На рождение внука
Как в детстве, бабушка Со мной дружна. Но эта бабушка – Моя жена!
Похожие по настроению
Жене Лиле
Александр Николаевич Вертинский
в день девятилетия нашей свадьбыДевять лет. Девять птиц-лебедей, Навсегда улетевших куда-то… Точно девять больших кораблей. Исчезающих в дымке заката.Что ж, поздравлю себя с сединой, А тебя — с молодыми годами, С той дорогой, большой и прямой, Что лежит, как ковер голубой, Пред тобой. Под твоими ногами.Я — хозяин и муж и отец. У меня обязательств немало. Но сознаюсь тебе наконец: Если б все начиналось сначала, Я б опять с тобой стал под венец!Чтобы ты в белом платье была, Чтобы церковь огнями сияла, Чтобы снова душа замерла И испуганной птицей дрожала, Улетая с тобой- в купола!Уплывают и тают года… Я уже разлюбил навсегда То, чем так увлекался когда-то. Пережил и Любовь, и Весну, И меня уже клонит ко сну, Понимаешь? Как солнце к закату!Но не время еще умирать. Надо Родине честно отдать Все, что ей задолжал я за годы, И на свадьбе детей погулять, И внучат — писенят — покачать. И еще послужить для народа.
Старина
Борис Корнилов
Скажи, умиляясь, про них, Про ангелов маленьких, набожно, Приди, старину сохранив, Старушка седая, бабушка… Мне тяжко… Грохочет проспект, Всю душу и думки все вымуча. Приди и скажи нараспев Про страшного Змея-Горыныча, Фата и девический стыд, И ночка, весенняя ночь моя… Опять полонянка не спит, Не девка, а ягода сочная. Старинный у дедов закон, — Какая от этого выгода? Все девки растут под замком, И нет им потайного выхода. Эг-гей! Да моя старина, — Тяжелая участь подарена, — Встают на Руси терема, И топают кони татарина. Мне душно, Окно отвори, Старушка родимая, бабушка, Приди, шепелявь, говори, Что ты по-бывалому набожна, Что нынче и честь нипочем, И вера упала, как яблоко. Ты дочку английским ключом Замкнула надежно и наглухо. Упрямый у дедов закон, — Какая от этого выгода? Все девки растут под замком, И нет им потайного выхода… Но вот под хрипенье и дрожь Твоя надвигается очередь. Ты, бабушка, скоро умрешь, Скорее, чем бойкие дочери. И песня иначе горда, И дни прогрохочут, не зная вас, Полон, Золотая Орда, Былины про Ваську Буслаева.
Старухи без стариков
Борис Слуцкий
Вл. Сякину Старух было много, стариков было мало: то, что гнуло старух, стариков ломало. Старики умирали, хватаясь за сердце, а старухи, рванув гардеробные дверцы, доставали костюм выходной, суконный, покупали гроб дорогой, дубовый и глядели в последний, как лежит законный, прижимая лацкан рукой пудовой. Постепенно образовались квартиры, а потом из них слепились кварталы, где одни старухи молитвы твердили, боялись воров, о смерти болтали. Они болтали о смерти, словно она с ними чай пила ежедневно, такая же тощая, как Анна Петровна, такая же грустная, как Марья Андревна. Вставали рано, словно матросы, и долго, темные, словно индусы, чесали гребнем редкие косы, катали в пальцах старые бусы. Ложились рано, словно солдаты, а спать не спали долго-долго, катая в мыслях какие-то даты, какие-то вехи любви и долга. И вся их длинная, вся горевая, вся их радостная, вся трудовая — вставала в звонах ночного трамвая, на миг бессонницы не прерывая.
Моему сыну
Эдуард Асадов
Я на ладонь положил без усилия Туго спеленатый теплый пакет. Отчество есть у него и фамилия, Только вот имени все еще нет… Имя найдем. Тут не в этом вопрос. Главное то, что мальчишка родился! Угол пакета слегка приоткрылся, Видно лишь соску да пуговку-нос… В сад заползают вечерние тени, Спит и не знает недельный малец, Что у кроватки сидят в восхищеньи Гордо застывшие мать и отец! Раньше смеялся я, встретив родителей, Слишком пристрастных к младенцам своим. Я говорил им: «Вы просто вредители, Главное — выдержка, строгость, режим!» Так поучал я. Но вот, наконец, В комнате нашей заплакал малец, Где наша выдержка? Разве ж мы строги? вместо покоя — сплошные тревоги: То наша люстра нам кажется яркой, То сыну — холодно, то сыну — жарко, То он покашлял, а то он вздохнул, То он поморщился, то он чихнул… Впрочем, я краски сгустил преднамеренно. Страхи исчезнут, мы в этом уверены. Пусть холостяк надо мной посмеется, Станет родителем — смех оборвется. Спит мой мальчишка на даче под соснами, Стиснув пустышку беззубыми деснами… Мир перед ним расстелился дорогами С радостью, горем, покоем, тревогами… Вырастет он и узнает, как я Жил, чтоб дороги те стали прямее. Я защищал их, и вражья броня Гнула, как жесть, перед правдой моею! Шел я недаром дорогой побед. Вновь утро мира горит над страною! Но за победу, за солнечный свет Я заплатил дорогою ценою. В гуле боев, десять весен назад. Шел я и видел деревни и реки, Видел друзей. Но ударил снаряд — И темнота обступила навеки… — Доктор, да сделайте ж вы что-нибудь! Слышите, доктор! Я крепок, я молод! — Доктор бессилен. Слова его — холод: — Рад бы, товарищ, да глаз не вернуть… — Доктор, оставьте прогнозы и книжки! Жаль, вас сегодня поблизости нет. Ведь через десять полуночных лет, Из-под ресниц засияв, у сынишки Снова глаза мои смотрят на свет! Раньше в них было кипение боя, В них отражались пожаров огни, Нынче глаза эти видят иное, Стали спокойней и мягче они, Чистой ребячьей умыты слезою… Ты береги их, мой маленький сын! их я не прятал от правды суровой, Я их не жмурил в атаке стрелковой, Встретясь со смертью один на один. Ими я видел и сирот и вдов: Ими смотрел на гвардейское знамя, Ими я видел бегущих врагов, Видел победы далекое пламя. С ними шагал я уверенно к цели, С ними страну расчищал от руин. Эти глаза для Отчизны горели! Ты береги их, мой маленький сын! Тени в саду все длиннее ложатся… Где-то пропел паровозный гудок… Ветер, устав по дорогам слоняться, Чуть покружил и улегся у ног… Спит мой мальчишка на даче под соснами, Стиснув пустышку беззубыми деснами. Мир перед ним расстелился дорогами С радостью, горем, покоем, тревогами… Нет! Не пойдет он тропинкой кривою. Счастье себе он добудет иное: Выкует счастье, как в горне кузнец! Верю я в счастье его золотое. Верю всем сердцем! На то я — отец!
Старый адрес
Евгений Долматовский
«Не ходи по старым адресам», — Верный друг меня учил сурово. Эту заповедь я знаю сам, Но сегодня нарушаю снова. С вечера пошел такой снежок, Будто звезды осыпались с неба. И забытый путь меня повлек В дом, где я уже лет десять не был. Станция метро. Вокруг горят Фонари. И мне в новинку это. Деревца озябшие стоят Там, где мы стояли до рассвета. Пять звонков. Как прежде, Пять звонков Та же коридорная система. В кухне пламя синих язычков И велосипед воздет на стену. Радио чуть слышно за стеной. Все как прежде — за угол и прямо. Распахнулась дверь. Передо мной — Строгая твоя седая мама Щурится на свет из темноты… Строгости былой — как не бывало. «Извини, что я тебя на «ты», Не назвался б сразу — не узнала. Заходи, чего же ты стоишь? Снегу-то нанес! Сними калоши. Посмотри, какой у нас малыш, Только что уснул он, мой хороший. Озорной. У бабушки растет… Только не кури — у нас не курят. Дочки с мужем нету третий год, Он военный, служит в Порт-Артуре. Ну, какая у тебя жена? Дети есть? Куда же ты так скоро?» …Улица в снежинках. Тишина. Можно захлебнуться от простора. Ты моей Снегурочкой была. Снег летит. Он чист, как наша совесть. Улица твоя белым-бела, Словно ненаписанная повесть.
Сосед
Илья Эренбург
Он идет, седой и сутулый. Почему судьба не рубнула? Он остался живой, и вот он, Как другие, идет на работу, В перерыв глотает котлету, В сотый раз заполняет анкету, Как родился он в прошлом веке, Как мечтал о большом человеке, Как он ел паечную воблу И в какую он ездил область. Про ранения и про медали, Про сражения и про печали, Как узнал он народ и дружбу, Как ходил на войну и на службу. Как ходила судьба и рубала, Как друзей у него отымала. Про него говорят «старейший», И ведь правда — морщины на шее, И ведь правда — волос не осталось. Засиделся он в жизни малость. Погодите, прошу, погодите! Поглядите, прошу, поглядите! Под поношенной, стертой кожей Бьется сердце других моложе. Он такой же, как был, он прежний, Для него расцветает подснежник. Всё не просто, совсем не просто, Он идет, как влюбленный подросток, Он не спит голубыми ночами, И стихи он читает на память, И обходит он в вечер морозный Заснеженные сонные звезды, И сражается он без ракеты В черном небе за толику света.
Мечта моей ты юности
Илья Сельвинский
Мечта моей ты юности, Легенда моей старости! Но как не пригорюниться В извечной думе-наростеО том, что юность временна, А старость долго тянется, И, кажется, совсем она При мне теперь останется…Но ты со мной, любимая, И, как судьба ни взбесится, Опять, опять из дыма я Прорежусь новым месяцем.И стану плыть в безлунности Сиянием для паруса! Мечта моей ты юности, Легенда моей старости…
Никогда я не знал
Корней Чуковский
Стих для взрослыхНикогда я не знал, что так весело быть стариком. С каждым днем мои мысли светлей и светлей. Возле милого Пушкина, здесь на осеннем Тверском, Я с прощальною жадностью долго смотрю на детей. И, усталого, старого, тешит меня Вековечная их беготня и возня. Да к чему бы и жить нам На этой планете, В круговороте кровавых столетий, Когда б не они, не вот эти Глазастые, звонкие дети…
Супруге начальника (На рождение девочки)
Николай Олейников
На хорошенький букетик Ваша девочка похожа. Зашнурована в пакетик Ее маленькая кожа. В этой крохотной канашке С восхищеньем замечаю Благородные замашки Ее папы-негодяя. Негодяя в лучшем смысле, Негодяя, в смысле — гений, Потому что много мысли Он вложил в одно из самых лучших своих произведений.
Звезда моего деда
Виктор Гусев
Мой дед, — не знали вы его? — Он был нездешних мест. Теперь за тихою травой Стоит горбатый крест. Хоть всем по-разному любить, Никто любви не чужд. Мой дед хотел актёром быть И трагиком к тому ж. Он был горбат — мой бедный дед. Но тем, кого увлёк Высокой рампы нежный свет, Не знать других дорог. Ведь если сердце на цепи — Ту цепь не будешь рвать. И дед суфлёром поступил — Слова других шептать. Лилось мольеровских острот Крепчайшее вино, И датский принц горел костром, Велик и одинок. И каждый вечер зал кипел, Смеялся и рыдал, И лишь суфлёр своих цепей Всю жизнь не разорвал. Вино! — Ты избавитель От тяжести судьбы. Мой бедный дед, простите, Он пьяницею был. И в рваной кацавейке Ходил, и пел, и пел: «Судьба моя индейка, Нерадостный удел. Ей незнакома жалость. Держись, держись, держись!» Да! Трагику досталась Комическая жизнь. И вечером, под градусом, Он шёл, золы серей… Цвела кудрявой радостью Весенняя сирень. И бодрый жук летал в саду, Питаясь мёдом рос. И дед искал свою звезду Средь многих сотен звёзд. — Звезда моя! Звезда моя! Изменница! Согрей! — Но над тоскою пьяною Смеялася сирень. И ночь по-прежнему цвела, Красива и горда. И кто же знает, где была Коварная звезда? А дед шагал в свою тюрьму, В суфлёрский уголок, И снились, может быть, ему И Гамлет, и Шейлок. Но пробил час, последний час, В ночную глубину. Костёр заброшенный погас, Насмешливо мигнув. И там, где тихая трава, — Крест С надписью такою: «Раб божий Дмитриев Иван Скончался от запоя». Весна моя, весна моя, Непрожитой мой день! Цветёт всё та же самая Кудрявая сирень. И мы рядами на борьбу Идём, забыв про страх, И покорённую судьбу Несём в своих руках. Проходят дни, бегут года, Как отблески зари, И надо мной моя звезда Приветливо горит. Она любых огней сильней, И пять у ней концов, И умирает рядом с ней Звезда моих отцов.
Другие стихи этого автора
Всего: 363Снегопад
Валентин Берестов
День настал. И вдруг стемнело. Свет зажгли. Глядим в окно. Снег ложится белый-белый. Отчего же так темно?
Котенок
Валентин Берестов
Если кто-то с места сдвинется, На него котенок кинется. Если что-нибудь покатится, За него котенок схватится. Прыг-скок! Цап-царап! Не уйдешь из наших лап!
Гололедица
Валентин Берестов
Не идётся и не едется, Потому что гололедица. Но зато Отлично падается! Почему ж никто Не радуется?
Петушки
Валентин Берестов
Петушки распетушились, Но подраться не решились. Если очень петушиться, Можно пёрышек лишиться. Если пёрышек лишиться, Нечем будет петушиться.
Бычок
Валентин Берестов
Маленький бычок, Жёлтенький бочок, Ножками ступает, Головой мотает. — Где же стадо? Му-у-у! Скучно одному-у-у!
В магазине игрушек
Валентин Берестов
Друзей не покупают, Друзей не продают. Друзей находят люди, А также создают. И только у нас, В магазине игрушек, Огромнейший выбор Друзей и подружек.
Лошадка
Валентин Берестов
– Но! – сказали мы лошадке И помчались без оглядки. Вьётся грива на ветру. Вот и дом. — Лошадка, тпру!
Котофей
Валентин Берестов
В гости едет котофей, Погоняет лошадей. Он везёт с собой котят. Пусть их тоже угостят!
Весёлое лето
Валентин Берестов
Лето, лето к нам пришло! Стало сухо и тепло. По дорожке прямиком Ходят ножки босиком. Кружат пчелы, вьются птицы, А Маринка веселится. Увидала петуха: — Посмотрите! Ха-ха-ха! Удивительный петух: Сверху перья, снизу — пух! Увидала поросенка, Улыбается девчонка: — Кто от курицы бежит, На всю улицу визжит, Вместо хвостика крючок, Вместо носа пятачок, Пятачок дырявый, А крючок вертлявый? А Барбос, Рыжий пес, Рассмешил ее до слез. Он бежит не за котом, А за собственным хвостом. Хитрый хвостик вьется, В зубы не дается. Пес уныло ковыляет, Потому что он устал. Хвостик весело виляет: «Не достал! Не достал!» Ходят ножки босиком По дорожке прямиком. Стало сухо и тепло. Лето, лето к нам пришло!
Серёжа и гвозди
Валентин Берестов
Сотрясается весь дом. Бьет Сережа молотком. Покраснев от злости, Забивает гвозди. Гвозди гнутся, Гвозди мнутся, Гвозди извиваются, Над Сережей они Просто издеваются — В стенку не вбиваются. Хорошо, что руки целы. Нет, совсем другое дело — Гвозди в землю забивать! Тук! — и шляпки не видать. Не гнутся, Не ломаются, Обратно вынимаются.
Добро и зло
Валентин Берестов
Зло без добра не сделает и шага, Хотя бы потому, Что вечно выдавать себя за благо Приходится ему. Добру, пожалуй, больше повезло Не нужно выдавать себя за зло!
Был и я художником когда-то
Валентин Берестов
Был и я художником когда-то, Хоть поверить в это трудновато. Покупал, не чуя в них души, Кисти, краски и карандаши. Баночка с водою. Лист бумажный. Оживляю краску кистью влажной, И на лист ложится полоса, Отделив от моря небеса. Рисовал я тигров полосатых, Рисовал пиратов волосатых. Труб без дыма, пушек без огня Не было в то время у меня. Корабли дымят. Стреляют танки… Всё мутней, мутней водица в банке. Не могу припомнить я, когда Выплеснул ту воду навсегда.