лишь успел Он зайца разорвать, как из него Вдруг выпорхнула утка; быстро Она взвилась и полетела к морю; В нее пустил стрелу Иван-царевич, И метко так, что пронизал ее Насквозь; закрякав, кувырнулась утка; И из нее вдруг выпало яйцо И прямо в море; и пошло, как ключ, Ко дну. Иван-царевич ахнул; вдруг, Откуда ни возьмись, морская щука Сверкнула на воде, потом юркнула, Хлестнув хвостом, на дно, потом опять Всплыла и, к берегу с яйцом во рту Тихохонько приближась, на песке Яйцо оставила, потом сказала: «Ты видишь сам теперь, Иван-царевич, Что я тебе в час нужный пригодилась». С сим словом щука уплыла. Иван- Царевич взял яйцо; и конь могучий С Буяна острова на твердый берег Его обратно перенес. И дале Конь поскакал и скоро прискакал К крутой горе, на высоте которой Кощеев замок был; ее подошва Обведена была стеной железной; А у ворот железной той стены Двенадцатиголовый змей лежал; И из его двенадцати голов Всегда шесть спали, шесть не спали, днем И ночью по два раза для надзора Сменяясь; а в виду ворот железных Никто и вдалеке остановиться Не смел; змей подымался, и от зуб Его уж не было спасенья — он Был невредим и только сам себя Мог умертвить: чужая ж сила сладить С ним никакая не могла. Но конь Был осторожен; он подвез Ивана- Царевича к горе со стороны, Противной воротам, в которых змей Лежал и караулил; потихоньку Иван-царевич в шапке-невидимке Подъехал к змею; шесть его голов Во все глаза по сторонам глядели, Разинув рты, оскалив зубы; шесть Других голов на вытянутых шеях Лежали на земле, не шевелясь, И, сном объятые, храпели. Тут Иван-царевич, подтолкнув дубинку, Висевшую спокойно на седле, Шепнул ей: «Начинай!» Не стала долго Дубинка думать, тотчас прыг с седла, На змея кинулась и ну его По головам и спящим и неспящим Гвоздить. Он зашипел, озлился, начал Туда, сюда бросаться; а дубинка Его себе колотит да колотит; Лишь только он одну разинет пасть, Чтобы ее схватить — ан нет, прошу Не торопиться, уж она Ему другую чешет морду; все он Двенадцать ртов откроет, чтоб ее Поймать, — она по всем его зубам, Оскаленным как будто напоказ, Гуляет и все зубы чистит; взвыв И все носы наморщив, он зажмет Все рты и лапами схватить дубинку Попробует — она тогда его Честит по всем двенадцати затылкам; Змей в исступлении, как одурелый, Кидался, выл, кувыркался, от злости Дышал огнем, грыз землю — все напрасно! Не торопясь, отчетливо, спокойно, Без промахов, над ним свою дубинка Работу продолжает и его, Как на току усердный цеп, молотит; Змей наконец озлился так, что начал Грызть самого себя и, когти в грудь Себе вдруг запустив, рванул так сильно, Что разорвался надвое и, с визгом На землю грянувшись, издох. Дубинка Работу и над мертвым продолжать Свою, как над живым, хотела; но Иван-царевич ей сказал: «Довольно!» И вмиг она, как будто не бывала Ни в чем, повисла на седле. Иван- Царевич, у ворот коня оставив И разостлавши скатерть-самобранку У ног его, чтоб мог усталый конь Наесться и напиться вдоволь, сам Пошел, покрытый шапкой-невидимкой, С дубинкою на всякий случай и с яйцом В Кощеев замок. Трудновато было Карабкаться ему на верх горы; Вот, наконец, добрался и до замка Кощеева Иван-царевич. Вдруг Он слышит, что в саду недалеко Играют гусли-самогуды; в сад Вошедши, в самом деле он увидел, Что гусли на дубу висели и играли И что под дубом тем сама Елена Прекрасная сидела, погрузившись В раздумье. Шапку-невидимку снявши, Он тотчас ей явился и рукою Знак