Сказка о королях
«Мы прекрасны и могучи, Молодые короли, Мы парим, как в небе тучи, Над миражами земли.В вечных песнях, в вечном танце Мы воздвигнем новый храм. Пусть пьянящие багрянцы Точно окна будут нам. Окна в Вечность, в лучезарность, К берегам Святой Реки, А за нами пусть Кошмарность Создает свои венки.
«Пусть терзают иглы терний Лишь усталое чело, Только солнце в час вечерний *Наши кудри греть могло.»
«Ночью пасмурной и мглистой Сердца чуткого не мучь; Грозовой, иль золотистой *Будь же тучей между туч.»
Так сказал один влюбленный В песни солнца, в счастье мира, Лучезарный, как колонны Просветленного эфира, Словом вещим, многодумным Пытку сердца успокоив, Но смеялись над безумным Стены старые покоев.
Сумрак комнат издевался, Бледно-серый и угрюмый, Но другой король поднялся С новым словом, с новой думой.
Его голос был так страстен, Столько снов жило во взоре, Он был трепетен и властен, Как стихающее море.
Он сказал: «Индийских тканей Не постигнуты узоры, В них несдержанность желаний, Нам неведомые взоры.»
«Бледный лотус под луною На болоте, мглой одетом, Дышет тайною одною С нашим цветом, с белым цветом.
И в безумствах теокалли Что-то слышится иное. Жизнь без счастья, без печали И без бледного покоя.»
«Кто узнает, что томится За пределом наших знаний И, как бледная царица, Ждет мучений и лобзаний».
Мрачный всадник примчался на черном коне, Он закутан был в бархатный плащ Его взор был ужасен, как город в огне, И как молния ночью, блестящ.
Его кудри как змеи вились по плечам, Его голос был песней огня и земли, Он балладу пропел молодым королям, И балладе внимали, смутясь, короли.
«Пять могучих коней мне дарил Люцифер И одно золотое с рубином кольцо, Я увидел бездонность подземных пещер И роскошных долин молодое лицо.
«Принесли мне вина — струевого огня Фея гор и властительно — пурпурный Гном, Я увидел, что солнце зажглось для меня, Просияв, как рубин на кольце золотом.
«И я понял восторг созидаемых дней, Расцветающий гимн мирового жреца, Я смеялся порывам могучих коней И игре моего золотого кольца.
«Там, на высях сознанья — безумье и снег… Но восторг мой прожег голубой небосклон, Я на выси сознанья направил свой бег И увидел там деву, больную, как сон.»
«Ее голос был тихим дрожаньем струны, В ее взорах сплетались ответ и вопрос, И я отдал кольцо этой деве Луны За неверный оттенок разбросанных кос.»
«И смеясь надо мной, презирая меня, Мои взоры одел Люцифер в полутьму, Люцифер подарил мне шестого коня И Отчаянье было названье ему».
Голос тягостной печали, Песней горя и земли, Прозвучал в высоком зале, Где стояли короли.
И холодные колонны Неподвижностью своей Оттеняли взор смущенный, Вид угрюмых королей.
Но они вскричали вместе, Облегчив больную грудь: «Путь к Неведомой Невесте Наш единый верный путь.»
«Полны влагой наши чаши, Так осушим их до дна, Дева Мира будет нашей, Нашей быть она должна!»
«Сдернем с радостной скрижали Серый, мертвенный покров, И раскрывшиеся дали Нам расскажут правду снов.»
«Это верная дорога, Мир иль наш, или ничей, Правду мы возьмем у Бога Силой огненных мечей».
По дороге их владений Раздается звук трубы, Голос царских наслаждений, Голос славы и борьбы.
Их мечи из лучшей стали, Их щиты, как серебро, И у каждого в забрале Лебединое перо.
Все, надеждою крылаты, Покидают отчий дом, Провожает их горбатый, Старый, верный мажордом.
Верны сладостной приманке, Они едут на закат, И смущаясь поселянки Долго им вослед глядят, Видя только панцирь белый, Звонкий, словно лепет струй, И рукою загорелой Посылают поцелуй.
