Выезд
Помню — папа еще молодой, Помню выезд, какие-то сборы. И извозчик лихой, завитой, Конь, пролетка, и кнут, и рессоры.
А в Москве — допотопный трамвай, Где прицепом — старинная конка. А над Екатерининским — грай. Все впечаталось в память ребенка.
Помню — мама еще молода, Улыбается нашим соседям. И куда-то мы едем. Куда? Ах, куда-то, зачем-то мы едем…
А Москва высока и светла. Суматоха Охотного ряда. А потом — купола, купола. И мы едем, все едем куда-то.
Звонко цокает кованый конь О булыжник в каком-то проезде. Куполов угасает огонь, Зажигаются свечи созвездий.
Папа молод. И мать молода, Конь горяч, и пролетка крылата. И мы едем незнамо куда — Всё мы едем и едем куда-то.
Похожие по настроению
Уехали
Агния Барто
Щенка кормили молоком. Чтоб он здоровым рос. Вставали ночью и тайком К нему бежали босиком — Ему пощупать нос. Учили мальчики щенка, Возились с ним в саду, И он, расстроенный слегка, Шагал на поводу. Он на чужих ворчать привык, Совсем как взрослый пес, И вдруг приехал грузовик И всех ребят увез. Он ждал: когда начнут игру? Когда зажгут костер? Привык он к яркому костру, К тому, что рано поутру Труба зовет на сбор. И лаял он до хрипоты На темные кусты. Он был один в саду пустом, Он на террасе лег. Он целый час лежал пластом, Он не хотел махать хвостом, Он даже есть не мог. Ребята вспомнили о нем — Вернулись с полпути. Они войти хотели в дом, Но он не дал войти. Он им навстречу, на крыльцо, Он всех подряд лизал в лицо. Его ласкали малыши, И лаял он от всей души.
Прямая дорога
Александр Башлачев
Все на мази. Все в кайф, в струю и в жилу. Эта дорога пряма, как школьный коридор. В брюхе машины легко быть первым пассажиром, Имея вместо сердца единый пламенный мотор. Мы аккуратно пристегнуты ремнями. Мы не спешим. Но если кто догонит нас — То мы пригрозим им габаритными огнями. Затянем пояса. Дадут приказ — нажмем на газ. А впрочем, если хошь — давай, пролезай к шоферу. Если чешутся руки — что ж, пугай ворон, дави клаксон. А ежели спеть — так это лучше сделать хором. Пусть не слышно тебя, но ты не Элтон Джон и не Кобзон. Есть правила движения, в которых все молчком. И спектр состоит из одного предупредительного цвета. Дорожные знаки заменим нагрудным значком, И автоматически снижается цена билета. Трудно в пути. То там, то тут подлец заноет, Мол, пыль да туман, сплошной бурьян и нет конца. Но все впереди. На белом свете есть такое, Что никогда не снилось нашим подлецам. Стирается краска на левой стороне руля. На левых колесах горит лохматая резина, Но есть где-то сказка — прекрасная земля, Куда мы дотянем, лишь кончится запас бензина. Судя по карте, дорога здесь одна. Трясет на ухабах — мы переносим с одобреньем. Ведь это не мешает нам принять стакан вина И думать о бабах с глубоким удовлетвореньем. Мы понимаем, что в золоте есть медь. Но мы научились смотреть, не отводя глаза. Дорога прямая. И, в общем, рано петь: — Кондуктор, нажми на тормоза…
В вагоне
Илья Эренбург
В купе господин качался, дремал, качаясь Направо, налево, еще немножко. Качался один, неприкаянный, От жизни качался от прожитой. Милый, и ты в пути, Куда же нам завтра идти! Но верю: ватные лица, Темнота, чемоданы, тюки, И рассвет, что тихо дымится Среди обгорелых изб, Под белым небом, в бесцельном беге, Отряхая и снова вбирая Сон, полусон, — Все томится, никнет и бредит Одним концом.