подал, чтоб она молчала. Ей Потом он на ухо шепнул: «Я смерть Кощееву принес; ты подожди Меня на этом месте; я с ним скоро Управлюся и возвращусь; и мы Немедленно уедем». Тут Иван- Царевич, снова шапку-невидимку Надев, хотел идти искать Кощея Бессмертного в его волшебном замке, Но он и сам пожаловал. Приближаясь, Он стал перед царевною Еленой Прекрасною и начал попрекать ей Ее печаль и говорить: «Иван- Царевич твой к тебе уж не придет; Его уж нам не воскресить. Но чем же Я не жених тебе, скажи сама, Прекрасная моя царевна? Полно ж Упрямиться, упрямство не поможет; Из рук моих оно тебя не вырвет; Уж я…» Дубинке тут шепнул Иван- Царевич: «Начинай!» И принялась Она трепать Кощею спину. С криком, Как бешеный, коверкаться и прыгать Он начал, а Иван-царевич, шапки Не сняв, стал приговаривать: «Прибавь, Прибавь, дубинка; поделом ему, Собаке, не воруй чужих невест; Не докучай своей волчьей харей И глупым сватовством своим прекрасным Царевнам; злого сна не наводи На царства! Крепче бей его, дубинка!» «Да где ты! Покажись! — кричал Кощей — Перекувырнулся и околел. Иван-царевич из саду с царевной Еленою прекрасной вышел, взять Не позабывши гусли-самогуды, Жар-птицу и коня Золотогрива. Когда ж они с крутой горы спустились И, севши на коней, в обратный путь Поехали, гора, ужасно затрещав, Упала с замком, и на месте том Явилось озеро, и долго черный Над ним клубился дым, распространяясь По всей окрестности с великим смрадом. Тем временем Иван-царевич, дав Коням на волю их везти, как им Самим хотелось, весело с прекрасной Невестой ехал. Скатерть-самобранка Усердно им дорогою служила, И был всегда готов им вкусный завтрак, Обед и ужин в надлежащий час: На мураве душистой утром, в полдень Под деревом густовершинным, ночью Под шелковым шатром, который был Всегда из двух отдельных половин Составлен. И за каждой их трапезой Играли гусли-самогуды; ночью Светила им жар-птица, а дубинка Стояла на часах перед шатром; Кони же, подружась, гуляли вместе, Каталися по бархатному лугу, Или траву росистую щипали, Иль, голову кладя поочередно Друг другу на спину, спокойно спали. Так ехали они путем-дорогой И наконец приехали в то царство, Которым властвовал отец Ивана- Царевича, премудрый царь Демьян Данилович. И царство все, от самых Его границ до царского дворца, Объято было сном непробудимым; И где они ни проезжали, все Там спало; на поле перед сохой Стояли спящие волы; близ них С своим бичом, взмахнутым и заснувшим На взмахе, пахарь спал; среди большой Дороги спал ездок с конем, и пыль, Поднявшись, сонная, недвижным клубом Стояла; в воздухе был мертвый сон; На деревах листы дремали молча; И в ветвях сонные молчали птицы; В селеньях, в городах все было тихо, Как будто в гробе: люди по домам, По улицам, гуляя, сидя, стоя, И с ними всё: собаки, кошки, куры, В конюшнях лошади, в закутах овцы, И мухи на стенах, и дым в трубах — Всё спало. Так в отцовскую столицу Иван-царевич напоследок прибыл С царевною Еленою прекрасной. И, на широкий въехав царский двор, Они на нем лежащие два трупа Увидели: то были Клим и Петр Царевичи, убитые Кощеем. Иван-царевич, мимо караула, Стоявшего в параде сонным строем, Прошед, по лестнице повел невесту В покои царские. Был во дворце, По случаю прибытия двух старших Царевых сыновей, богатый пир В тот самый час, когда убил обоих Царевичей и сон на весь народ Навел Кощей: весь пир в одно мгновенье Тогда заснул, кто как сидел, кто как Ходил, кто как