По обрывам пройдет только смелый… Они встретили Деву Земли, Но она их любить не хотела, Хоть и были они короли.
Хоть безумно они умоляли, Но она их любить не могла, Голубеющим счастьем печали Молодых королей прокляла.
И больные, плакучие ивы Их окутали тенью своей, В той стране, безнадежно-счастливой, Без восторгов и снов и лучей.
И венки им сплетали русалки Из фиалок и лилий морских, И, смеясь, надевали фиалки На склоненные головы их.
Ни один не вернулся из битвы… Развалился прадедовский дом, Где так часто святые молитвы Повторял их горбун мажордом.
Краски алого заката Гасли в сумрачном лесу, Где измученный горбатый За слезой ронял слезу.
Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова:
«Горе! Умерли русалки,* Удалились короли,* Я, беспомощный и жалкий,* Стал властителем земли.*
Прежде я беспечно прыгал, Царский я любил чертог, А теперь сосновых игол На меня надет венок.
А теперь в моем чертоге Так пустынно ввечеру; Страшно в мире… страшно, боги… Помогите… я умру…»
Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова.
Похожие по настроению
Не тот
Андрей Белый
I Сомненье, как луна, взошло опять, и помысл злой стоит, как тать,— осенней мглой. Над тополем, и в небе, и в воде горит кровавый рог. О, где Ты, где, великий Бог!.. Откройся нам, священное дитя… О, долго ль ждать, шутить, грустя, и умирать? Над тополем погас кровавый рог. В тумане Назарет. Великий Бог!.. Ответа нет. II Восседает меж белых камней на лугу с лучезарностью кроткой незнакомец с лазурью очей, с золотою бородкой. Мглой задернут восток… Дальний крик пролетающих галок. И плетет себе белый венок из душистых фиалок. На лице его тени легли. Он поет — его голос так звонок. Поклонился ему до земли. Стал он гладить меня, как ребенок. Горбуны из пещеры пришли, повинуясь закону. Горбуны поднесли золотую корону. «Засиял ты, как встарь… Мое сердце тебя не забудет. В твоем взоре, о царь, все что было, что есть и что будет. И береза, вершиной скользя в глубь тумана, ликует… Кто-то, Вечный, тебя зацелует!» Но в туман удаляться он стал. К людям шел разгонять сон их жалкий. И сказал, прижимая, как скипетр, фиалки: «Побеждаеши сим!» Развевалась его багряница. Закружилась над ним, глухо каркая, черная птица. III Он — букет белых роз. Чаша он мировинного зелья. Он, как новый Христос, просиявший учитель веселья. И любя, и грустя, всех дарит лучезарностью кроткой. Вот стоит, как дитя, с золотисто-янтарной бородкой. «О, народы мои, приходите, идите ко мне. Песнь о новой любви я расслышал так ясно во сне. Приходите ко мне. Мы воздвигнем наш храм. Я грядущей весне свое жаркое сердце отдам. Приношу в этот час, как вечернюю жертву, себя… Я погибну за вас, беззаветно смеясь и любя… Ах, лазурью очей я омою вас всех. Белизною моей успокою ваш огненный грех»… IV И он на троне золотом, весь просиявший, восседая, волшебно-пламенным вином нас всех безумно опьяняя, ускорил ужас роковой. И хаос встал, давно забытый. И голос бури мировой для всех раздался вдруг, сердитый. И на щеках заледенел вдруг поцелуй желанных губок. И с тяжким звоном полетел его вина червонный кубок. И тени грозные легли от стран далекого востока. Мы все увидели вдали седобородого пророка. Пророк с волненьем грозовым сказал: «Антихрист объявился»… И хаос бредом роковым вкруг нас опять зашевелился. И с трона грустный царь сошел, в тот час повитый тучей злою. Корону сняв, во тьму пошел от нас с опущенной главою. V Ах, запахнувшись в цветные тоги, восторг пьянящий из кубка пили. Мы восхищались, и жизнь, как боги, познаньем новым озолотили. Венки засохли и тоги сняты, дрожащий светоч едва светится. Бежим куда-то, тоской объяты, и мрак окрестный бедой грозится. И кто-то плачет, охвачен дрожью, охвачен страхом слепым: «Ужели все оказалось безумством, ложью, что нас манило к высокой цели?» Приют роскошный — волшебств обитель, где восхищались мы знаньем новым,— спалил нежданно разящий мститель в час полуночи мечом багровым. И вот бежим мы, бежим, как тати, во тьме кромешной, куда — не знаем, тихонько ропщем, перечисляем недостающих отсталых братии. VI О, мой царь! Ты запутан и жалок. Ты, как встарь, притаился средь белых фиалок. На закате блеск вечной свечи, красный отсвет страданий — золотистой парчи пламезарные ткани. Ты взываешь, грустя, как болотная птица… О, дитя, вся в лохмотьях твоя багряница. Затуманены сном наплывающей ночи на лице снеговом голубые безумные очи. О, мой царь, о, бесцарственно-жалкий, ты, как встарь, на лугу собираешь фиалки.