Тревогой, болью и любовью
Маргарита Агашина
Тревогой, болью и любовью, и светлой радостью горя, сияла роща Притамбовья посередине сентября. Она сияла, трепетала над коченеющим жнивьём… Так вот чего мне не хватало в великом городе моём! Лесного чистого рассвета, тропы в некошеном лугу. И вдруг подумалось: уеду. Уеду! Хватит. Не могу. Но только снова, только снова замру у Вечного огня, когда глазами часового Россия глянет на меня. Когда, родимые до боли, как первый снег, как вдовий плат, как две берёзки в чистом поле, два этих мальчика стоят. И боль немеркнущего света всё озаряет синеву… Кому отдам? Куда уеду? Кого от сердца оторву?
Перед отъездом
Маргарита Алигер
Откуда б я ни уезжала, перед отъездом всякий раз тужу: все впопыхах, вое мало! Не дожила, не додышала… Еще бы день! Еще бы час! И как бы там он ни был скромен, друзей ли новых добрый дом, гостиничный ли тесный номер, уже мне что-то любо в нем. Уже в нем есть какой-то угол и вид из этого угла, где мне порой бывало туго и где я счастлива была. Так что ж я быстро уезжаю? Но эту память, эту грусть я неизбежно утешаю решеньем твердым: я вернусь! Вернусь во что бы то ни стало! Не сомневайтесь, что вернусь! И, если что не так, что мало, возьму свое, начну сначала, и доживу и нагляжусь. Я сдерживала обещанье и возвращалась много раз. Но, сердце, впереди у нас еще один последний час, одно последнее прощанье. Когда еще ты будешь рядом, мой дом любимый, жизнь моя, когда еще последним взглядом всего смогу коснуться я… Я так хочу прожить на свете, такой хочу проделать путь,— что там ни что, как там ни будь!— чтобы понять в минуты эти, как неизбежно понимала перед отъездом всякий раз: все впопыхах, все сердцу мало! Не дожила! Не додышала! Еще бы день! Еще бы час! Пусть жизнь была, как подвиг ратный, который трудно повторить,— еще одну бы жизнь прожить, еще вернуться бы обратно!
Путешествие, Путёвка
Ольга Берггольц
Путешествие. Путёвка. Изучение пути. И на каждой остановке так и хочется сойти! В полдень еду, в полночь еду, одинешенька-одна. Только дым летит по следу, только легкая весна. И висит в окне вагона безбилетная звезда. Сквозь пустынные перроны пробегают поезда. Поезда меридианы перешли наискосок, бьются ложечки в стаканах, точно кровь звенит в висок. И бормочут вслух колеса, и поют в любом купе, и от самого откоса золотая кружит степь. Если просят — запеваю, не попросят — помолчу. Никого не вспоминаю и открыток не строчу. Не гуди ты, сердце злое, ты свободно, ты одно. Перестукнется с тобою встречный поезд за окном. Только поезд — мы не встретим ни зазнобы, ни тоски. Только марево да ветер, зеленые огоньки…
Хороший день
Самуил Яковлевич Маршак
Вот портфель, Пальто и шляпа. День у папы Выходной. Не ушел Сегодня Папа. Значит, Будет он со мной. Что мы нынче Делать будем? Это вместе Мы обсудим. Сяду к папе На кровать — Станем вместе Обсуждать. Не поехать ли Сегодня В ботанический музей? Не созвать ли нам Сегодня Всех знакомых и друзей? Не отдать ли В мастерскую Безголового коня? Не купить ли нам Морскую Черепаху для меня? Или можно Сделать змея Из бумажного листа, Если есть Немного клея И мочалка Для хвоста. Понесется змей гремучий Выше Крыши, Выше тучи!.. — А пока, — Сказала мать, — Не пора ли Вам вставать?.. — Хорошо! Сейчас встаем! — Отвечали мы вдвоем. Мы одеты И обуты. Мы побрились В две минуты. (Что касается Бритья — Брился папа, А не я!) Мы постель убрали сами. Вместе с мамой пили чай. А потом сказали маме: — До свиданья! Не скучай! Перед домом на Садовой Сели мы в троллейбус новый. Из открытого окна Вся Садовая видна. Мчатся стаями «Победы», «Москвичи», велосипеды. Едет с почтой почтальон. Вот машина голубая Разъезжает, поливая Мостовую с двух сторон. Из троллейбуса Я вылез, Папа выпрыгнул за мной. А потом Мы прокатились На машине легковой. А потом В метро спустились И помчались Под Москвой. А потом Стреляли в тире В леопарда Десять раз: Папа — шесть, А я — четыре: В брюхо, В ухо, В лоб И в глаз! Голубое, Голубое, Голубое В этот день Было небо над Москвою, И в садах цвела сирень. Мы прошлись По зоопарку. Там кормили сторожа Крокодила И цесарку, Антилопу И моржа. Сторожа Давали свеклу Двум Задумчивым Слонам. А в бассейне Что-то мокло… Это был гиппопотам! Покатался я На пони, — Это маленькие Кони. Ездил прямо И кругом, В таратайке И верхом. Мне и папе Стало жарко. Мы растаяли, как воск. За оградой зоопарка Отыскали мы киоск. Из серебряного крана С шумом Брызнуло ситро. Мне досталось Полстакана, А хотелось бы — Ведро! Мы вернулись На трамвае, Привезли домой Сирень. Шли по лестнице, Хромая, — Так устали В этот день! Я нажал звонок знакомый — Он ответил мне, звеня, И затих… Как тихо дома, Если дома нет меня!