плясал; и в этом сне Еще их всех нашел Иван-царевич; Демьян Данилович спал стоя; подле Царя храпел министр его двора С открытым ртом, с неконченным во рту Докладом; и придворные чины, Все вытянувшись, сонные стояли Перед царем, уставив на него Свои глаза, потухшие от сна, С подобострастием на сонных лицах, С заснувшею улыбкой на губах. Иван-царевич, подошед с царевной Еленою прекрасною к царю, Сказал: «Играйте, гусли-самогуды»; И заиграли гусли-самогуды… Вдруг все очнулось, все заговорило, Запрыгало и заплясало; словно Ни на минуту не был прерван пир. А царь Демьян Данилович, увидя, Что перед ним с царевною Еленой Прекрасною стоит Иван-царевич, Его любимый сын, едва совсем Не обезумел: он смеялся, плакал, Глядел на сына, глаз не отводя, И целовал его, и миловал, И напоследок так развеселился, Что руки в боки — и пошел плясать С царевною Еленою прекрасной. Потом он приказал стрелять из пушек, Звонить в колокола и бирючам Столице возвестить, что возвратился Иван-царевич, что ему полцарства Теперь же уступает царь Демьян Данилович, что он наименован Наследником, что завтра брак его С царевною Еленою свершится В придворной церкви и что царь Демьян Данилович весь свой народ зовет На свадьбу к сыну, всех военных, статских, Министров, генералов, всех дворян Богатых, всех дворян мелкопоместных, Купцов, мещан, простых людей и даже Всех нищих. И на следующий день Невесту с женихом повел Демьян Данилович к венцу; когда же их Перевенчали, тотчас поздравленье Им принесли все знатные чины Обоих полов; а народ на площади Дворцовой той порой кипел, как море; Когда же вышел с молодыми царь К нему на золотой балкон, от крика: «Да здравствует наш государь Демьян Данилович с наследником Иваном- Царевичем и с дочерью царевной Еленою прекрасною!» — все зданья Столицы дрогнули и от взлетевших На воздух шапок божий день затмился. Вот на обед все званные царем Сошлися гости — вся его столица; В домах осталися одни больные Да дети, кошки и собаки. Тут Свое проворство скатерть-самобранка Явила: вдруг она на целый город Раскинулась; сама собою площадь Уставилась столами, и столы По улицам в два ряда протянулись; На всех столах сервиз был золотой, И не стекло, хрусталь; а под столами Шелковые ковры повсюду были Разостланы; и всем гостям служили Гайдуки в золотых ливреях. Был Обед такой, какого никогда Никто не слыхивал: уха, как жидкий Янтарь, сверкавшая в больших кастрюлях; Огромножирные, длиною в сажень Из Волги стерляди на золотых Узорных блюдах; кулебяка с сладкой Начинкою, с груздями гуси, каша С сметаною, блины с икрою свежей И крупной, как жемчуг, и пироги Подовые, потопленные в масле; А для питья шипучий квас в хрустальных Кувшинах, мартовское пиво, мед Душистый и вино из всех земель: Шампанское, венгерское, мадера, И ренское, и всякие наливки — Короче молвить, скатерть-самобранка Так отличилася, что было чудо. Но и дубинка не лежала праздно: Вся гвардия была за царский стол Приглашена, вся даже городская Полиция — дубинка молодецки За всех одна служила: во дворце Держала караул; она ж ходила По улицам, чтоб наблюдать везде Порядок: кто ей пьяный попадался, Того она толкала в спину прямо На съезжую; кого ж в пустом где доме За кражею она ловила, тот Был так отшлепан, что от воровства Навеки отрекался и вступал На путь добродетели — дубинка, словом, Неимоверные во время пира Царю, гостям и городу всему Услуги оказала. Между тем Всё во дворце кипело, гости ели И пили