Ни светлым именем богов
Георгий Иванов
Ни светлым именем богов, Ни темным именем природы! …Еще у этих берегов Шумят деревья, плещут воды…Мир оплывает, как свеча, И пламя пальцы обжигает. Бессмертной музыкой звуча, Он ширится и погибает. И тьма — уже не тьма, а свет, И да — уже не да, а нет.…И не восстанут из гробов, И не вернут былой свободы — Ни светлым именем богов, Ни темным именем природы! Она прекрасна, эта мгла. Она похожа на сиянье. Добра и зла, добра и зла В ней неразрывное слиянье. Добра и зла, добра и зла Смысл, раскаленный добела.
Прогулка короля (этюд)
Игорь Северянин
П.Я. МорозовуЯ иду со свитою по лесу. Солнце лавит с неба, как поток. Я смотрю на каждую принцессу, Как пчела на медовый цветок. Паутинкой златно перевитый Веселеет по’лдневный лесок. Я иду с принцессовою свитой На горячий моревый песок. Олазорен шелковою тканью, Коронован розами венка, Напевая что-то из Масканьи, Вспоминаю клумбу у окна… Наклонясь с улыбкой к адъютанту — К девушке, идущей за плечом, — Я беру ее за аксельбанты, Говоря про все и ни о чем… Ах, мои принцессы не ревнивы, Потому что все они мои… Мы выходим в спеющие нивы — Образцом изысканной семьи… Вьются кудри: золото и бронза, Пепельные, карие и смоль. Льются взоры, ласково и грезно — То лазорь, то пламя, то фиоль. Заморело! — глиняные глыбки Я бросаю в море, хохоча. А вокруг — влюбленные улыбки, А внизу — песчаная парча! На pliant[1] из алой парусины Я сажусь, впивая горизонт. Адъютант приносит клавесины? Раскрывает надо мною зонт. От жары все личики поблекли, Прилегли принцессы на песке; Созерцают море сквозь бинокли И следят за чайкой на мыске. Я взмахну лорнетом, — и Сивилла Из Тома запела попурри, Всю себя офлерила, овила, Голоском высоко воспарив. Как стройна и как темноголова! Как ее верхи звучат свежо! Хорошо!.. — и нет другого слова, Да и то совсем не хорошо! В златосне, на жгучем побережье, Забываю свой высокий сан, И дышу, в забвении, все реже, Несказанной Грезой осиян…[1]складной стул (фр.)
