Жар-птица

Варлам Тихонович Шаламов

Ты — витанье в небе черном, Бормотанье по ночам, Ты — соперничество горным Разговорчивым ключам. Ты — полет стрелы каленой, Откровенной сказки дар И внезапно заземленный Ослепительный удар. Чтоб в его мгновенном свете Открывались те черты, Что держала жизнь в секрете Под прикрытьем темноты.

Похожие по настроению

Чёрный ворон сквозь белое облако глянет

Булат Шалвович Окуджава

Черный ворон сквозь белое облако глянет — значит, скоро кровавая музыка грянет. В генеральском мундире стоит дирижер, перед ним — под машинку остриженный хор. У него — руки в белых перчатках. Песнопенье, знакомое с давешних пор, возникает из слов непечатных.Постепенно вступают штыки и мортиры — значит, скоро по швам расползутся мундиры, значит, скоро сподобимся есть за двоих, забывать мертвецов и бояться живых, прикрываться истлевшею рванью… Лишь бы только не спутать своих и чужих, то проклятья, то гимны горланя.Разыгрался на славу оркестр допотопный. Все наелись от пуза музыки окопной. Дирижер дирижера спешит заменить. Те, что в поле вповалку (прошу извинить), с того ворона взоров не сводят, и кого хоронить, и кому хоронить — непонятно… А годы уходят.Все кончается в срок. Лишней крови хватает. Род людской ведь не сахар: авось не растает. Двое живы (покуда их вексель продлен), третий (лишний, наверно) в раю погребен, и земля словно пух под лопатой… А над ними с прадедовых самых времен — черный ворон, во всем виноватый.

Фламмарион

Иосиф Александрович Бродский

[I]М. Б.[/I] Одним огнем порождены две длинных тени. Две области поражены тенями теми. Одна — она бежит отсель сквозь бездорожье за жизнь мою, за колыбель, за царство Божье. Другая — поспешает вдаль, летит за тучей за жизнь твою, за календарь, за мир грядущий. Да, этот язычок огня, — он род причала: конец дороги для меня, твоей — начало. Да, станция. Но погляди (мне лестно): не будь ее, моей ладьи, твоя б — ни с места. Тебя он за грядою туч найдет, окликнет. Чем дальше ты, тем дальше луч и тень — проникнет. Тебя, пусть впереди темно, пусть ты незрима, пусть слабо он осветит, но неповторимо. Так, шествуя отсюда в темь, но без тревоги, ты свет мой превращаешь в тень на полдороге. В отместку потрясти дозволь твой мир — полярный — лицом во тьме и тенью столь, столь лучезарной. Огонь, предпочитая сам смерть — запустенью, все чаще шарит по лесам моею тенью. Все шарит он, и, что ни день, доступней взгляду, как мечется не мозг, а тень от рая к аду.

Ах, у радости быстрые крылья

Иван Саввич Никитин

Ах, у радости быстрые крылья, Золотые да яркие перья! Прилетит — вся душа встрепенется, Перед смертью больной улыбнется! Уж зазвать бы мне радость обманом, Задержать и мольбою и лаской, От тумана глаза б прояснились, На веселый лад песни б сложились. Ты, кручинушка, ночь без рассвета, Без рассвета да с холодом-ветром: При тебе — вся краса иссушится, При тебе — в голове помутится. Уж и будь ты, кручипушка, пеплом — Весь бы по полю в бурю развеял, Пусть бы травушка в поле горела Да на сердце смола не кипела!

Жар-Птица

Марина Ивановна Цветаева

[I]Максу Волошину[/I] Нет возможности, хоть брось! Что ни буква — клякса, Строчка вкривь и строчка вкось, Строчки веером, — все врозь! Нету сил у Макса! — «Барин, кушать!» Что еда! Блюдо вечно блюдо И вода всегда вода. Что еда ему, когда Ожидает чудо? У больших об этом речь, А большие правы. Не спешит в постельку лечь, Должен птицу он стеречь, Богатырь кудрявый. Уж часы двенадцать бьют, (Бой промчался резкий), Над подушкой сны встают В складках занавески. Промелькнет — не Рыба-Кит, Трудно ухватиться! Точно радуга блестит! Почему же не летит Чудная Жар-Птица? Плакать — глупо. Он не глуп, Он совсем не плакса, Не надует гордых губ, — Ведь Жар-Птица, а не суп Ожидает Макса! Как зарница! На хвосте Золотые блестки! Много птиц, да все не те… На ресницах в темноте Засияли слезки. Он тесней к окну приник: Серые фигуры… Вдалеке унылый крик… — В эту ночь он всё постиг, Мальчик белокурый!

