Из строф о Фете
Я вышел в свет дорогой Фета, И ветер Фета в спину дул, И Фет испытывал поэта, И Фета раздавался гул.В сопровождении поэта Я прошагал свой малый путь, Меня хранила Фета мета И ветром наполняла грудь.На пушке моего лафета Не только Пушкина клеймо, На нем тавро, отмета Фета, Заметно Фетово письмо.Нет мелочей в пере поэта, В оснастке этого пера: Для профессионала Фета Советы эти — не игра.Микроудача микромира Могла в движенье привести, Остановить перо Шекспира И изменить его пути.…Хочу заимствовать у Фета Не только свет, не только след, Но и дыханье, бег поэта, Рассчитанный на много лет.
Похожие по настроению
К памятнику Пушкина («Свободного стиха прославленный творец…»)
Афанасий Афанасьевич Фет
Свободного стиха прославленный творец, Услышана твоя молитва, друг народа: По манию царя взошла заря — свобода, И солнце озарит твой бронзовый венец.
Памяти А.А. Фета
Александр Александрович Блок
Выйдем тихонько бродить В лунном сиянии… ФетШепчутся тихие волны, Шепчется берег с другим, Месяц колышется полный, Внемля лобзаньям ночным. В небе, в траве и в воде Слышно ночное шептание, Тихо несется везде: «Милый, приди на свидание…»
Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах…
Александр Сергеевич Пушкин
Наш друг Фита [1], Кутейкин [2] в эполетах, Бормочет нам растянутый псалом: Поэт Фита, не становись Фертом! Дьячок Фита, ты Ижица [3] в поэтах! [1] Этой буквой (с которой писалось по старой орфографии имя Федор) подписывался Ф. И. Глинка в печати. Эпиграмма паправлена против его стихотворных псалмов. [2] Персонаж комедии Фонвизина «Недоросль», семинарист. [3] Последняя буква старого алфавита.1825 г.
Памяти Шеншина-Фета
Алексей Жемчужников
Он пел, как в сумраке ночей Поет влюбленный соловей. Он гимны пел родной природе; Он изливал всю душу ей В строках рифмованных мелодий. Он в мире грезы и мечты, Любя игру лучей и тени, Подметил беглые черты Неуловимых ощущений, Невоплотимой красоты… И пусть он в старческие лета Менял капризно имена То публициста, то поэта,— Искупят прозу Шеншина Стихи пленительные Фета.
Три посвящения Пушкину
Геннадий Федорович Шпаликов
[B]1[/B] Люблю Державинские оды, Сквозь трудный стих блеснет строка, Как дева юная легка, Полна отваги и свободы. Как блеск звезды, как дым костра, Вошла ты в русский стих беспечно, Шутя, играя и навечно, О легкость, мудрости сестра. [B]2[/B] Влетел на свет осенний жук, В стекло ударился, как птица, Да здравствуют дома, где нас сегодня ждут, Я счастлив собираться, торопиться. Там на столе грибы и пироги, Серебряные рюмки и настойки, Ударит час, и трезвости враги Придут сюда для дружеской попойки. Редеет круг друзей, но — позови, Давай поговорим как лицеисты О Шиллере, о славе, о любви, О женщинах — возвышенно и чисто. Воспоминаний сомкнуты ряды, Они стоят, готовые к атаке, И вот уж Патриаршие пруды Идут ко мне в осеннем полумраке. О собеседник подневольный мой, Я, как и ты, сегодня подневолен, Ты невпопад кивай мне головой, И я растроган буду и доволен. [B]3[/B] Вот человеческий удел — Проснуться в комнате старинной, Почувствовать себя Ариной, Печальной няней не у дел. Которой был барчук доверен В селе Михайловском пустом, И прадеда опальный дом Шагами быстрыми обмерен. Когда он ходит ввечеру, Не прадед, Аннибал–правитель, А первый русский сочинитель И — не касается к перу.
Я долго стоял неподвижно…
Иван Сергеевич Тургенев
Я долго стоял неподвижно И странные строки читал, И очень мне дики казались Те строки, что Фет написал. Читал... что читал, я не помню, Какой-то таинственный вздор; Из рук моих выпала книга, Не трогал ее я с тех пор.
Из книги Тютчева и Фета
Николай Михайлович Рубцов
Я переписывать не стану Из книги Тютчева и Фета, Я даже слушать перестану Того же Тютчева и Фета, И я придумывать не стану Себя особого, Рубцова, За это верить перестану В того же самого Рубцова, Но я у Тютчева и Фета Проверю искреннее слово, Чтоб книгу Тютчева и Фета Продолжить книгою Рубцова!..
Дайте Тютчеву стрекозу
Осип Эмильевич Мандельштам
Дайте Тютчеву стрекозу — Догадайтесь почему! Веневитинову — розу. Ну, а перстень — никому. Боратынского подошвы Изумили прах веков, У него без всякой прошвы Наволочки облаков. А еще над нами волен Лермонтов, мучитель наш, И всегда одышкой болен Фета жирный карандаш.
Стилизованный осел
Саша Чёрный
(Ария для безголосых) Голова моя — темный фонарь с перебитыми стеклами, С четырех сторон открытый враждебным ветрам. По ночам я шатаюсь с распутными, пьяными Феклами, По утрам я хожу к докторам. Тарарам. Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности, Разрази меня гром на четыреста восемь частей! Оголюсь и добьюсь скандалёзно-всемирной известности, И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей. Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется, У меня темперамент макаки и нервы как сталь. Пусть любой старомодник из зависти злится и дуется И вопит: «Не поэзия — шваль!» Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии, Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ, Прыщ с головкой белее несказанно-жженой магнезии, И галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ. Ах, словесные, тонкие-звонкие фокусы-покусы! Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу. Кто не понял — невежда. К нечистому! Накося — выкуси. Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу… Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пятками, Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах, Зарифмую все это для стиля яичными смятками И пойду по панели, пойду на бесстыжих руках…
Памяти Фета
Владимир Соловьев
Он был старик давно больной и хилый; Дивились все — как долго мог он жить… Но почему же с этою могилой Меня не может время помирить? Не скрыл он в землю дар безумных песен; Он все сказал, что дух ему велел,— Что ж для меня не стал он бестелесен И взор его в душе не побледнел?.. Здесь тайна есть… Мне слышатся призывы И скорбный стон с дрожащею мольбой… Непримиримое вздыхает сиротливо, И одинокое горюет над собой.
Другие стихи этого автора
Всего: 37Заклятье весной
Варлам Тихонович Шаламов
Рассейтесь, цветные туманы, Откройте дорогу ко мне В залитые льдами лиманы Моей запоздалой весне. Явись, как любовь — ниоткуда, Упорная, как ледокол. Явись, как заморское чудо, Дробящее лед кулаком! Сияющей и стыдливой, В таежные наши леса, Явись к нам, как леди Годива, Слепящая снегом глаза. Пройди оледенелой тропинкой Средь рыжей осенней травы. Найди нам живую травинку Под ворохом грязной листвы. Навесь ледяные сосульки Над черным провалом пещер, Шатайся по всем закоулкам В брезентовом рваном плаще. Такой, как была до потопа, Сдвигающая ледники. Явись к нам на горные тропы, На шахты и на рудники. Туши избяные лампады, Раскрашивай заново птиц, Последним сверкни снегопадом Дочитанных зимних страниц. Разлившимся солнечным светом Стволов укорачивай тень И лиственниц голые ветви С иголочки в зелень одень. Взмахни белоснежным платочком, Играя в гусей-лебедей. Набухни березовой почкой Почти на глазах у людей. Оденься в венчальное платье, Сияющий перстень надень. Войди к нам во славу заклятья В широко распахнутый день.
Жизнь
Варлам Тихонович Шаламов
Жизнь — от корки и до корки Перечитанная мной. Поневоле станешь зорким В этой мути ледяной. По намеку, силуэту Узнаю друзей во мгле. Право, в этом нет секрета На бесхитростной земле.
Желание
Варлам Тихонович Шаламов
Я хотел бы так немного! Я хотел бы быть обрубком, Человеческим обрубком… Отмороженные руки, Отмороженные ноги… Жить бы стало очень смело Укороченное тело. Я б собрал слюну во рту, Я бы плюнул в красоту, В омерзительную рожу. На ее подобье Божье Не молился б человек, Помнящий лицо калек…
Жар-птица
Варлам Тихонович Шаламов
Ты — витанье в небе черном, Бормотанье по ночам, Ты — соперничество горным Разговорчивым ключам. Ты — полет стрелы каленой, Откровенной сказки дар И внезапно заземленный Ослепительный удар. Чтоб в его мгновенном свете Открывались те черты, Что держала жизнь в секрете Под прикрытьем темноты.
Говорят, мы мелко пашем
Варлам Тихонович Шаламов
Говорят, мы мелко пашем, Оступаясь и скользя. На природной почве нашей Глубже и пахать нельзя. Мы ведь пашем на погосте, Разрыхляем верхний слой. Мы задеть боимся кости, Чуть прикрытые землей.
В часы ночные, ледяные
Варлам Тихонович Шаламов
В часы ночные, ледяные, Осатанев от маеты, Я брошу в небо позывные Семидесятой широты. Пускай геолог бородатый, Оттаяв циркуль на костре, Скрестит мои координаты На заколдованной горе. Где, как Тангейзер у Венеры, Плененный снежной наготой, Я двадцать лет живу в пещере, Горя единственной мечтой, Что, вырываясь на свободу И сдвинув плечи, как Самсон, Обрушу каменные своды На многолетний этот сон.
Я здесь живу, как муха, мучась
Варлам Тихонович Шаламов
Я здесь живу, как муха, мучась, Но кто бы мог разъединить Вот эту тонкую, паучью, Неразрываемую нить? Я не вступаю в поединок С тысячеруким пауком, Я рву зубами паутину, Стараясь вырваться тайком. И, вполовину омертвелый, Я вполовину трепещу, Еще ищу живого дела, Еще спасения ищу. Быть может, палец человечий Ту паутину разорвёт, Меня сомнёт и искалечит — И все же на небо возьмёт.
Я жив не единым хлебом
Варлам Тихонович Шаламов
Я жив не единым хлебом, А утром, на холодке, Кусочек сухого неба Размачиваю в реке…
Я забыл погоду детства
Варлам Тихонович Шаламов
Я забыл погоду детства, Теплый ветер, мягкий снег. На земле, пожалуй, средства Возвратить мне детство нет. И осталось так немного В бедной памяти моей — Васильковые дороги В красном солнце детских дней, Запах ягоды-кислицы, Можжевеловых кустов И душистых, как больница, Подсыхающих цветов. Это все ношу с собою И в любой люблю стране. Этим сердце успокою, Если горько будет мне.
Я вижу тебя, весна
Варлам Тихонович Шаламов
Я вижу тебя, весна, В мое двойное окошко. Еще ты не очень красна И даже грязна немножко.Пока еще зелени нет. Земля точно фото двухцветна, И снег только ловит момент Исчезнуть от нас незаметно. И сонные тени телег, Поскрипывая осями, На тот же истоптанный снег Выводят как осенью сани. И чавкает дегтем чека, И крутят руками колеса, И капли дождя щека Вдруг ощущает как слезы.
Я в воде не тону
Варлам Тихонович Шаламов
Я в воде не тону И в огне не сгораю. Три аршина в длину И аршин в ширину — Мера площади рая.Но не всем суждена Столь просторная площадь: Для последнего сна Нам могил глубина Замерялась на ощупь.И, теснясь в темноте, Как теснились живыми, Здесь легли в наготе Те, кто жил в нищете, Потеряв даже имя.Улеглись мертвецы, Не рыдая, не ссорясь. Дураки, мудрецы, Сыновья и отцы, Позабыв свою горесть.Их дворец был тесней Этой братской могилы, Холодней и темней. Только даже и в ней Разогнуться нет силы.
Эй, красавица, стой, погоди
Варлам Тихонович Шаламов
Эй, красавица,- стой, погоди! Дальше этих кустов не ходи.За кустами невылазна грязь, В этой грязи утонет и князь.Где-нибудь, возле края земли, Существуют еще короли.Может, ты — королевская дочь, Может, надо тебе помочь.И нельзя уходить мне прочь, Если встретились ты и ночь.Может, нищая ты, голодна И шатаешься не от вина.Может, нет у тебя родных Или совести нет у них,Что пустили тебя одну В эту грозную тишину.Глубока наша глушь лесная, А тропинок и я не знаю…