Молодой король
Иван Алексеевич Бунин
То не красный голубь метнулся Темной ночью над черной горою — В черной туче метнулась зарница, Осветила плетни и хаты, Громом гремит далеким.— Ваша королевская милость,— Говорит королю Елена. А король на коня садится, Пробует, крепки ль подпруги, И лица Елены не видит,— Ваша королевская милость, Пожалейте ваше королевство, Не ездите ночью в горы: Вражий стан, ваша милость, близко. Король молчит, ни слова, Пробует, крепко ли стремя. — Ваша королевская милость,— Говорит королю Елена,— Пожалейте детей своих малых, Молодую жену пожалейте, Жениха моего пошлите!— Король в ответ ей ни слова, Разбирает в темноте поводья, Смотрит, как светит на горе зарница. И заплакала Елена горько И сказала королю тихо: — Вы у нас ночевали в хате, Ваша королевская милость, На беду мою ночевали, На мое великое счастье. Побудьте еще хоть до света, Отца моего пошлите! Не пушки в горах грохочут — Гром по горам ходит, Проливной ливень в лужах плещет, Синяя зарница освещает Дождевые длинные иглы. Вороненую черноту ночи, Мокрые соломенные крыши; Петухи поют по деревне,— То ли спросонья, с испугу, То ли к веселой ночи… Король сидит на крыльце хаты. Ах, хороша, высока Елена! Смело шагает она по навозу. Ловко засыпает коню корма.
Певец
Константин Аксаков
«Что там я слышу за стеной? Что с моста раздается? Пусть эта песнь передо мной В чертогах пропоется». Король сказал — и паж бежит. Приходит паж. Король кричит: «Сюда спустите старца!»— «Привет вам, рыцари, привет… Привет и вам, прекрасным!.. Как ярок звезд несчетных свет На этом небе ясном! Пусть в зале блещет всё вокруг, Закрой глаза: не время, друг, Восторгам предаваться!»Певец закрыл глаза; гремят Напевы, полны силы: Взор рыцарей смелей, и взгляд Прекрасные склонили. Король доволен был игрой И тут же цепью золотой Велел украсить старца.«Не надо цепи мне златой — То рыцарей награда: Враги твои бегут толпой От гордого их взгляда. Дай канцлеру ее: пусть там Прибавит к тяжким он трудам И бремя золотое.Пою, как птица волен я, Что по ветвям порхает, И песнь свободная меня Богато награждает! — Но просьба у меня одна: Вели мне лучшего вина Подать в златом бокале!»И взял бокал, и выпил он. «О сладостный напиток! О, будь благословен тот дом, Где этот дар — избыток! Простите, помните меня, Хвалите бога так, как я, За этот кубок полный!»
Видение царя волота
Константин Бальмонт
Был велик тот день, и светла заря, Как сошлись у нас сорок два царя. Всех могуче был светлый царь Волот, А вторым за ним царь Давид идет. И сказал Волот: «ОН цари людей! Что вам виделось в темноте ночей? Вы поведайте, чем ваш сон живет?» — Но молчат цари И рече Волот: — «А мне снилося, и таков мой сон. Будто свет горит нам со всех сторон, От Востока встал, и зажег весну, Светорусскую озарил страну. И с полуденной стороны, светло, Древо-золото до Небес взошло, А на дереве кречет-бел сидит, А в ногах ею позвонок звенит Кто из вас, цари, изъяснит мне сон?» — И сказал Давид, был он царь учен: — «Государь ты наш, первый царь Волот, Сон твой сбудется, сон твой жизни ждет. Солнца красный свет, алый луч весны — То начальный Град для родной страны. Светорусская эозгорит земля, Кровью вскормятся все луга-поля. Как восточные облака горят, Городам земным вспыхнет первый Град, Светорусский Град, где не будет тьмы, Где блеснут сердца, возгорят умы, Древо-золото — тех умов оплот, Тех сердец расцвет, что светло цветет. Кречет-бел на нем — белизна души, Позвонок всем нам говорит. Спеши, Поспешите все, всех зовет тот звон, В нас да сбудется златоцветный сон». — И задумались сорок два царя, И раскинулась широко заря, И светло горит первый царь Волот, И во все края жаркий свет идет.