Птица

Николай Степанович Гумилев

Я не смею больше молиться, Я забыл слова литаний, Надо мной грозящая птица, И глаза у нее — огни.Вот я слышу сдержанный клекот, Словно звон истлевших цимбал, Словно моря дальнего рокот, Моря, бьющего в груди скал.Вот я вижу — когти стальные Наклоняются надо мной, Словно струи дрожат речные, Озаряемые луной.Я пугаюсь, чего ей надо, Я не юноша Ганимед, Надо мною небо Эллады Не струило свой нежный свет.Если ж это голубь Господень Прилетел сказать: Ты готов! — То зачем же он так несходен С голубями наших садов?

Песня про сокола с бубенцами

Расул Гамзатович Гамзатов

[I]Перевод Якова Козловского[/I] Было небо черно от лохматых овчин, Все клубились они в беспорядке. И сидел вдалеке от родимых вершин Красный сокол на белой перчатке. Бубенцами его одарили ловцы И кольцом с ободком золоченым. Поднимал он крыла, и опять бубенцы Заливались серебряным звоном. На перчатке сидел и не ведал забот, И кормили его, как ручного. Только снился ему в черных тучах полет И скала у потока речного. Он домой полетел, бубенцами звеня, Красный сокол, рожденный для схватки, И товарищам крикнул: — Простите меня, Что сидел я на белой перчатке! Отвечали они там, где катится гром И клубятся туманы на склонах: — Нет у нас бубенцов, что звенят серебром, Нет колечек у нас золоченых. Мы вольны, и у нас бубенцы не в чести, И другие мы ценим повадки. Ты не свой, ты чужой, ты обратно лети И сиди там на белой перчатке.

Над головой созвездия мигают…

Роберт Иванович Рождественский

Над головой созвездия мигают. И руки сами тянутся к огню... Как страшно мне, что люди привыкают, открыв глаза, не удивляться дню. Существовать. Не убегать за сказкой. И уходить, как в монастырь, в стихи. Ловить Жар-птицу для жаркого с кашей. А Золотую рыбку - для ухи.

Птичка

Сергей Владимирович Михалков

Она шоссе перелетала. Водитель не затормозил, И птичка бедная попала Под тяжело груженный ЗИЛ.Возьми она чуть-чуть повыше — Она б себя уберегла: Она не только что над крышей, Над лесом пролететь могла!Был майский вечер тих и светел, В сиренях пели соловьи. И этот случай не отметил Дежурный местного ГАИ.

Жизнь

Варлам Тихонович Шаламов

Жизнь — от корки и до корки Перечитанная мной. Поневоле станешь зорким В этой мути ледяной. По намеку, силуэту Узнаю друзей во мгле. Право, в этом нет секрета На бесхитростной земле.

Чайка

Владимир Солоухин

Тут и полдень безмолвен, и полночь глуха, Густо спутаны прочные сучья. Желтоглазые совы живут по верхам, А внизу — муравьиные кучи.До замшелой земли достают не всегда Золотые и тонкие спицы. И неведомо как залетела сюда Океанская вольная птица.И спешила спастись. Все металась, крича, И угрюмые сосны скрипели. И на черную воду лесного ручья Тихо падали белые перья.Я простор тебе дам. Только ты не спеши О тяжелые ветви разбиться, Залетевшая в дебри таежной тиши Легкокрылая милая птица.

Другие стихи этого автора

Всего: 37

Заклятье весной

Варлам Тихонович Шаламов

Рассейтесь, цветные туманы, Откройте дорогу ко мне В залитые льдами лиманы Моей запоздалой весне. Явись, как любовь — ниоткуда, Упорная, как ледокол. Явись, как заморское чудо, Дробящее лед кулаком! Сияющей и стыдливой, В таежные наши леса, Явись к нам, как леди Годива, Слепящая снегом глаза. Пройди оледенелой тропинкой Средь рыжей осенней травы. Найди нам живую травинку Под ворохом грязной листвы. Навесь ледяные сосульки Над черным провалом пещер, Шатайся по всем закоулкам В брезентовом рваном плаще. Такой, как была до потопа, Сдвигающая ледники. Явись к нам на горные тропы, На шахты и на рудники. Туши избяные лампады, Раскрашивай заново птиц, Последним сверкни снегопадом Дочитанных зимних страниц. Разлившимся солнечным светом Стволов укорачивай тень И лиственниц голые ветви С иголочки в зелень одень. Взмахни белоснежным платочком, Играя в гусей-лебедей. Набухни березовой почкой Почти на глазах у людей. Оденься в венчальное платье, Сияющий перстень надень. Войди к нам во славу заклятья В широко распахнутый день.