На станции гудели паровозы
Вадим Шефнер
На станции гудели паровозы, Скрипели у колодцев журавли, И алые, торжественные розы За пыльными оградами цвели.Mы у реки встречались вечерами, Мы уходили в дальние поля, Туда, где за песчаными буграми Дышала давней тайною земля.Там и поныне у речной излуки, На полдороге к дому твоему, В пустую ночь заламывая руки, Былое наше ищет нас! К чему?!Есть много в мире белых роз и алых, Есть птицы в небе и в ручьях вода, Есть жизнь и смерть. Но ни с каких вокзалов В минувшее не ходят поезда.
Мы переезжали в город
Валентин Берестов
Мы переезжали в город, Он уже мигал сквозь тьму. Слева были сосны бора, Справа – речка вся в дыму.Сверху – звёзды. Как их много – Белых, жёлтых, голубых! Стала улицей дорога, И почти не видно их.Город манит. Город светит. Что ни лампа, то звезда. Из деревни переедет Полнарода в города.Едешь в город с полным возом, А вернёшься налегке, Как домой, да только гостем К лесу, звёздам и реке.
В младенчестве нас матери пугали…
Владимир Семенович Высоцкий
В младенчестве нас матери пугали, Суля за ослушание Сибирь, грозя рукой,- Они в сердцах бранились - и едва ли Желали детям участи такой. А мы пошли за так на четвертак, за ради бога, В обход и напролом, и просто пылью по лучу... К каким порогам приведет дорога? В какую пропасть напоследок прокричу? Мы Север свой отыщем без компаса - Угрозы матерей мы зазубрили как завет,- И ветер дул с костей сдувая мясо И радуя прохладою скелет. Мольбы и стоны здесь не выживают - Хватает и уносит их поземка и метель, Слова и слезы на ветру смерзают,- Лишь брань и пули настигают цель. И мы пошли за так на четвертак, за ради бога, В обход и напролом, и просто пылью по лучу... К каким порогам приведет дорога? В какую пропасть напоследок прокричу? Про все писать - не выдержит бумага, Все - в прошлом, ну а прошлое - былье и трын-трава,- Не раз нам кости перемыла драга - В нас, значит, было золото, братва! Но чуден звон души моей помина, И белый день белей, и ночь черней, и суше снег,- И мерзлота надежней формалина Мой труп на память сохранит навек. И мы пошли за так на четвертак, за ради бога, В обход и напролом, и просто пылью по лучу... К каким порогам приведет дорога? В какую пропасть напоследок прокричу? Я на воспоминания не падок, Но если занесла судьба - гляди и не тужи: Мы здесь подохли - вон он, тот распадок,- Нас выгребли бульдозеров ножи. Здесь мы прошли за так на четвертак, за ради бога, В обход и напролом, и просто пылью по лучу,- К каким порогам привела дорога... В какую пропасть напоследок прокричу?..