Мир поэта
Константин Фофанов
По шумным улицам, в живой толпе народа, В вертепах праздничных разврата и гульбы. Среди полян кладбищ, где гневная природа Венчает зеленью гробы; Во мраке темных рощ, в кудрявой чаще леса. Где мягко бродит тень от сосен И берез. Где звонче хрустали эфирного навеса При вспышке майских гроз. У тихоструйных вод, где тощую осоку Лобзает беглых волн обманчивый прибой, В пустынях, где земля завистливому оку Грозит небесною стеной, И там, где скаты гор в бессмертном изваяньи Застыли навсегда под божеской рукой, — Везде поэт, как царь, как гордый царь в изгнаньи, Томится мощною душой… Он носит мир в душе прекраснее и шире. Над ним он властвует, как вдохновенный бог, А здесь, в толпе людской, в слепом подлунном мир Он только раб тревог… И душно здесь ему, и больно пресмыкаться… Он любит солнце грез, он ненавидит тьму, Он хочет властвовать, он хочет наслаждаться Не покоряясь ничему. Он хочет взмахом крыл разбить земные цепи. Оставить мрак земной в наследие глупцам… Со стрелами зарниц блуждать в небесной стел И приобщаться к божествам!
Мы пили песни, ели зори
Николай Николаевич Асеев
Мы пили песни, ели зори и мясо будущих времен. А вы — с ненужной хитростью во взоре сплошные темные Семеновы. Пусть краб — летописец поэм, пусть ветер — вишневый и вешний. «А я его смачно поем, пурпурные выломав клешни!» Привязанные к колесу влачащихся дней и событий, чем бить вас больней по лицу, привыкших ко всякой обиде? О, если бы ветер Венеции, в сплошной превратившийся вихрь, сорвав человечий венец их, унес бы и головы их! О, если б немая кета (не так же народ этот нем ли?) с лотков, превратившись в кита, плечом покачнула бы землю! Окончатся праздные дни… И там, где титаны и хаос, смеясь, ради дальней родни, прощу и помилую я вас. Привязанных же к колесу, прильнувших к легенде о Хаме, — чем бить вас больней по лицу, как только не злыми стихами?!
Царь, упившийся кипрским вином
Николай Степанович Гумилев
Царь, упившийся кипрским вином И украшенный красным кораллом, Говорил и кричал об одном, Потрясая звенящим фиалом. «Почему вы не пьете, друзья, Этой первою полночью брачной? Этой полночью радостен я, Я — доселе жестокий и мрачный. Все вы знаете деву богов, Что владела богатою Смирной И сегодня вошла в мой альков, Как наложница, робкой и смирной. Ее лилии были нежны, И, как месяц, печальны напевы. Я не видел прекрасней жены, Я не знал обольстительней девы. И когда мой открылся альков, Я, властитель, смутился невольно. От сверканья ее жемчугов Было взорам и сладко и больно. Не смотрел я на бледность лица, Не того мое сердце хотело, Я ласкал, я терзал без конца Беззащитное юное тело. Вы должны позавидовать мне, О друзья дорогие, о братья. Я услышал, сгорая в огне, Как она мне шептала проклятья. Кровь царицы, как пурпур, красна, Задыхаюсь я в темном недуге. И еще мне несите вина, Нерадиво-ленивые слуги». Царь, упившийся кипрским вином И украшенный красным кораллом, Говорил и кричал об одном, Потрясая звенящим фиалом.
В избе гармоника
Николай Клюев
В избе гармоника: «Накинув плащ с гитарой…» А ставень дедовский провидяще грустит: Где Сирии — красный гость, Вольга с Мемелфой старой, Божниц рублевский сон, и бархат ал и рыт?«Откуля, доброхот?» — «С Владимира-Залесска…» — «Сгорим, о братия, телес не посрамим!..» Махорочная гарь, из ситца занавеска, И оспа полуслов: «Валета скозырим».Под матицей резной (искусством позабытым) Валеты с дамами танцуют «вальц-плезир», А Сирин на шестке сидит с крылом подбитым, Щипля сусальный пух и сетуя на мир.Кропилом дождевым смывается со ставней Узорчатая быль про ярого Вольгу, Лишь изредка в зрачках у вольницы недавней Пропляшет царь морской и сгинет на бегу.
