Кубок

«Кто, рыцарь ли знатный иль латник простой, В ту бездну прыгнёт с вышины? Бросаю мой кубок туда золотой. Кто сыщет во тьме глубины Мой кубок и с ним возвратится безвредно, Тому он и будет наградой победной».

Так царь возгласил и с высокой скалы, Висевшей над бездной морской, В пучину бездонной, зияющей мглы Он бросил свой кубок златой. «Кто, смелый, на подвиг опасный решится? Кто сыщет мой кубок и с ним возвратится?»

Но рыцарь и латник недвижно стоят; Молчанье — на вызов ответ; В молчанье на грозное море глядят; За кубком отважного нет. И в третий раз царь возгласил громогласно: «Отыщется ль смелый на подвиг опасный?»

И все безответны… вдруг паж молодой Смиренно и дерзко вперёд; Он снял епанчу и снял пояс он свой; Их молча на землю кладёт… И дамы и рыцари мыслят, безгласны: «Ах! юноша, кто ты? Куда ты, прекрасный?»

И он подступает к наклону скалы, И взор устремил в глубину… Из чрева пучины бежали валы, Шумя и гремя, в вышину; И волны спирались, и пена кипела, Как будто гроза, наступая, ревела.

И воет, и свищет, и бьёт, и шипит, Как влага, мешаясь с огнём, Волна за волною; и к небу летит Дымящимся пена столбом; Пучина бунтует, пучина клокочет… Не море ль из моря извергнуться хочет?

И вдруг, успокоясь, волненье легло; И грозно из пены седой Разинулось чёрною щелью жерло; И воды обратно толпой Помчались во глубь истощённого чрева; И глубь застонала от грома и рева.

И он, упредя разъярённый прилив, Спасителя-бога призвал… И дрогнули зрители, все возопив, — Уж юноша в бездне пропал. И бездна таинственно зев свой закрыла — Его не спасёт никакая уж сила.

Над бездной утихло… в ней глухо шумит… И каждый, очей отвести Не смея от бездны, печально твердит: «Красавец отважный, прости!» Всё тише и тише на дне её воет… И сердце у всех ожиданием ноет.

«Хоть брось ты туда свой венец золотой, Сказав: кто венец возвратит, Тот с ним и престол мой разделит со мной! — Меня твой престол не прельстит. Того, что скрывает та бездна немая, Ничья здесь душа не расскажет живая.

Немало судов, закружённых волной, Глотала её глубина: Все мелкой назад вылетали щепой С её неприступного дна…» Но слышится снова в пучине глубокой Как будто роптанье грозы недалёкой.

И воет, и свищет, и бьёт, и шипит, Как влага, мешаясь с огнём, Волна за волною; и к небу летит Дымящимся пена столбом… И брызнул поток с оглушительным ревом, Извергнутый бездны зияющим зевом.

Вдруг… что-то сквозь пену седой глубины Мелькнуло живой белизной… Мелькнула рука и плечо из волны… И борется, спорит с волной… И видят — весь берег потрясся от клича — Он левою правит, а в правой добыча.

И долго дышал он, и тяжко дышал, И божий приветствовал свет… И каждый с весельем «Он жив! — повторял. — Чудеснее подвига нет! Из тёмного гроба, из пропасти влажной Спас душу живую красавец отважной».

Он на берег вышел; он встречен толпой; К царёвым ногам он упал И кубок у ног положил золотой; И дочери царь приказал: Дать юноше кубок с струёй винограда; И в сладость была для него та награда.

«Да здравствует царь! Кто живёт на земле, Тот жизнью земной веселись! Но страшно в подземной таинственной мгле… И смертный пред богом смирись: И мыслью своей не желай дерзновенно Знать тайны, им мудро от нас сокровенной.

Стрелою стремглав полетел я туда… И вдруг мне навстречу поток; Из трещины камня лилася вода; И вихорь ужасный повлёк Меня в глубину с непонятною силой… И страшно меня там кружило и било.

Но богу молитву тогда я принёс, И он мне спасителем был: Торчащий из мглы я увидел утёс И крепко его обхватил; Висел там и кубок на ветви коралла: В бездонное влага его не умчала.

И смутно всё было внизу подо мной, В пурпуровом сумраке там, Всё спало для слуха в той бездне глухой; Но виделось страшно очам, Как двигались в ней безобразные груды, Морской глубины несказанные чуды.

Я видел, как в чёрной пучине кипят, В громадный свиваяся клуб, И млат водяной, и уродливый скат, И ужас морей однозуб; И смертью грозил мне, зубами сверкая, Мокой ненасытный, гиена морская.

И был я один с неизбежной судьбой, От взора людей далеко; Один меж чудовищ, с любящей душой, Во чреве земли глубоко, Под звуком живым человечьего слова, Меж страшных жильцов подземелья немого.

И я содрогался… вдруг слышу: ползёт Стоногое грозно из мглы, И хочет схватить, и разинулся рот… Я в ужасе прочь от скалы!.. То было спасеньем: я схвачен приливом И выброшен вверх водомёта порывом».

Чудесен рассказ показался царю: «Мой кубок возьми золотой; Но с ним я и перстень тебе подарю, В котором алмаз дорогой, Когда ты на подвиг отважишься снова И тайны все дна перескажешь морскова».

То слыша, царевна, с волненьем в груди, Краснея, царю говорит: «Довольно, родитель, его пощади! Подобное кто совершит? И если уж должно быть опыту снова, То рыцаря вышли, не пАжа младова».

Но царь, не внимая, свой кубок златой В пучину швырнул с высоты: «И будешь здесь рыцарь любимейший мой, Когда с ним воротишься ты; И дочь моя, ныне твоя предо мною Заступница, будет твоею женою».

В нём жизнью небесной душа зажжена; Отважность сверкнула в очах; Он видит: краснеет, бледнеет она; Он видит: в ней жалость и страх… Тогда, неописанной радостью полный, На жизнь и погибель он кинулся в волны…

Утихнула бездна… и снова шумит… И пеною снова полна… И с трепетом в бездну царевна глядит… И бьёт за волною волна… Приходит, уходит волна быстротечно — А юноши нет и не будет уж вечно.