Демон самоубийства
Своей улыбкой, странно-длительной, Глубокой тенью черных глаз Он часто, юноша пленительный, Обворожает, скорбных, нас.
В ночном кафе, где электрический Свет обличает и томит Он речью, дьявольски-логической, Вскрывает в жизни нашей стыд.
Он в вечер одинокий — вспомните, — Когда глухие сны томят, Как врач искусный в нашей комнате, Нам подает в стакане яд.
Он в темный час, когда, как оводы, Жужжат мечты про боль и ложь, Нам шепчет роковые доводы И в руку всовывает нож.
Он на мосту, где воды сонные Бьют утомленно о быки, Вздувает мысли потаенные Мехами злобы и тоски.
В лесу, когда мы пьяны шорохом, Листвы и запахом полян, Шесть тонких гильз с бездымным порохом Кладет он, молча, в барабан.
Он верный друг, он — принца датского Твердит бессмертный монолог, С упорностью участья братского, Спокойно-нежен, тих и строг.
В его улыбке, странно-длительной, В глубокой тени черных глаз Есть омут тайны соблазнительной, Властительно влекущей нас…
Похожие по настроению
Демон
Александр Сергеевич Пушкин
В те дни, когда мне были новы Все впечатленья бытия — И взоры дев, и шум дубровы, И ночью пенье соловья, — Когда возвышенные чувства, Свобода, слава и любовь И вдохновенные искусства Так сильно волновали кровь, — Часы надежд и наслаждений Тоской внезапной осеня, Тогда какой-то злобный гений Стал тайно навещать меня. Печальны были наши встречи: Его улыбка, чудный взгляд, Его язвительные речи Вливали в душу хладный яд. Неистощимой клеветою Он провиденье искушал; Он звал прекрасное мечтою; Он вдохновенье презирал; Не верил он любви, свободе; На жизнь насмешливо глядел — И ничего во всей природе Благословить он не хотел.
Демон
Андрей Белый
Из снежных тающих смерчей, Средь серых каменных строений, В туманный сумрак, в блеск свечей Мой безымянный брат, мой гений Сходил во сне и наяву, Колеблемый ночными мглами; Он грустно осенял главу Мне тихоструйными крылами. Возникнувши над бегом дней, Извечные будил сомненья Он зыбкою игрой теней, Улыбкою разуверенья. Бывало: подневольный злу Незримые будил рыданья.— Гонимые в глухую мглу Невыразимые страданья. Бродя, бываю, в полусне, В тумане городском, меж зданий,— Я видел с мукою ко мне Его протянутые длани. Мрачнеющие тени вежд, Безвластные души порывы, Атласные клоки одежд, Их веющие в ночь извивы… С годами в сумрак отошло, Как вдохновенье, как безумье,— Безрогое его чело И строгое его раздумье.
Самоубийство (из Пьер-жан Беранже)
Аполлон Григорьев
Их нет, их нет! Еще доселе тлится На чердаке жаровни чадный дым… Цвет жизни их едва успел раскрыться И подкошён самоубийством злым. Они сказали: «Мир объят волнами. — Корабль старинный, он не будет цел.. Матросы в страхе, кормчий побледнел, — Скорей же вплавь искать спасенья сами!» И, смело путь пробивши в мир иной, Они туда ушли рука с рукой. Больные дети! слышали давно ли Вы над собой напевы детских лет? Пусть рано вы вкусили тяжкой доли, Но подождите: будет и рассвет! Они сказали: «Пусть пора проходит: Не нам сбирать здесь жатву, другим… И не для нас светило дня восходит…» И, смело путь пробивши в мир иной, Они туда ушли рука с рукой. Больные дети! Вы оклеветали Земную жизнь, не вызнавши вполне, Вы в горькой чаше бытия на дне Любви святого перла не видали! Они сказали: «Серафимов сон — Любовь! — ей песни пела наша лира… Рассеян сон, алтарь наш осквернен, Мы видели падение кумира…» И, смело путь пробивши в мир иной, Они туда ушли рука с рукой. Больные дети! Но, взмахнув руками, Вы, как орлы, могли с гнезда вспорхнуть… И в вышине, кружась над облаками, Пробить к светилу славы вольный путь… Они сказали: «Лавр истлеет прахом, И прах развеет по ветру вражда, И нас везде найдет она, куда Не подняли б нас крылья вольным взмахом…» И, смело путь пробивши в мир иной, Они туда ушли рука с рукой. Больные дети! Гнет печальной жизни Во имя долга вы б могли сносить… Вы мать нашли бы нежную в отчизне, Она могла вас знаменем прикрыть. Они сказали: «Знамя это кровью Обагрено, напрасно пролитой, Но куплено ли счастье кровью той? Иной мы любим родину любовью…» И, смело путь пробивши в мир иной, Они туда ушли рука м рукой. Больные дети! Может быть, хуленья Нашептывал в час смертный ваш язык… Но светит луч во тьме ожесточенья, отец любви страданий внемлет крик… Они сказали: «Пусть же остается Святынею господне имя нам: Не будем ждать, пока душевный храм Сомнением в основах потрясеся…» И, смело путь пробивши в мир иной, Они туда ушли рука с рукой. Отец любви! Прости им ослепленье… Душевных мук был эхом ропот их, Не ведали они, что в круг творенья Мы посланы не для себя одних. О, для чего я не пророк, чтоб людям Я мог поведать голосом живым: «Любить и быть полезными другим Для наслажденья собственного будем…» Но, смело путь пробивши в мир иной, Они туда ушли рука с рукой!
Смерть поэта
Борис Леонидович Пастернак
Не верили, считали — бредни, Но узнавали от двоих, Троих, от всех. Равнялись в строку Остановившегося срока Дома чиновниц и купчих, Дворы, деревья, и на них Грачи, в чаду от солнцепека Разгоряченно на грачих Кричавшие, чтоб дуры впредь не Совались в грех, да будь он лих. Лишь бы на лицах влажный сдвиг, Как в складках порванного бредня.Был день, безвредный день, безвредней Десятка прежних дней твоих. Толпились, выстроясь в передней, Как выстрел выстроил бы их.Как, сплющив, выплеснул из стока б Лещей и щуку минный вспых Шутих, заложенных в осоку, Как вздох пластов нехолостых.Ты спал, постлав постель на сплетне, Спал и, оттрепетав, был тих,- Красивый, двадцатидвухлетний. Как предсказал твой тетраптих.Ты спал, прижав к подушке щеку, Спал,- со всех ног, со всех лодыг Врезаясь вновь и вновь с наскоку В разряд преданий молодых. Ты в них врезался тем заметней, Что их одним прыжком достиг. Твой выстрел был подобен Этне В предгорьи трусов и трусих.
Жестокий друг, за что мученье
Денис Васильевич Давыдов
Жестокий друг, за что мученье? Зачем приманка милых слов? Зачем в глазах твоих любовь, А в сердце гнев и нетерпенье? Но будь покойна только ты, А я, на горе обреченный, Я оставляю все мечты Моей души развороженной…И этот край очарованья, Где столько был судьбой гоним, Где я любил, не быв любим, Где я страдал без состраданья, Где так жестоко испытал Неверность клятв и обещаний,- И где никто не понимал Моей души глухих рыданий!
На смерть друга
Иосиф Александрович Бродский
Имяреку, тебе, — потому потому что не станет за труд из-под камня тебя раздобыть, — от меня, анонима, как по тем же делам: потому потому что и с камня сотрут, так и в силу того, что я сверху и, камня помимо, чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса — на эзоповой фене в отечестве белых головок, где наощупь и слух наколол ты свои полюса в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок; имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой, похитителю книг, сочинителю лучшей из од на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой, слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы, обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей, белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы, одинокому сердцу и телу бессчетных постелей — да лежится тебе, как в большом оренбургском платке, в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма, понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке, и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима. Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто. Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо, вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто, чьи застежки одни и спасали тебя от распада. Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон, тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно. Посылаю тебе безымянный прощальный поклон с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно.