Другие стихи этого автора
Всего: 518Жираф
Николай Степанович Гумилев
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф. Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озер. Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полет. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю веселые сказки таинственных стран Про черную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Волшебная скрипка
Николай Степанович Гумилев
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры, Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, Что такое темный ужас начинателя игры! Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки, У того исчез навеки безмятежный свет очей, Духи ада любят слушать эти царственные звуки, Бродят бешеные волки по дороге скрипачей. Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад и когда горит восток. Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье, И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, — Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело, В очи глянет запоздалый, но властительный испуг. И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело, И невеста зарыдает, и задумается друг. Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча. На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Шестое чувство
Николай Степанович Гумилев
Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться. Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Мгновение бежит неудержимо, И мы ломаем руки, но опять Осуждены идти всё мимо, мимо. Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Все ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья; Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства.
Среди бесчисленных светил
Николай Степанович Гумилев
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги. Когда тревога и тоска Мне тайно в душу проберётся, Я вглядываюсь в облака, Пока душа не улыбнётся. И если мне порою сон О милой родине приснится, Я так безмерно удивлён, Что сердце начинает биться. Ведь это было так давно И где-то там, за небесами. Куда мне плыть — не всё ль равно, И под какими парусами?
Старые усадьбы
Николай Степанович Гумилев
Дома косые, двухэтажные, И тут же рига, скотный двор, Где у корыта гуси важные Ведут немолчный разговор. В садах настурции и розаны, В прудах зацветших караси, — Усадьбы старые разбросаны По всей таинственной Руси. Порою в полдень льётся по лесу Неясный гул, невнятный крик, И угадать нельзя по голосу, То человек иль лесовик. Порою крестный ход и пение, Звонят во все колокола, Бегут, — то значит, по течению В село икона приплыла. Русь бредит Богом, красным пламенем, Где видно ангелов сквозь дым… Они ж покорно верят знаменьям, Любя своё, живя своим. Вот, гордый новою поддёвкою, Идет в гостиную сосед. Поникнув русою головкою, С ним дочка — восемнадцать лет. — «Моя Наташа бесприданница, Но не отдам за бедняка». — И ясный взор её туманится, Дрожа, сжимается рука. — «Отец не хочет… нам со свадьбою Опять придется погодить». — Да что! В пруду перед усадьбою Русалкам бледным плохо ль жить? В часы весеннего томления И пляски белых облаков Бывают головокружения У девушек и стариков. Но старикам — золотоглавые, Святые, белые скиты, А девушкам — одни лукавые Увещеванья пустоты. О, Русь, волшебница суровая, Повсюду ты своё возьмёшь. Бежать? Но разве любишь новое Иль без тебя да проживёшь? И не расстаться с амулетами, Фортуна катит колесо, На полке, рядом с пистолетами, Барон Брамбеус и Руссо.
Франции
Николай Степанович Гумилев
Франция, на лик твой просветлённый Я ещё, ещё раз обернусь, И как в омут погружусь бездонный В дикую мою, родную Русь. Ты была ей дивною мечтою, Солнцем стольких несравненных лет, Но назвать тебя своей сестрою, Вижу, вижу, было ей не след. Только небо в заревых багрянцах Отразило пролитую кровь, Как во всех твоих республиканцах Пробудилось рыцарское вновь. Вышли кто за что: один — чтоб в море Флаг трёхцветный вольно пробегал, А другой — за дом на косогоре, Где ещё ребенком он играл; Тот — чтоб милой в память их разлуки Принесли «Почётный легион», Этот — так себе, почти от скуки, И средь них отважнейшим был он! Мы собрались, там поклоны клали, Ангелы нам пели с высоты, А бежали — женщин обижали, Пропивали ружья и кресты. Ты прости нам, смрадным и незрячим, До конца униженным, прости! Мы лежим на гноище и плачем, Не желая Божьего пути. В каждом, словно саблей исполина, Надвое душа рассечена, В каждом дьявольская половина Радуется, что она сильна. Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия, Где она, любимая всегда?» Посмотри наверх: в созвездьи Змия Загорелась новая звезда.