Другие стихи этого автора
Всего: 163Я недругов своих прощаю
Давид Самойлов
Я недругов своих прощаю И даже иногда жалею. А спорить с ними не желаю, Поскольку в споре одолею. Но мне не надо одолеть их, Мои победы не крылаты. Ведь будем в дальних тех столетьях Они и я не виноваты. Они и мы не виноваты, Так говорят большие дни. И потому условны даты, И правы мы или они...
Я написал стихи о нелюбви
Давид Самойлов
Я написал стихи о нелюбви. И ты меня немедля разлюбила. Неужто есть в стихах такая сила, Что разгоняет в море корабли?Неужто без руля и без ветрил Мы будем врозь блуждать по морю ночью? Не верь тому, что я наговорил, И я тебе иное напророчу.
Я вышел ночью на Ордынку
Давид Самойлов
Я вышел ночью на Ордынку. Играла скрипка под сурдинку. Откуда скрипка в этот час — Далеко за полночь, далеко От запада и от востока — Откуда музыка у нас?
Я вас измучил не разлукой
Давид Самойлов
Я вас измучил не разлукой — возвращеньем, Тяжелой страстью и свинцовым мщеньем. Пленен когда-то легкостью разлук, Я их предпочитал, рубя узлы и сети. Как трудно вновь учить азы наук В забушевавшем университете!Как длинны расстоянья расставаний!.. В тоске деревья… Но твоя рука И капор твой в дожде. И ночью ранней Угрюмый стук дверного молотка…
Элегия
Давид Самойлов
Дни становятся все сероватей. Ограды похожи на спинки железных кроватей. Деревья в тумане, и крыши лоснятся, И сны почему-то не снятся. В кувшинах стоят восковые осенние листья, Которые схожи то с сердцем, то с кистью Руки. И огромное галок семейство, Картаво ругаясь, шатается с места на место. Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо Писать, избегая наплыва Обычного чувства пустого неверья В себя, что всегда у поэтов под дверью Смеется в кулак и настойчиво трется, И черт его знает — откуда берется!Обычная осень! Писать, избегая неверья В себя. Чтоб скрипели гусиные перья И, словно гусей белоснежных станицы, Летели исписанные страницы… Но в доме, в котором живу я — четырехэтажном,- Есть множество окон. И в каждом Виднеются лица: Старухи и дети, жильцы и жилицы, И смотрят они на мои занавески, И переговариваются по-детски: — О чем он там пишет? И чем он там дышит? Зачем он так часто взирает на крыши, Где мокрые трубы, и мокрые птицы, И частых дождей торопливые спицы? —А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: — Прочтите. Но только учтите, Читайте не то, что давно нам известно, А то, что не скучно и что интересно… — А что вам известно? — Что нивы красивы, что люди счастливы, Любовь завершается браком, И свет торжествует над мраком… — Садитесь, прочту вам роман с эпилогом. — Валяйте! — садятся в молчании строгом. И слушают. Он расстается с невестой. (Соседка довольна. Отрывок прелестный.) Невеста не ждет его. Он погибает. И зло торжествует. (Соседка зевает.) Сосед заявляет, что так не бывает, Нарушены, дескать, моральные нормы И полный разрыв содержанья и формы… — Постойте, постойте! Но вы же просили… — Просили! И просьба останется в силе… Но вы же поэт! К моему удивленью, Вы не понимаете сути явлений, По сути — любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком. Сапожник Подметкин из полуподвала, Доложим, пропойца. Но этого мало Для литературы. И в роли героя Должны вы его излечить от запоя И сделать счастливым супругом Глафиры, Лифтерши из сорок четвертой квартиры. __На улице осень… И окна. И в каждом окошке Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки. Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке. Глафира выносит очистки картошки. А может, и впрямь лучше было бы в мире, Когда бы сапожник женился на этой Глафире? А может быть, правда — задача поэта Упорно доказывать это: Что любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком.
Шуберт Франц
Давид Самойлов
Шуберт Франц не сочиняет — Как поется, так поет. Он себя не подчиняет, Он себя не продает. Не кричит о нем газета, И молчит о нем печать. Жалко Шуберту, что это Тоже может огорчать. Знает Франц, что он кургузый И развязности лишен, И, наверно, рядом с музой Он немножечко смешон. Жаль, что дорог каждый талер, Жаль, что дома неуют. Впрочем — это все детали, Жаль, что песен не поют!.. Но печали неуместны! И тоска не для него!.. Был бы голос! Ну а песни Запоются! Ничего! Хочется мирного мира И счастливого счастья, Чтобы ничто не томило, Чтобы грустилось не часто.
Чет или нечет
Давид Самойлов
Чет или нечет? Вьюга ночная. Музыка лечит. Шуберт. Восьмая. Правда ль, нелепый Маленький Шуберт,— Музыка — лекарь? Музыка губит. Снежная скатерть. Мука без края. Музыка насмерть. Вьюга ночная.
Черный тополь
Давид Самойлов
Не белый цвет и черный цвет Зимы сухой и спелой — Тот день апрельский был одет Одной лишь краской — серой. Она ложилась на снега, На березняк сторукий, На серой морде битюга Лежала серой скукой. Лишь черный тополь был один Весенний, черный, влажный. И черный ворон, нелюдим, Сидел на ветке, важный. Стекали ветки как струи, К стволу сбегали сучья, Как будто черные ручьи, Рожденные под тучей. Подобен тополь был к тому ж И молнии застывшей, От серых туч до серых луж Весь город пригвоздившей. Им оттенялась белизна На этом сером фоне. И вдруг, почуяв, что весна, Тревожно ржали кони. И было все на волоске, И думало, и ждало, И, словно жилка на виске, Чуть слышно трепетало — И талый снег, и серый цвет, И той весны начало.
Цирк
Давид Самойлов
Отцы поднимают младенцев, Сажают в моторный вагон, Везут на передних сиденьях Куда-нибудь в цирк иль кино. И дети солидно и важно В трамвайное смотрят окно. А в цирке широкие двери, Арена, огни, галуны, И прыгают люди, как звери, А звери, как люди, умны. Там слон понимает по-русски, Дворняга поет по-людски. И клоун без всякой закуски Глотает чужие платки. Обиженный кем-то коверный Несет остроумную чушь. И вдруг капельмейстер проворный Оркестру командует туш. И тут верховые наяды Слетают с седла на песок. И золотом блещут наряды, И купол, как небо, высок. А детям не кажется странным Явление этих чудес. Они не смеются над пьяным, Который под купол полез. Не могут они оторваться От этой высокой красы. И только отцы веселятся В серьезные эти часы.
Хочу, чтобы мои сыны
Давид Самойлов
Хочу, чтобы мои сыны и их друзья несли мой гроб в прекрасный праздник погребенья. Чтобы на их плечах сосновая ладья плыла неспешно, но без промедленья.Я буду горд и счастлив в этот миг переселенья в землю, что слуха мне не ранит скорбный крик, что только небу внемлю.Как жаль, что не услышу тех похвал, и музыки, и пенья! Ну что же Разве я существовал в свой день рожденья!И все ж хочу, чтоб музыка лилась, ведь только дважды дух ликует: когда еще не существует нас, когда уже не существует.И буду я лежать с улыбкой мертвеца и неподвластный всем недугам. И два беспамятства — начала и конца — меня обнимут музыкальным кругом.
Хочется синего неба
Давид Самойлов
Хочется синего неба И зеленого леса, Хочется белого снега, Яркого желтого лета.Хочется, чтоб отвечало Все своему назначенью: Чтоб начиналось с начала, Вовремя шло к завершенью.Хочется шуток и смеха Где-нибудь в шумном скопище. Хочется и успеха, Но на хорошем поприще.
Химера самосохраненья
Давид Самойлов
Химера самосохраненья! О, разве можно сохранить Невыветренными каменья И незапутанною нить!Но ежели по чьей-то воле Убережешься ты один От ярости и алкоголя, Рождающих холестерин;От совести, от никотина, От каверзы и от ружья,— Ведь все равно невозвратима Незамутненность бытия.Но есть возвышенная старость, Что грозно вызревает в нас, И всю накопленную ярость Приберегает про запас,Что ждет назначенного срока И вдруг отбрасывает щит. И тычет в нас перстом пророка И хриплым голосом кричит.