Портрет мужчины
Николай Степанович Гумилев
Картина в Лувре работы неизвестного Его глаза — подземные озёра, Покинутые царские чертоги. Отмечен знаком высшего позора, Он никогда не говорит о Боге. Его уста — пурпуровая рана От лезвия, пропитанного ядом. Печальные, сомкнувшиеся рано, Они зовут к непознанным усладам. И руки — бледный мрамор полнолуний, В них ужасы неснятого проклятья, Они ласкали девушек-колдуний И ведали кровавые распятья. Ему в веках достался странный жребий — Служить мечтой убийцы и поэта, Быть может, как родился он — на небе Кровавая растаяла комета. В его душе столетние обиды, В его душе печали без названья. На все сады Мадонны и Киприды Не променяет он воспоминанья. Он злобен, но не злобой святотатца, И нежен цвет его атласной кожи. Он может улыбаться и смеяться, Но плакать… плакать больше он не может.
Исповедь самоубийцы
Сергей Александрович Есенин
Простись со мною, мать моя, Я умираю, гибну я! Больную скорбь в груди храня, Ты не оплакивай меня. Не мог я жить среди людей, Холодный яд в душе моей. И то, чем жил и что любил, Я сам безумно отравил. Своею гордою душой Прошел я счастье стороной. Я видел пролитую кровь И проклял веру и любовь. Я выпил кубок свой до дна, Душа отравою полна. И вот я гасну в тишине, Но пред кончиной легче мне. Я стер с чела печать земли, Я выше трепетных в пыли. И пусть живут рабы страстей — Противна страсть душе моей. Безумный мир, кошмарный сон, А жизнь есть песня похорон. И вот я кончил жизнь мою, Последний гимн себе пою. А ты с тревогою больной Не плачь напрасно Надо мной.
Я (Дух мой не изнемог)
Валерий Яковлевич Брюсов
Мой дух не изнемог во мгле противоречий, Не обессилел ум в сцепленьях роковых. Я все мечты люблю, мне дороги все речи, И всем богам я посвящаю стих. Я возносил мольбы Астарте и Гекате, Как жрец, стотельчих жертв сам проливал я кровь, И после подходил к подножиям распятий И славил сильную, как смерть, любовь. Я посещал сады Ликеев, Академий, На воске отмечал реченья мудрецов; Как верный ученик, я был ласкаем всеми, Но сам любил лишь сочетанья слов. На острове Мечты, где статуи, где песни, Я исследил пути в огнях и без огней, То поклонялся тем, что ярче, что телесней, То трепетал в предчувствии теней. И странно полюбил я мглу противоречий, И жадно стал искать сплетений роковых. Мне сладки все мечты, мне дороги все речи, И всем богам я посвящаю стих...
Смена убеждений
Владимир Владимирович Маяковский
Он шел, держась за прутья перил, сбивался впотьмах косоного. Он шел и орал и материл и в душу, и в звезды, и в бога. Вошел — и в комнате водочный дух от пьяной перенагрузки, назвал мимоходом «жидами» двух самых отъявленных русских. Прогромыхав в ночной тишине, встряхнув семейное ложе, миролюбивой и тихой жене скулу на скулу перемножил. В буфете посуду успев истолочь (помериться силами не с кем!), пошел хлестать любимую дочь галстуком пионерским. Свою мебелишку затейливо спутав в колонну из стульев и кресел, коптилку — лампадку достав из-под спуда, под матерь, под божью подвесил. Со всей обстановкой в ударной вражде, со страстью льва холостого сорвал со стены портреты вождей и кстати портрет Толстого. Билет профсоюзный изодран в клочки, ногою бушующей попран, и в печку с размаха летят значки Осавиахима и МОПРа. Уселся, смирив возбужденный дух, — небитой не явится личности ли? Потом свалился, вымолвив: «Ух, проклятые черти, вычистили!!!»
Другие стихи этого автора
Всего: 65Колыбельная
Валерий Яковлевич Брюсов
Спи, мой мальчик! Птицы спят; Накормили львицы львят; Прислонясь к дубам, заснули В роще робкие косули; Дремлют рыбы под водой; Почивает сом седой. Только волки, только совы По ночам гулять готовы, Рыщут, ищут, где украсть, Разевают клюв и пасть. Зажжена у нас лампадка. Спи, мой мальчик, мирно, сладко. Спи, как рыбы, птицы, львы, Как жучки в кустах травы, Как в берлогах, норах, гнездах Звери, легшие на роздых… Вой волков и крики сов, Не тревожьте детских снов!
Облака
Валерий Яковлевич Брюсов
Облака опять поставили Паруса свои. В зыбь небес свой бег направили, Белые ладьи. Тихо, плавно, без усилия, В даль без берегов Вышла дружная флотилия Сказочных пловцов. И, пленяясь теми сферами, Смотрим мы с полей, Как скользят рядами серыми Кили кораблей. Hо и нас ведь должен с палубы Видит кто-нибудь, Чье желанье сознавало бы Этот водный путь!
Холод ночи
Валерий Яковлевич Брюсов
Холод ночи; смёрзлись лужи; Белый снег запорошил. Но в дыханьи злобной стужи Чую волю вешних сил. Завтра, завтра солнце встанет, Побегут в ручьях снега, И весна с улыбкой взглянет На бессильного врага!
Андрею Белому
Валерий Яковлевич Брюсов
Я многим верил до исступлённости, С такою надеждой, с такою любовью! И мне был сладок мой бред влюбленности, Огнем сожжённый, залитый кровью. Как глухо в безднах, где одиночество, Где замер сумрак молочно-сизый… Но снова голос! зовут пророчества! На мутных высях чернеют ризы! «Брат, что ты видишь?» — Как отзвук молота, Как смех внемирный, мне отклик слышен: «В сиянии небо — вино и золото! — Как ярки дали! как вечер пышен!» Отдавшись снова, спешу на кручи я По острым камням, меж их изломов. Мне режут руки цветы колючие, Я слышу хохот подземных гномов. Но в сердце — с жаждой решенье строгое, Горит надежда лучом усталым. Я много верил, я проклял многое И мстил неверным в свой час кинжалом.
Земле
Валерий Яковлевич Брюсов
Я — ваш, я ваш родич, священные гады! Ив. Коневской Как отчий дом, как старый горец горы, Люблю я землю: тень ее лесов, И моря ропоты, и звезд узоры, И странные строенья облаков. К зеленым далям с детства взор приучен, С единственной луной сжилась мечта, Давно для слуха грохот грома звучен, И глаз усталый нежит темнота. В безвестном мире, на иной планете, Под сенью скал, под лаской алых лун, С тоской любовной вспомню светы эти И ровный ропот океанских струн. Среди живых цветов, существ крылатых Я затоскую о своей земле, О счастье рук, в объятьи тесном сжатых, Под старым дубом, в серебристой мгле. В Эдеме вечном, где конец исканьям, Где нам блаженство ставит свой предел, Мечтой перенесусь к земным страданьям, К восторгу и томленью смертных тел. Я брат зверью, и ящерам, и рыбам. Мне внятен рост весной встающих трав, Молюсь земле, к ее священным глыбам Устами неистомными припав!
Зелёный червячок
Валерий Яковлевич Брюсов
Как завидна в час уныний Жизнь зеленых червячков, Что на легкой паутине Тихо падают с дубов! Ветер ласково колышет Нашу веющую нить; Луг цветами пестро вышит, Зноя солнца не избыть. Опускаясь, подымаясь, Над цветами мы одни, В солнце нежимся, купаясь, Быстро мечемся в тени. Вихрь иль буря нас погубят, Смоет каждая гроза, И на нас охоту трубят Птиц пролетных голоса. Но, клонясь под дуновеньем, Все мы жаждем ветерка; Мы живем одним мгновеньем, Жизнь — свободна, смерть — легка. Нынче — зноен полдень синий, Глубь небес без облаков. Мы на легкой паутине Тихо падаем с дубов.
Всем
Валерий Яковлевич Брюсов
О, сколько раз, блаженно и безгласно, В полночной мгле, свою мечту храня, Ты думала, что обнимаешь страстно — Меня! Пусть миги были тягостно похожи! Ты верила, как в первый день любя, Что я сжимаю в сладострастной дрожи — Тебя! Но лгали образы часов бессонных, И крыли тайну створы темноты: Была в моих объятьях принужденных — Не ты! Вскрыть сладостный обман мне было больно, И я молчал, отчаянье тая… Но на твоей груди лежал безвольно — Не я! О, как бы ты, страдая и ревнуя, Отпрянула в испуге предо мной, Поняв, что я клонюсь, тебя целуя, — К другой!