так, что с их румяных лиц Катился пот; тут гусли-самогуды Явили все усердие свое: При них не нужен был оркестр, и гости Уж музыки наслышались такой, Какая никогда им и во сне Не грезилась. Но вот, когда наполнив Вином заздравный кубок, царь Демьян Данилович хотел провозгласить Сам многолетье новобрачным, громко На площади раздался трубный звук; Все изумились, все оторопели; Царь с молодыми сам идет к окну, И что же их является очам? Карета в восемь лошадей (трубач С трубою впереди) к крыльцу дворца Сквозь улицу толпы народной скачет; И та карета золотая; козлы С подушкою и бархатным покрыты Наметом; назади шесть гайдуков; Шесть скороходов по бокам; ливреи На них из серого сукна, по швам Басоны; на каретных дверцах герб: В червленом поле волчий хвост под графской Короною. В карету заглянув, Иван-царевич закричал: «Да это Мой благодетель Серый Волк!» Его Встречать бегом он побежал. И точно, Сидел в карете Серый Волк; Иван- Царевич, подскочив к карете, дверцы Сам отворил, подножку сам откинул И гостя высадил; потом он, с ним Поцеловавшись, взял его за лапу, Ввел во дворец и сам его царю Представил. Серый Волк, отдав поклон Царю, осанисто на задних лапах Всех обошел гостей, мужчин и дам, И всем, как следует, по комплименту Приятному сказал; он был одет Отлично: красная на голове Ермолка с кисточкой, под морду лентой Подвязанная; шелковый платок На шее; куртка с золотым шитьем; Перчатки лайковые с бахромою; Перепоясанные тонкой шалью Из алого атласа шаровары; Сафьяновые на задних лапах туфли, И на хвосте серебряная сетка С жемчужною кистью — так был Серый Волк Одет. И всех своим он обхожденьем Очаровал; не только что простые Дворяне маленьких чинов и средних, Но и чины придворные, статс-дамы И фрейлины все были от него Как без ума. И, гостя за столом С собою рядом посадив, Демьян Данилович с ним кубком в кубок стукнул И возгласил здоровье новобрачным, И пушечный заздравный грянул залп. Пир царский и народный продолжался До темной ночи; а когда настала Ночная тьма, жар-птицу на балконе В ее богатой клетке золотой Поставили, и весь дворец, и площадь, И улицы, кипевшие народом, Яснее дня жар-птица осветила. И до утра столица пировала. Был ночевать оставлен Серый Волк; Когда же на другое утро он, Собравшись в путь, прощаться стал с Иваном- Царевичем, его Иван-царевич Стал уговаривать, чтоб он у них Остался на житье, и уверял, Что всякую получит почесть он, Что во дворце дадут ему квартиру, Что будет он по чину в первом классе, Что разом все получит ордена, И прочее. Подумав, Серый Волк В знак своего согласия Ивану- Царевичу дал лапу, и Иван- Царевич так был тронут тем, что лапу Поцеловал. И во дворце стал жить Да поживать по-царски Серый Волк. Вот наконец, по долгом, мирном, славном Владычестве, премудрый царь Демьян Данилович скончался, на престол Взошел Иван Демьянович; с своей Царицей он до самых поздних лет Достигнул, и господь благословил Их многими детьми; а Серый Волк Душою в душу жил с царем Иваном Демьяновичем, нянчился с его Детьми, сам, как дитя, резвился с ними, Меньшим рассказывал нередко сказки, А старших выучил читать, писать И арифметике и им давал Полезные для сердца наставленья. Вот напоследок, царствовав премудро, И царь Иван Демьянович скончался; За ним последовал и Серый Волк В могилу. Но в его нашлись бумагах Подробные записки обо всем, Что на своем веку в лесу и свете Заметил он, и мы из тех записок Составили правдивый наш рассказ.