Жизнь

Варлам Тихонович Шаламов

Желание

Варлам Тихонович Шаламов

Я хотел бы так немного! Я хотел бы быть обрубком, Человеческим обрубком… Отмороженные руки, Отмороженные ноги… Жить бы стало очень смело Укороченное тело. Я б собрал слюну во рту, Я бы плюнул в красоту, В омерзительную рожу. На ее подобье Божье Не молился б человек, Помнящий лицо калек…

Говорят, мы мелко пашем

Варлам Тихонович Шаламов

Говорят, мы мелко пашем, Оступаясь и скользя. На природной почве нашей Глубже и пахать нельзя. Мы ведь пашем на погосте, Разрыхляем верхний слой. Мы задеть боимся кости, Чуть прикрытые землей.

В часы ночные, ледяные

Варлам Тихонович Шаламов

В часы ночные, ледяные, Осатанев от маеты, Я брошу в небо позывные Семидесятой широты. Пускай геолог бородатый, Оттаяв циркуль на костре, Скрестит мои координаты На заколдованной горе. Где, как Тангейзер у Венеры, Плененный снежной наготой, Я двадцать лет живу в пещере, Горя единственной мечтой, Что, вырываясь на свободу И сдвинув плечи, как Самсон, Обрушу каменные своды На многолетний этот сон.

Я здесь живу, как муха, мучась

Варлам Тихонович Шаламов

Я здесь живу, как муха, мучась, Но кто бы мог разъединить Вот эту тонкую, паучью, Неразрываемую нить? Я не вступаю в поединок С тысячеруким пауком, Я рву зубами паутину, Стараясь вырваться тайком. И, вполовину омертвелый, Я вполовину трепещу, Еще ищу живого дела, Еще спасения ищу. Быть может, палец человечий Ту паутину разорвёт, Меня сомнёт и искалечит — И все же на небо возьмёт.

Я жив не единым хлебом

Варлам Тихонович Шаламов

Я жив не единым хлебом, А утром, на холодке, Кусочек сухого неба Размачиваю в реке…

Я забыл погоду детства

Варлам Тихонович Шаламов

Я забыл погоду детства, Теплый ветер, мягкий снег. На земле, пожалуй, средства Возвратить мне детство нет. И осталось так немного В бедной памяти моей — Васильковые дороги В красном солнце детских дней, Запах ягоды-кислицы, Можжевеловых кустов И душистых, как больница, Подсыхающих цветов. Это все ношу с собою И в любой люблю стране. Этим сердце успокою, Если горько будет мне.

Я вижу тебя, весна

Варлам Тихонович Шаламов

Я вижу тебя, весна, В мое двойное окошко. Еще ты не очень красна И даже грязна немножко.Пока еще зелени нет. Земля точно фото двухцветна, И снег только ловит момент Исчезнуть от нас незаметно. И сонные тени телег, Поскрипывая осями, На тот же истоптанный снег Выводят как осенью сани. И чавкает дегтем чека, И крутят руками колеса, И капли дождя щека Вдруг ощущает как слезы.

Я в воде не тону

Варлам Тихонович Шаламов

Я в воде не тону И в огне не сгораю. Три аршина в длину И аршин в ширину — Мера площади рая.Но не всем суждена Столь просторная площадь: Для последнего сна Нам могил глубина Замерялась на ощупь.И, теснясь в темноте, Как теснились живыми, Здесь легли в наготе Те, кто жил в нищете, Потеряв даже имя.Улеглись мертвецы, Не рыдая, не ссорясь. Дураки, мудрецы, Сыновья и отцы, Позабыв свою горесть.Их дворец был тесней Этой братской могилы, Холодней и темней. Только даже и в ней Разогнуться нет силы.

Эй, красавица, стой, погоди

Варлам Тихонович Шаламов

Эй, красавица,- стой, погоди! Дальше этих кустов не ходи.За кустами невылазна грязь, В этой грязи утонет и князь.Где-нибудь, возле края земли, Существуют еще короли.Может, ты — королевская дочь, Может, надо тебе помочь.И нельзя уходить мне прочь, Если встретились ты и ночь.Может, нищая ты, голодна И шатаешься не от вина.Может, нет у тебя родных Или совести нет у них,Что пустили тебя одну В эту грозную тишину.Глубока наша глушь лесная, А тропинок и я не знаю…

Я беден, одинок и наг

Варлам Тихонович Шаламов

Я беден, одинок и наг, Лишен огня. Сиреневый полярный мрак Вокруг меня. Я доверяю бледной тьме Мои стихи. У ней едва ли на уме Мои грехи. И бронхи рвет мои мороз И сводит рот. И, точно камни, капли слез И мерзлый пот. Я говорю мои стихи, Я их кричу. Деревья, голы и глухи, Страшны чуть-чуть. И только эхо с дальних гор Звучит в ушах, И полной грудью мне легко Опять дышать.