В неконченом здании
Валерий Яковлевич Брюсов
Мы бродим в неконченом здании По шатким, дрожащим лесам, В каком-то тупом ожидании, Не веря вечерним часам. Бессвязные, странные лопасти Нам путь отрезают… мы ждем. Мы видим бездонные пропасти За нашим неверным путем. Оконные встретив пробоины, Мы робко в пространства глядим: Над крышами крыши надстроены, Безмолвие, холод и дым. Нам страшны размеры громадные Безвестной растущей тюрьмы. Над безднами, жалкие, жадные, Стоим, зачарованы, мы. Но первые плотные лестницы, Ведущие к балкам, во мрак, Встают как безмолвные вестницы, Встают как таинственный знак! Здесь будут проходы и комнаты! Здесь стены задвинутся сплошь! О думы упорные, вспомните! Вы только забыли чертеж! Свершится, что вами замыслено. Громада до неба взойдет И в глуби, разумно расчисленной. Замкнет человеческий род. И вот почему — в ожидании Не верим мы темным часам: Мы бродим в неконченом здании, Мы бродим по шатким лесам!
В Дамаск
Валерий Яковлевич Брюсов
Из цикла «Элегии» Губы мои приближаются К твоим губам, Таинства снова свершаются, И мир как храм. Мы, как священнослужители, Творим обряд. Строго в великой обители Слова звучат. Ангелы ниц преклонённые Поют тропарь. Звёзды — лампады зажжённые, И ночь — алтарь. Что нас влечёт с неизбежностью, Как сталь магнит? Дышим мы страстью и нежностью, Но взор закрыт. Водоворотом мы схвачены Последних ласк. Вот он, от века назначенный, Наш путь в Дамаск!
Труд
Валерий Яковлевич Брюсов
В мире слов разнообразных, Что блестят, горят и жгут,— Золотых, стальных, алмазных,— Нет священней слова: «труд»! Троглодит стал человеком В тот заветный день, когда Он сошник повел к просекам, Начиная круг труда. Все, что пьем мы полной чашей, В прошлом создано трудом: Все довольство жизни нашей, Все, чем красен каждый дом. Новой лампы свет победный, Бег моторов, поездов, Монопланов лет бесследный,— Все — наследие трудов! Все искусства, знанья, книги — Воплощенные труды! В каждом шаге, в каждом миге Явно видны их следы. И на место в жизни право Только тем, чьи дни — в трудах: Только труженикам — слава, Только им — венок в веках! Но когда заря смеется, Встретив позднюю звезду,— Что за радость в душу льется Всех, кто бодро встал к труду! И, окончив день, усталый, Каждый щедро награжден, Если труд, хоть скромный, малый, Был с успехом завершен!
Творчество
Валерий Яковлевич Брюсов
Тень несозданных созданий Колыхается во сне, Словно лопасти латаний На эмалевой стене. Фиолетовые руки На эмалевой стене Полусонно чертят звуки В звонко-звучной тишине. И прозрачные киоски, В звонко-звучной тишине, Вырастают, словно блестки, При лазоревой луне. Всходит месяц обнаженный При лазоревой луне… Звуки реют полусонно, Звуки ластятся ко мне. Тайны созданных созданий С лаской ластятся ко мне, И трепещет тень латаний На эмалевой стене.
За тонкой стеной
Валерий Яковлевич Брюсов
За тонкой стеной замирала рояль, Шумели слышней и слышней разговоры,— Ко мне ты вошла, хороша, как печаль, Вошла, подняла утомленные взоры… За тонкой стеной зарыдала рояль. Я понял без слов золотое признанье, И ты угадала безмолвный ответ… Дрожащие руки сплелись без сознанья, Сквозь слезы заискрился радужный свет, И эти огни заменили признанья. Бессильно, безвольно — лицо у лица — Каким-то мечтам мы вдвоем отдавались, Согласно и слышно стучали сердца,— А там, за стеной, голоса раздавались, И звуки рояля росли без конца.