Второй год
Николай Степанович Гумилев
И год второй к концу склоняется, Но так же реют знамена, И так же буйно издевается Над нашей мудростью война. Вслед за её крылатым гением, Всегда играющим вничью, С победной музыкой и пением Войдут войска в столицу. Чью? И сосчитают ли потопленных Во время трудных переправ, Забытых на полях потоптанных, И громких в летописи слав? Иль зори будущие, ясные Увидят мир таким, как встарь, Огромные гвоздики красные И на гвоздиках спит дикарь; Чудовищ слышны рёвы лирные, Вдруг хлещут бешено дожди, И всё затягивают жирные Светло-зелёные хвощи. Не всё ль равно? Пусть время катится, Мы поняли тебя, земля! Ты только хмурая привратница У входа в Божии Поля.
Смерть
Николай Степанович Гумилев
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя господне, твердь. И за это знаешь так ясно, Что в единственный, строгий час, В час, когда, словно облак красный, Милый день уплывет из глаз, Свод небесный будет раздвинут Пред душою, и душу ту Белоснежные кони ринут В ослепительную высоту. Там начальник в ярком доспехе, В грозном шлеме звездных лучей, И к старинной, бранной потехе Огнекрылых зов трубачей. Но и здесь на земле не хуже Та же смерть — ясна и проста: Здесь товарищ над павшим тужит И целует его в уста. Здесь священник в рясе дырявой Умиленно поет псалом, Здесь играют марш величавый Над едва заметным холмом.
Священные плывут и тают ночи
Николай Степанович Гумилев
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зелёные, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьём тирольского стрелка. Но прелесть ясная живёт в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье, И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной». А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далёком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне.
Пятистопные ямбы
Николай Степанович Гумилев
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг; могучих волн громаду Взрывали мощно лопасти винта, И встречные суда, очей отраду, Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странно Мне думать, что они идут назад И не остались в бухте необманной, Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны, Что гор алмазных не нашел Синдбад И Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер — мне нравились их пятна — И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен, Но дух земли молчал, высокомерен, И умерли слепящие мечты, Как умирают птицы и цветы. Теперь мой голос медлен и размерен, Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие, как сталь, Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: «Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом всевидящего Бога, Быть может, самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук, Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук, И ты ушла, в простом и темном платье, Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно, Жарой и духотою небывалой, Такой, что сразу делалось темно И сердце биться вдруг переставало, В полях колосья сыпали зерно, И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы, В гуденье проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: «Скорей вперед! Могила, так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом — зеленая листва, Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня, И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью; о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим, Славнейшую славнейших серафим, Земных надежд небесное свершенье Она величит каждое мгновенье И чувствует к простым словам своим Вниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырь Из камня белого, золотоглавый, Он озарен немеркнущею славой. Туда б уйти, покинув мир лукавый, Смотреть на ширь воды и неба ширь… В тот золотой и белый монастырь!
После победы
Николай Степанович Гумилев
Солнце катится, кудри мои золотя, Я срываю цветы, с ветерком говорю. Почему же не счастлив я, словно дитя, Почему не спокоен, подобно царю? На испытанном луке дрожит тетива, И все шепчет и шепчет сверкающий меч. Он, безумный, еще не забыл острова, Голубые моря нескончаемых сеч. Для кого же теперь вы готовите смерть, Сильный меч и далеко стреляющий лук? Иль не знаете вы — завоевана твердь, К нам склонилась земля, как союзник и друг; Все моря целовали мои корабли, Мы почтили сраженьями все берега. Неужели за гранью широкой земли И за гранью небес вы узнали врага?
Наступление
Николай Степанович Гумилев
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого, что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки. Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий. Это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. Словно молоты громовые Или волны гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей. И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага.