Советские старики
- Ольге БерггольцБлиже к следующему столетью, Даже времени вопреки, Все же ползаем по планете Мы — советские старики. Не застрявший в пути калека, Не начала века старик, А старик середины века, Ох, бахвалиться как привык:— Мы построили эти зданья, Речка счастья от нас течет, Отдыхающие страданья Здесь живут на казенный счет. Что сказали врачи — не важно! Пусть здоровье беречь велят… Старый мир! Берегись отважных Нестареющих дьяволят!.. Тихий сумрак опочивален — Он к рукам нас не приберет… Но, признаться, весьма печален Этих возрастов круговорот. Нет! Мы жаловаться не станем, Но любовь нам не машет вслед — Уменьшаются с расстояньем Все косынки ушедших лет. И, прошедшее вспоминая Все болезненней и острей, Я не то что прошу, родная, Я приказываю: не старей! И, по-старчески живописен, Завяжу я морщин жгуты, Я надену десятки лысин, Только будь молодою ты! Неизменно мое решенье, Громко времени повелю — Не подвергнется разрушенью, Что любил я и что люблю! Не нарочно, не по ошибке, Не в начале и не в конце Не замерзнет ручей улыбки На весеннем твоем лице! Кровь нисколько не отстучала, Я с течением лет узнал Утверждающее начало, Отрицающее финал. Как мы людям необходимы! Как мы каждой душе близки!.. Мы с рожденья непобедимы, Мы — советские старики!
Похожие по настроению
Стар
Андрей Белый
Выглянут лихие очи Из-под камня; вновь Выглянет грозней, жесточе Сдвинутая бровь. И целует, и милует Девку паренек, На лужок летит и дует, — Дышит: ветерок, Стелет травные атласы. Не отходит прочь Старичище седовласый: «Сердце, не морочь!» Парень девичий упругий Обнимает стан. Перешукнется в испуге С лебедой бурьян. Выглянут лихие очи Из-под камня; вновь Выглянет грозней, жесточе Сдвинутая бровь. Задымят сырые росы Над сырой травой. Заплетает девка в косы Цветик полевой. Парень девичий упругий Оплетает стан. Перешукнется в испуге С лебедой бурьян. Отуманен, в сердце ранен, Стар отходит прочь, Пал на камень бездыханен: «Ты пролейся, ночь! Борода моя — лопата; Стар купчина я. Всё — мое: сребро и злато. Люба — не моя! И богатство мне — порука ль?» Ветр летит с реки; А вокруг танцует куколь, Плещут васильки. Тяжело дыша от зноя, Сел в густую рожь: «Отточу-точу ужо я, — Отточу я нож». Задымят сырые росы Над сырой травой. Заплетает девка в косы Цветик полевой — Улыбнется, рассмеется. Жаворонок — там — Как взовьется, изольется Песнью к небесам. Знойный ток и жжет, и жарит. Парит: быть грозе. Тучей встав, она ударит Молньей в бирюзе. Светоч бешено багровый Грохнет, тучи взрыв: — С кручи куст многовенцовый Хряснет под обрыв.
На завалинке (Беседа деда Софрона)
Демьян Бедный
Кто на завалинке? А, ты, сосед Панкрат! Здорово, брат! Абросим, здравствуй! Друг Микеша, это ты ли? Ну, что вы, деда не забыли? А я-то до чего вас, братцы, видеть рад!.. Покинувши на время Петроград, Прибрёл я, старина, в родную деревеньку. Что? Как мне в Питере жилось? Перебивался помаленьку, Всего изведать довелось. С врагами нашими за наше дело споря, Немало вытерпел я горя, Но… терпит бог грехам пока: Не только мяли нам бока, Мы тоже кой-кому помяли их изрядно. Да, схватка крепкая была… Как вообще идут дела? Ну, не скажу, чтоб очень ладно: Тут, глядь, подвох, а там — затор. Народные враги — они не дремлют тоже. Одначе мы… того… нажмём на них построже. Чай, не о пустяках ведём мы с ними спор. Не в том суть нашей схватки, Что мироедов мы уложим на лопатки. Нет, надо, чтобы враг наш лютый — сбитый с ног — Подняться больше уж не мог. Иначе, милые, сыграем мы впустую. Подобный проигрыш случался зачастую. Раз наши вечные враги, Очнувшись, сил накопят, Они не то что гнуть начнут нас в три дуги, А всех в крови утопят. И учинят грабёж такой, Что ой-ой-ой! Вот почему всегда твержу я, Чтоб по головке, мол, не гладили буржуя. Вот, други-братцы, почему Из щелкопёров кой-кому, Умам трусливым и нелепым, Я стариком кажусь свирепым. А вся загвоздка в том, что я твержу одно: Родной народ, тебе другого не дано. Сваливши с плеч своих грабительскую шайку, Завинчивай покрепче гайку! Завинчивай покрепче гайку!! И если хочешь ты по новой полосе Пройти с сохою трудовою, Все корни выкорчуй! Все корни злые, все, Со всею мусорной травою!..
Вот так и живём
Евгений Долматовский
Вот так и живём, не ждём тишины, Мы юности нашей, как прежде, верны. А сердце, как прежде, горит оттого, Что дружба превыше всего. А годы летят, наши годы, как птицы, летят, И некогда нам оглянуться назад. И радости встреч, и горечь разлук — Мы всё испытали, товарищ и друг. А там, где когда-то влюблёнными шли, Деревья теперь подросли. А годы летят, наши годы, как птицы, летят, И некогда нам оглянуться назад. Не созданы мы для лёгких путей, И эта повадка у наших детей. Мы с ними выходим навстречу ветрам, Вовек не состариться нам. А годы летят, наши годы, как птицы, летят, И некогда нам оглянуться назад.
Ревю стариков
Евгений Александрович Евтушенко
В том барселонском знаменитом кабаре встал дыбом зал, как будто шерсть на кабане, и на эстраде два луча, как два клыка, всадил с усмешкой осветитель в старика. Весь нарумяненный, едва стоит старик, и черным коршуном на лысине парик. Хрипит он, дедушка, затянутый в корсет: «Мы — труппа трупов — начинаем наш концерт!» А зал хохочет, оценив словесный трюк, поскольку очень уж смешное слово — «труп», когда сидишь и пьешь, вполне здоров и жив, девчонке руки на колено положив. Конферансье, по-мефистофельски носат, нам представляет человечий зоосад: «Объявляю первый номер! Тот певец, который помер двадцать пять, пожалуй, лет назад…» И вот выходит хилый дедушка другой, убого шаркнув своей немощной ногой и челюсть юную неверную моля, чтобы не выпала она на ноте «ля». Старик, фальшивя, тянет старое танго, а зал вовсю ему гогочет: «Иго-го!» Старик пускает, надрываясь, петуха, а зал в ответ ему пускает: «Ха-ха-ха!» Опять хрипит конферансье, едва живой: «Наш танцевальный номер — номер огневой! Ножки — персики в сиропе! Ножки — лучшие в Европе, но, не скрою,— лишь до первой мировой!» И вот идет со штукатуркой на щеках прабабка в сетчатых игривеньких чулках. На красных туфлях в лживых блестках мишуры я вижу старческие тяжкие бугры. А зал защелкнулся, как будто бы капкан. А зал зашелся от слюны: «Канкан! Канкан!» Юнец прыщавый и зеленый, как шпинат, ей лихорадочно шипит: «Шпагат! Шпагат!» Вот в гранд-батман идет со скрежетом нога, а зал скабрезным диким стадом: «Га-га-га…» Я от стыда не поднимаю головы, ну а вокруг меня сплошное: «Гы-гы-гы…» О, кто ты, зал? Какой такой жестокий зверь? Ведь невозможно быть еще подлей и злей. Вы, стариков любовью грустной полюбя, их пожалейте, словно будущих себя. Эх вы, орущие соплюшки, сопляки, ведь вы — грядущие старушки, старики, и вас когда-нибудь грядущий юный гад еще заставит делать, милые, шпагат. А я бреду по Барселоне, как чумной. И призрак старости моей идет за мной. Мы с ним пока еще идем раздельно, но где, на каком углу сольемся мы в одно? Да, я жалею стариков. Я ретроград. Хватаю за руки прохожих у оград: «Объявляю новый номер! Я поэт, который помер, но не помню, сколько лет назад…»
Старик
Константин Михайлович Симонов
Памяти Амундсена Весь дом пенькой проконопачен прочно, Как корабельное сухое дно, И в кабинете — круглое нарочно — На океан прорублено окно. Тут все кругом привычное, морское, Такое, чтобы, вставши на причал, Свой переход к свирепому покою Хозяин дома реже замечал. Он стар. Под старость странствия опасны, Король ему назначил пенсион. И с королем на этот раз согласны Его шофер, кухарка, почтальон. Следят, чтоб ночью угли не потухли, И сплетничают разным докторам, И по утрам подогревают туфли, И пива не дают по вечерам. Все подвиги его давно известны, К бессмертной славе он приговорен. И ни одной душе не интересно, Что этой славой недоволен он. Она не стоит одного ночлега Под спальным, шерстью пахнущим мешком, Одной щепотки тающего снега, Одной затяжки крепким табаком. Ночь напролет камин ревет в столовой, И, кочергой помешивая в нем, Хозяин, как орел белоголовый, Нахохлившись, сидит перед огнем. По радио всю ночь бюро погоды Предупреждает, что кругом шторма, — Пускай в портах швартуют пароходы И запирают накрепко дома. В разрядах молний слышимость все глуше, И вдруг из тыщеверстной темноты Предсмертный крик: «Спасите наши души!» — И градусы примерной широты. В шкафу висят забытые одежды — Комбинезоны, спальные мешки… Он никогда бы не подумал прежде, Что могут так заржаветь все крючки… Как трудно их застегивать с отвычки! Дождь бьет по стеклам мокрою листвой, В резиновый карман — табак и спички, Револьвер — в задний, компас — в боковой. Уже с огнем забегали по дому, Но, заревев и прыгнув из ворот, Машина по пути к аэродрому Давно ушла за первый поворот. В лесу дубы под молнией, как свечи, Над головой сгибаются, треща, И дождь, ломаясь на лету о плечи, Стекает в черный капюшон плаща. Под осень, накануне ледостава, Рыбачий бот, уйдя на промысла, Нашел кусок его бессмертной славы — Обломок обгоревшего крыла.
Ах вы, ребята, ребята
Маргарита Агашина
Вспыхнула алая зорька. Травы склонились у ног. Ах, как тревожно и горько пахнет степной полынок! Тихое время заката в Волгу спустило крыло… Ах вы, ребята, ребята! Сколько вас здесь полегло! Как вы все молоды были, как вам пришлось воевать… Вот, мы о вас не забыли — как нам о вас забывать! Вот мы берём, как когда-то, горсть сталинградской земли. Мы победили, ребята! Мы до Берлина дошли! …Снова вечерняя зорька красит огнём тополя. Снова тревожно и горько пахнет родная земля. Снова сурово и свято Юные бьются сердца… Ах вы, ребята, ребята! Нету у жизни конца.
Старая гвардия
Ольга Берггольц
В дни, когда на фронт пошли полки, чтоб воздать злодеям полной мерой,— на завод вернулись старики, персональные пенсионеры. Их вернулось двадцать, как один, к агрегатам старого завода, все — в суровой красоте седин, верная рабочая порода. Кавалеры многих орденов, выправку хранящие поныне, бившие сегодняшних врагов в восемнадцатом на Украине. — Разве,— говорят они,— сейчас можем отдыхать мы без заботы? В этот славный и опасный час руки наши требуют работы. У тисков, вагранок и станков, там, где только это будет нужно,— мы заменим воинов-сынов, мы дадим сынам своим оружье. И на приумолкшие станки, не забытые за дни разлуки, тихо положили старики мудрые и любящие руки. И запели светлые резцы, мастеров узнав прикосновенье… Было утро. Шли на фронт бойцы, чтоб принять и выиграть сраженье.
Неправда, что время уходит…
Роберт Иванович Рождественский
Неправда, что время уходит. Это уходим мы. По неподвижному времени. По его протяжным долинам. Мимо забытых санок посреди сибирской зимы. Мимо иртышских плесов с ветром неповторимым. Там, за нашими спинами,— мгла с четырех сторон. И одинокое дерево, согнутое нелепо. Под невесомыми бомбами — заиндевевший перрон. Руки, не дотянувшиеся до пайкового хлеба. Там, за нашими спинами,— снежная глубина. Там обожженные плечи деревенеют от боли. Над затемненным городом песня: «Вставай, страна-а!..» «А-а-а-а...» — отдается гулко, будто в пустом соборе. Мы покидаем прошлое. Хрустит песок на зубах. Ржавый кустарник призрачно топорщится у дороги. И мы на нем оставляем клочья отцовских рубах и надеваем синтетику, вредную для здоровья. Идем к черте, за которой — недолгие слезы жен. Осатанелый полдень. Грома неслышные гулы. Больницы, откуда нас вынесут. Седенький дирижер. И тромбонист, облизывающий пересохшие губы. Дорога — в виде спирали. Дорога — в виде кольца. Но — отобедав картошкой или гречневой кашей — историю Человечества до собственного конца каждый проходит по времени. Каждый проходит. Каждый. И каждому — поочередно — то солнечно, то темно. Мы измеряем дорогу мерой своих аршинов. Ибо уже установлено кем-то давным-давно: весь человеческий опыт — есть повторенье ошибок... И мы идем к горизонту. Кашляем. Рано встаем. Открываем школы и памятники. Звезды и магазины... Неправда, что мы стареем! Просто — мы устаем. И тихо отходим в сторону, когда кончаются силы.
Застольная
Самуил Яковлевич Маршак
Забыть ли старую любовь И не грустить о ней? Забыть ли старую любовь И дружбу прежних дней? За дружбу старую — До дна! За счастье прежних дней! С тобой мы выпьем, старина, За счастье прежних дней. Побольше кружки приготовь И доверху налей. Мы пьем за старую любовь, За дружбу прежних дней. За дружбу старую — До дна! За счастье юных дней! По кружке старого вина — За счастье юных дней. С тобой топтали мы вдвоем Траву родных полей, Но не один крутой подъем Мы взяли с юных дней. Переплывали мы не раз С тобой через ручей. Но море разделило нас, Товарищ юных дней. И вот с тобой сошлись мы вновь. Твоя рука — в моей. Я пью за старую любовь, За дружбу прежних дней. За дружбу старую — До дна! За счастье прежних дней! С тобой мы выпьем, старина, За счастье прежних дней. Перевод из Роберта Бернса
Мое поколение
Юрий Левитанский
И убивали, и ранили пули, что были в нас посланы. Были мы в юности ранними, стали от этого поздними. Вот и живу теперь — поздний. Лист раскрывается — поздний. Свет разгорается — поздний. Снег осыпается — поздний. Снег меня будит ночами. Войны мне снятся ночами. Как я их скину со счета? Две у меня за плечами. Были ранения ранние. Было призвание раннее. Трудно давалось прозрение. Поздно приходит признание. Я все нежней и осознанней это люблю поколение. Жесткое это каление. Светлое это горение. Сколько по свету кружили! Вплоть до победы — служили. После победы — служили. Лучших стихов не сложили. Вот и живу теперь — поздний. Лист раскрывается — поздний. Свет разгорается — поздний. Снег осыпается — поздний. Лист мой по ветру не вьется — крепкий, уже не сорвется. Свет мой спокойно струится — ветра уже не боится. Снег мой растет, нарастает — поздний, уже не растает.
Другие стихи этого автора
Всего: 44Боевая Октябрьская
Михаил Светлов
Гуди над батальоном, Знакомая пальба, Труби над батальоном, Десятая труба. Опять предо мною Огонь и свинец, Весь мир предо мною, Как Зимний дворец… Время свершает Десятый полет, — К британскому флоту «Аврора» плывет. Скоро над миром Запляшет картечь, Двенадцатидюймовая Наша речь. Снова встал у пушки Старый канонир. Что ты будешь делать, Старый мир? Снова ли затрубишь В боевой рог Или покорно Ляжешь у ног? Лошадям не терпится Перейти вброд Новый, тяжелый, Одиннадцатый год. Ну а мне не терпится — В боевом огне Пролететь, как песня, На лихом коне. Я пока тихонько Сижу и пою, Я пока готовлю Песню мою… Гуди над батальоном, Знакомая пальба, Труби над батальоном, Десятая труба!
Нэпман
Михаил Светлов
Я стою у высоких дверей, Я слежу за работой твоей. Ты устал. На лице твоем пот, Словно капелька жира, течет. Стой! Ты рано, дружок, поднялся. Поработай еще полчаса!К четырем в предвечернюю мглу Магазин задремал на углу. В ресторане пятнадцать минут Ты блуждал по равнине Меню, — Там, в широкой ее полутьме, Протекает ручей Консоме, Там в пещере незримо живет Молчаливая тварь — Антрекот; Прислонившись к его голове, Тихо дремлет салат Оливье… Ты раздумывал долго. Потом Ты прицелился длинным рублем. Я стоял у дверей, недвижим, Я следил за обедом твоим, Этот счет за бифштекс и компот Записал я в походный блокнот, И швейцар, ливреей звеня, С подозреньем взглянул на меня.А потом, когда стало темно, Мери Пикфорд зажгла полотно. Ты сидел недвижимо — и вдруг Обернулся, скрывая испуг, — Ты услышал, как рядом с тобой Я дожевывал хлеб с ветчиной…Две кровати легли в полумгле, Два ликера стоят на столе, Пьяной женщины крашеный рот Твои мокрые губы зовет. Ты дрожащей рукою с нее Осторожно снимаешь белье.Я спокойно смотрел… Все равно Ты оплатишь мне счет за вино, И за женщину двадцать рублей Обозначено в книжке моей… Этот день, этот час недалек: Ты ответишь по счету, дружок!.. Два ликера стоят на столе, Две кровати легли в полумгле. Молчаливо проходит луна. Неподвижно стоит тишина. В ней — усталость ночных сторожей, В ней — бессонница наших ночей.
Колька
Михаил Светлов
В екатеринославских степях, Где травы, где просторов разбросано столько, Мы поймали махновца Кольку, И, чтоб город увидел и чтоб знали поля, Мне приказано было его расстрелять. Двинулись… Он — весел и пьян, Я — чеканным шагом сзади… Солнце, уставшее за день, Будто убито, сочилось огнями дымящихся ран Пришли… Я прижал осторожно курок, И Колька, без слова, без звука, Протянул на прощанье мне руку, Пять пальцев, Пять рвущихся к жизни дорог… Колька, Колька… Где моя злоба? Я не выстрелил, и мы ушли назад: Этот паренек, должно быть, При рожденье вытянул туза, Мы ушли и долгий отдых Провожали налегке Возле Брянского завода В незнакомом кабаке. И друг друга с дружбой новой Поздравляли на заре, Он забыл, что он — махновец, Я забыл, что я — еврей.
Басня
Михаил Светлов
Было так — легенды говорят — Миллиарды лет тому назад: Гром был мальчиком такого-то села, Молния девчонкою была.Кто мог знать — когда и почему Ей сверкать и грохотать ему? Честь науке — ей дано уменье Выводить нас из недоуменья.Гром и Молния назначили свиданье (Дата встречи — тайна мирозданья). Мир любви пред ним и перед ней, Только все значительно крупней.Грандиозная сияла высь, У крылечка мамонты паслись, Рыбаков артель себе на завтрак Дружно потрошит ихтиозавра.Грандиозная течет вода, Грандиозно все, да вот беда: Соловьи не пели за рекой (Не было же мелочи такой).Над влюбленными идут века. Рановато их женить пока… Сквозь круговорот времен домчась, Наступил желанный свадьбы час.Пили кто знаком и незнаком, Гости были явно под хмельком. Даже тихая обычно зорька Всех шумней кричит фальцетом:- Горько!Гром сидит задумчиво: как быть? Может, надо тише говорить? Молния стесняется — она, Может, недостаточно скромна?— Пьем за новобрачных! За и за!- Так возникла первая гроза.Молния блестит, грохочет гром. Миллиарды лет они вдвоем…Пусть любовь в космическом пространстве О земном напомнит постоянстве!Дорогая женщина и мать, Ты сверкай, я буду грохотать!
Маленький барабанщик
Михаил Светлов
Мы шли под грохот канонады, Мы смерти смотрели в лицо, Вперед продвигались отряды Спартаковцев, смелых бойцов. Средь нас был юный барабанщик, В атаках он шел впереди С веселым другом барабаном, С огнем большевистским в груди. Однажды ночью на привале Он песню веселую пел, Но пулей вражеской сраженный, Пропеть до конца не успел. С улыбкой юный барабанщик На землю сырую упал, И смолк наш юный барабанщик, Его барабан замолчал. Промчались годы боевые, Окончен наш славный поход. Погиб наш юный барабанщик, Но песня о нем не умрет.
Двое
Михаил Светлов
Они улеглись у костра своего, Бессильно раскинув тела, И пуля, пройдя сквозь висок одного, В затылок другому вошла. Их руки, обнявшие пулемет, Который они стерегли, Ни вьюга, ни снег, превратившийся в лед, Никак оторвать не могли. Тогда к мертвецам подошел офицер И грубо их за руки взял, Он, взглядом своим проверяя прицел, Отдать пулемет приказал. Но мертвые лица не сводит испуг, И радость уснула на них… И холодно стало третьему вдруг От жуткого счастья двоих.
Рабфаковке
Михаил Светлов
Барабана тугой удар Будит утренние туманы,- Это скачет Жанна дАрк К осажденному Орлеану.Двух бокалов влюбленный звон Тушит музыка менуэта,- Это празднует Трианон День Марии-Антуанетты.В двадцать пять небольших свечей Электрическая лампадка,- Ты склонилась, сестры родней, Над исписанною тетрадкой…Громкий колокол с гулом труб Начинают «святое» дело: Жанна дАрк отдает костру Молодое тугое тело.Палача не охватит дрожь (Кровь людей не меняет цвета),- Гильотины веселый нож Ищет шею Антуанетты.Ночь за звезды ушла, а ты Не устала,- под переплетом Так покорно легли листы Завоеванного зачета.Ляг, укройся, и сон придет, Не томися минуты лишней. Видишь: звезды, сойдя с высот, По домам разошлись неслышно.Ветер форточку отворил, Не задев остального зданья, Он хотел разглядеть твои Подошедшие воспоминанья.Наши девушки, ремешком Подпоясывая шинели, С песней падали под ножом, На высоких кострах горели.Так же колокол ровно бил, Затихая у барабана… В каждом братстве больших могил Похоронена наша Жанна.Мягким голосом сон зовет. Ты откликнулась, ты уснула. Платье серенькое твое Неподвижно на спинке стула.
Есенину
Михаил Светлов
День сегодня был короткий, Тучи в сумерки уплыли, Солнце Тихою Походкой Подошло к своей могиле.Вот, неслышно вырастая Перед жадными глазами, Ночь большая, ночь густая Приближается к Рязани.Шевелится над осокой Месяц бледно-желтоватый. На крюке звезды высокой Он повесился когда-то.И, согнувшись в ожиданье Чьей-то помощи напрасной, От начала мирозданья До сих пор висит, несчастный…Далеко в пространствах поздних Этой ночью вспомнят снова Атлантические звезды Иностранца молодого.Ах, недаром, не напрасно Звездам сверху показалось, Что еще тогда ужасно Голова на нем качалась…Ночь пойдет обходом зорким, Все окинет черным взглядом, Обернется над Нью-Йорком И заснет над Ленинградом.Город, шумно встретив отдых, Веселился в час прощальный… На пиру среди веселых Есть всегда один печальный.И когда родное тело Приняла земля сырая, Над пивной не потускнела Краска желто-голубая.Но родную душу эту Вспомнят нежными словами Там, где новые поэты Зашумели головами.
Гренада
Михаил Светлов
Мы ехали шагом, Мы мчались в боях И «Яблочко»-песню Держали в зубах. Ах, песенку эту Доныне хранит Трава молодая — Степной малахит. Но песню иную О дальней земле Возил мой приятель С собою в седле. Он пел, озирая Родные края: «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Он песенку эту Твердил наизусть… Откуда у хлопца Испанская грусть? Ответь, Александровск, И Харьков, ответь: Давно ль по-испански Вы начали петь? Скажи мне, Украйна, Не в этой ли ржи Тараса Шевченко Папаха лежит? Откуда ж, приятель, Песня твоя: «Гренада, Гренада, Гренада моя»? Он медлит с ответом, Мечтатель-хохол: — Братишка! Гренаду Я в книге нашел. Красивое имя, Высокая честь — Гренадская волость В Испании есть! Я хату покинул, Пошел воевать, Чтоб землю в Гренаде Крестьянам отдать. Прощайте, родные! Прощайте, семья! «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Мы мчались, мечтая Постичь поскорей Грамматику боя — Язык батарей. Восход поднимался И падал опять, И лошадь устала Степями скакать. Но «Яблочко»-песню Играл эскадрон Смычками страданий На скрипках времен… Где же, приятель, Песня твоя: «Гренада, Гренада, Гренада моя»? Пробитое тело Наземь сползло, Товарищ впервые Оставил седло. Я видел: над трупом Склонилась луна, И мертвые губы Шепнули: «Грена…» Да. В дальнюю область, В заоблачный плес Ушел мой приятель И песню унес. С тех пор не слыхали Родные края: «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Отряд не заметил Потери бойца И «Яблочко»-песню Допел до конца. Лишь по небу тихо Сползла погодя На бархат заката Слезинка дождя… Новые песни Придумала жизнь… Не надо, ребята, О песне тужить, Не надо, не надо, Не надо, друзья… Гренада, Гренада, Гренада моя!
Я в жизни ни разу не был в таверне
Михаил Светлов
Я в жизни ни разу не был в таверне, Я не пил с матросами крепкого виски, Я в жизни ни разу не буду, наверно, Скакать на коне по степям аравийским. Мне робкой рукой не натягивать парус, Веслом не взмахнуть, не кружить в урагане,— Атлантика любит соленого парня С обветренной грудью, с кривыми ногами… Стеной за бортами льдины сожмутся, Мы будем блуждать по огромному полю,— Так будет, когда мне позволит Амундсен Увидеть хоть издали Северный полюс. Я, может, не скоро свой берег покину, А так хорошо бы под натиском бури, До косточек зная свою Украину, Тропической ночью на вахте дежурить. В черниговском поле, над сонною рощей Подобные ночи еще не спускались,— Чтоб по небу звезды бродили на ощупь И в темноте на луну натыкались… В двенадцать у нас запирают ворота, Я мчал по Фонтанке, смешавшись с толпою, И все мне казалось: за поворотом Усатые тигры прошли к водопою.
Сакко и Ванцетти
Михаил Светлов
Где последний Индеец заснул, Полночь тихо Несет караул, Над Америкой Звезды стоят, За Америкой Волны шумят.Эти звездные Ночи ясны, Фермер видит Спокойные сны, Полночь тихо Несет караул, Дребезжит Электрический стул.Если голову В смертной тоске Прислонить К изможденной руке,- Можно слышать, Как звякают цепи, Протянувшись От Сакко к Ванцетти…Если б рот мой Как пушка гудел, Если б стих мой Снарядом летел, Если б песня Могла помешать Губернатору Фуллеру Спать,-Я бы песню гонял По земле, Я б кричал ей, Измученной, вслед: — Через каждую Эту версту Надрывайся! Кричи! Протестуй!Над Америкой Очень темно, Только песня несется Сквозь тьму; Эта песня поется давно, Сочинять ее вновь Ни к чему! Забастовок Тревожный гудок, Демонстраций Взволнованный гул… И зарю Поднимает восток, И дрожит Электрический стул…
В разведке
Михаил Светлов
Поворачивали дула В синем холоде штыков, И звезда на нас взглянула Из-за дымных облаков. Наши кони шли понуро, Слабо чуя повода. Я сказал ему: — Меркурий Называется звезда. Перед боем больно тускло Свет свой синий звезды льют… И спросил он: — А по-русски Как Меркурия зовут? Он сурово ждал ответа; И ушла за облака Иностранная планета, Испугавшись мужика. Тихо, тихо… Редко, редко Донесется скрип телег. Мы с утра ушли в разведку, Степь и травы — наш ночлег. Тихо, тихо… Мелко, мелко Полночь брызнула свинцом,- Мы попали в перестрелку, Мы отсюда не уйдем. Я сказал ему чуть слышно: — Нам не выдержать огня. Поворачивай-ка дышло, Поворачивай коня. Как мы шли в ночную сырость, Как бежали мы сквозь тьму — Мы не скажем командиру, Не расскажем никому. Он взглянул из-под папахи, Он ответил: — Наплевать! Мы не зайцы, чтобы в страхе От охотника бежать. Как я встану перед миром, Как он взглянет на меня, Как скажу я командиру, Что бежал из-под огня? Лучше я, ночной порою Погибая на седле, Буду счастлив под землею, Чем несчастен на земле… Полночь пулями стучала, Смерть в полуночи брела, Пуля в лоб ему попала, Пуля в грудь мою вошла. Ночь звенела стременами, Волочились повода, И Меркурий плыл над нами — Иностранная звезда.