Кот в сапогах
Василий Андреевич Жуковский
Жил мельник. Жил он, жил и умер, Оставивши своим трем сыновьям В наследство мельницу, осла, кота И… только. Мельницу взял старший сын, Осла взял средний; а меньшому дали Кота. И был он крепко не доволен Своим участком. «Братья, — рассуждал он, — Сложившись, будут без нужды; а я, Изжаривши кота, и съев, и сделав Из шкурки муфту, чем потом начну Хлеб добывать насущный?» Так он вслух, С самим собою рассуждая, думал; А Кот, тогда лежавший на печурке, Разумное подслушав рассужденье, Сказал ему: «Хозяин, не печалься; Дай мне мешок да сапоги, чтоб мог я Ходить за дичью по болоту — сам Тогда увидишь, что не так-то беден Участок твой». Хотя и не совсем Был убежден Котом своим хозяин, Но уж не раз случалось замечать Ему, как этот Кот искусно вел Войну против мышей и крыс, какие Выдумывал он хитрости и как То, мертвым притворясь, висел на лапах Вниз головой, то пудрился мукой, То прятался в трубу, то под кадушкой Лежал, свернувшись в ком; а потому И слов Кота не пропустил он мимо Ушей. И подлинно, когда он дал Коту мешок и нарядил его В большие сапоги, на шею Кот Мешок надел и вышел на охоту В такое место, где, он ведал, много Водилось кроликов. В мешок насыпав Трухи, его на землю положил он; А сам вблизи как мертвый растянулся И терпеливо ждал, чтобы какой невинный, Неопытный в науке жизни кролик Пожаловал к мешку покушать сладкой Трухи, и он не долго ждал; как раз Перед мешком его явился глупый, Вертлявый, долгоухий кролик; он Мешок понюхал, поморгал ноздрями, Потом и влез в мешок; а Кот проворно Мешок стянул снурком и без дальнейших Приветствий гостя угостил по-свойски. Победою довольный, во дворец Пошел он к королю и приказал, Чтобы о нем немедля доложили. Велел ввести Кота в свой кабинет Король. Вошед, он поклонился в пояс; Потом сказал, потупив морду в землю: «Я кролика, великий государь, От моего принес вам господина, Маркиза Карабаса (так он вздумал Назвать хозяина); имеет честь Он вашему величеству свое Глубокое почтенье изъявить И просит вас принять его гостинец». «Скажи маркизу, — отвечал король, — Что я его благодарю и что Я очень им доволен». Королю Откланявшися, Кот пошел домой; Когда ж он шел через дворец, то все Вставали перед ним и жали лапу Ему с улыбкой, потому что он Был в кабинете принят королем И с ним наедине (и уж, конечно, О государственных делах) так долго Беседовал; а Кот был так учтив, Так обходителен, что все дивились И думали, что жизнь свою провел Он в лучшем обществе. Спустя немного Отправился опять на ловлю Кот, В густую рожь засел с своим мешком И там поймал двух жирных перепелок. И их немедленно он к королю, Как прежде кролика, отнес в гостинец От своего маркиза Карабаса. Охотник был король до перепелок; Опять позвать велел он в кабинет Кота и, перепелок сам принявши, Благодарить маркиза Карабаса Велел особенно. И так наш Кот Недели три-четыре к королю От имени маркиза Карабаса Носил и кроликов и перепелок. Вот он однажды сведал, что король Сбирается прогуливаться в поле С своею дочерью (а дочь была Красавицей, какой другой на свете Никто не видывал) и что они Поедут берегом реки. И он, К хозяину поспешно прибежав, Ему сказал: «Когда теперь меня Послушаешься ты, то будешь разом И счастлив и богат; вся хитрость в том, Чтоб ты сейчас пошел купаться в реку; Что будет после, знаю я; а ты Сиди себе в воде, да полоскайся, Да ни о чем не хлопочи». Такой Совет принять маркизу Карабасу Нетрудно было; день был жаркий; он С охотою отправился к реке, Влез в воду и сидел в воде по горло. А в это время был король уж близко. Вдруг начал Кот кричать: «Разбой! разбой! Сюда, народ!» — «Что сделалось?» — подъехав, Спросил король. «Маркиза Карабаса Ограбили и бросили в реку; Он тонет». Тут, по слову короля, С ним бывшие придворные чины Все кинулись ловить в воде маркиза. А королю Кот на ухо шепнул: «Я должен вашему величеству донесть, Что бедный мой маркиз совсем раздет; Разбойники все платье унесли». (А платье сам, мошенник, спрятал в куст.) Король велел, чтобы один из бывших С ним государственных министров снял С себя мундир и дал его маркизу. Министр тотчас разделся за кустом; Маркиза же в его мундир одели, И Кот его представил королю; И королем он ласково был принят. А так как он красавец был собою, То и совсем не мудрено, что скоро И дочери прекрасной королевской Понравился; богатый же мундир (Хотя на нем и не совсем в обтяжку Сидел он, потому что брюхо было У королевского министра) вид Ему отличный придавал — короче, Маркиз понравился; и сесть с собой В коляску пригласил его король; А сметливый наш Кот во все лопатки Вперед бежать пустился. Вот увидел Он на лугу широком косарей, Сбиравших сено. Кот им закричал: «Король проедет здесь; и если вы ему Не скажете, что этот луг Принадлежит маркизу Карабасу, То он всех вас прикажет изрубить На мелкие куски». Король, проехав, Спросил: «Кому такой прекрасный луг Принадлежит?» — «Маркизу Карабасу», — Все закричали разом косари (В такой их страх привел проворный Кот), «Богатые луга у вас, маркиз», — Король заметил. А маркиз, смиренный Принявши вид, ответствовал: «Луга Изрядные». Тем временем поспешно Вперед ушедший Кот увидел в поле Жнецов: они в снопы вязали рожь. «Жнецы, — сказал он, — едет близко наш Король. Он спросит вас: чья рожь? И если Не скажете ему вы, что она Принадлежит маркизу Карабасу, То он вас всех прикажет изрубить На мелкие куски». Король проехал. «Кому принадлежит здесь поле?» — он Спросил жнецов. — «Маркизу Карабасу», — Жнецы ему с поклоном отвечали. Король опять сказал: «Маркиз, у вас Богатые поля». Маркиз на то По-прежнему ответствовал смиренно: «Изрядные». А Кот бежал вперед И встречных всех учил, как королю Им отвечать. Король был поражен Богатствами маркиза Карабаса. Вот наконец в великолепный замок Кот прибежал. В том замке людоед Волшебник жил, и Кот о нем уж знал Всю подноготную; в минуту он Смекнул, что делать: в замок смело Вошед, он попросил у людоеда Аудиенции; и людоед, Приняв его, спросил: «Какую нужду Вы, Кот, во мне имеете?» На это Кот отвечал: «Почтенный людоед, Давно слух носится, что будто вы Умеете во всякий превращаться, Какой задумаете, вид; хотел бы Узнать я, подлинно ль такая мудрость Дана вам?» — «Это правда; сами, Кот, Увидите». И мигом он явился Ужасным львом с густой, косматой гривой И острыми зубами. Кот при этом Так струсил, что (хоть был и в сапогах) В один прыжок под кровлей очутился. А людоед, захохотавши, принял Свой прежний вид и попросил Кота К нему сойти. Спустившись с кровли, Кот Сказал: «Хотелось бы, однако, знать мне, Вы можете ль и в маленького зверя, Вот, например, в мышонка, превратиться?» «Могу, — сказал с усмешкой людоед, — Что ж тут мудреного?» И он явился Вдруг маленьким мышонком. Кот того И ждал; он разом: цап! и съел мышонка. Король тем временем подъехал к замку, Остановился и хотел узнать, Чей был он. Кот же, рассчитавшись С его владельцем, ждал уж у ворот, И в пояс кланялся, и говорил: «Не будет ли угодно, государь, Пожаловать на перепутье в замок К маркизу Карабасу?» — «Как, маркиз, — Спросил король, — и этот замок вам же Принадлежит? Признаться, удивляюсь; И будет мне приятно побывать в нем». И приказал король своей коляске К крыльцу подъехать; вышел из коляски; Принцессе ж руку предложил маркиз; И все пошли по лестнице высокой В покои. Там в пространной галерее Был стол накрыт и полдник приготовлен (На этот полдник людоед позвал Приятелей, но те, узнав, что в замке Король был, не вошли, и все домой Отправились). И, сев за стол роскошный, Король велел маркизу сесть меж ним И дочерью; и стали пировать. Когда же в голове у короля Вино позашумело, он маркизу Сказал: «Хотите ли, маркиз, чтоб дочь Мою за вас я выдал?» Честь такую С неимоверной радостию принял Маркиз. И свадьбу вмиг сыграли. Кот Остался при дворе, и был в чины Произведен, и в бархатных являлся В дни табельные сапогах. Он бросил Ловить мышей, а если и ловил, То это для того, чтобы немного Себя развлечь и сплин, который нажил Под старость при дворе, воспоминаньем О светлых днях минувшего рассеять.
Птичка
Василий Андреевич Жуковский
Птичка летает, Птичка играет, Птичка поет; Птичка летала, Птичка играла, Птички уж нет! Где же ты, птичка? Где ты, певичка? В дальнем краю Гнездышко вьешь ты; Там и поешь ты Песню свою.
Котик и козлик
Василий Андреевич Жуковский
Там котик усатый По садику бродит, А козлик рогатый За котиком ходит; И лапочкой котик Помадит свой ротик; А козлик седою Трясет бородою.