Когда-то, когда я носил короткие панталончики
Когда-то, когда я носил короткие панталончики, Был глупым, как сказка, и читал «Вокруг света», Я часто задумывался на балкончике О том, как любят знаменитые поэты. И потому, что я был маленький чудак, Мне казалось, что это бывает так:Прекрасный и стройный, он встречается с нею… У нее меха и длинный Трен И когда они проплывают старинной Аллеей, Под юбками прячутся рыбки колен. И проходят они без путей и дороги, Завистливо встречные смотрят на них, Он, конечно, влюбленный и строгий, Ей читает о ней же взволнованный стих…Мне мечталось о любви очень нежной и жгучей. Ведь другой не бывает. Быть не может. И нет. Ведь любовь живет меж цветов и созвучий. Как же может любить не поэт?Мне казались смешны и грубы Поцелуи, что вокруг звучат. Как же могут сближаться влажные губы, Говорившие о капусте полчаса назад?И когда я, воришка, подслушал, как кто-то молился: «Сохрани меня, боже, от любви поэта!» Я сначала невероятно удивился, А потом прорыдал до рассвета.Это небо закатно не моею ли кровью? Не моей ли слезой полноводится Нил, Оттого, что впервой с настоящей любовью Я стихам о любви изменил?!
Похожие по настроению
Первая любовь
Алексей Кольцов
Что душу юности пленило, Что сердце в первый раз Так пламенно, так нежно полюбило — И полюбило не на час, — То все я силюся придать забвенью, И сердцу пылкому и страстному томленью Хочу другую цель найтить, Хочу другое также полюбить! Напрасно все: тень прежней милой Нельзя забыть! Уснешь — непостижимой силой Она тихонько к ложу льнет, Печально руку мне дает, И сладкою мечтою вновь сердце очарует, И очи темные к моим очам прикует!.. И вновь любви приветный глас Я внемлю страждущей душою… Когда ж ударит час Забвенья о тебе, иль вечности с тобою?..
Первая любовь
Алексей Апухтин
О, помнишь ли, давно — еще детьми мы были — На шумном вечере мы встретились с тобой. Но этот шум и блеск нас нехотя томили, Мы вышли на балкон. Мы мало говорили, Нас ночь объяла вдруг отрадной тишиной. Сквозь стекла виделось нам бледных свеч мерцанье, Из комнат слышался нестройный гул речей, А в небе виделось горячих звезд сверканье, Из сада слышалось деревьев колыханье, Над ближней рощей пел влюбленный соловей. Я на тебя смотрел. Я чувство молодое Любовию тогда назвать еще не смел… Но я взволнован был в торжественном покое, Но я дышавшее безмолвие ночное Прервать ни голосом, ни вздохом не хотел. Чему-то тайному разгадки неизбежной Я с первым звуком ждал… Мгновение прошло. И вдруг я зарыдал, проникнут грустью нежной, А в глубине души светло и безмятежно Такое полное веселие цвело.
Первая любовь
Андрей Дементьев
Вечер красит окна в синий цвет. Но в душе моей все краски меркнут… Я один… И рядом твой портрет. Я при нем, Как одинокий Вертер. Мне еще всего пятнадцать лет. Ты на целый класс меня моложе. Но собрали срочно педсовет И теперь мы видеться не сможем. Потому что взрослые ханжи Позабыли, что такое юность… Не затем друг друга мы нашли, Чтоб не видеть, не любить, Не думать. Но тебя вдруг увезли на юг. И остался я один с любовью. Небу, видно, было недосуг Осчастливить нас тогда с тобою. Вот и все… И понеслись года. Стерлись все обиды и невзгоды. И ушла надежда в никуда. И устал считать я наши годы. Больше мы не виделись с тобой. Но портрет твой из далекой дали До сих пор все излучает боль. До сих пор твою улыбку дарит.
К неверной
Иван Козлов
Когда прощался я с тобою, И твой корабль стремился в путь, — Какой ужасною тоскою Моя тогда стеснялась грудь! Унылой мрачностью оделось Души цветущей бытие, И мне, безумному, хотелось Всё сердце выплакать моё. Кто б мне сказал, что роковая Пора минует и что мне Тужить, о ней воспоминая Как о прекрасном, милом сне? И то сбылось — и ты явилась, Опять пленительна красой; Но уж любовь не возвратилась, Ни радость жизни молодой. Когда опять взыграли волны С назад плывущим кораблем И прибежал я, неги полный; В восторге сладостном моём Когда душа моя кипела, Бледнел, дрожал, смущался я, — Ты не коаснела, не бледнела, Взглянула просто на меня. С тех пор простился я с мечтами, Смотрю в слезах на божий свет; За ночью ночь и день за днями Текут, текут, — а жизни нет. Одно лишь в памяти унылой — Как наша молодость цвела, Когда прелестною, счастливой Ты для меня и мной жила. Бывало, пылкою душою Я всё, что свято, обнимал, И, быв твоим, любим тобою, Я сам себе цены не знал. Но розлил взгляд твой безнадежный Могильный холод вкруг меня, — Он отравил в груди мятежной Весь жар небесного огня. И мрачной томностью крушимый, Не знаю я, как с сердцем быть, И образ, столь давно любимый, Боюсь и помнить, и забыть. В тревоге дум теряя силы, Почти без чувств скитаюсь я, Как будто вышел из могилы, Как будто мир не для меня. Хочу, лишен всего, что мило, Страшась сердечной пустоты, — Чтоб мне хоть горе заменило Всё то, чем мне бывала ты, Чтоб об утраченной надежде Душой взбунтованной тужил; Хоть нет того, что было прежде, Но я б попрежнему любил.
Не правда ль, всё дышало прозой
Константин Фофанов
Не правда ль, всё дышало прозой, Когда сходились мы с тобой? Нам соловьи, пленившись розой, Не пели гимны в тьме ночной. И друг влюбленных — месяц ясный — Нам не светил в вечерний час, И ночь дремотой сладострастной Не убаюкивала нас. А посмотри — в какие речи, В какие краски я облек И наши будничные встречи, И наш укромный уголок!.. В них белопенные каскады Шумят, свергаяся с холма; В них гроты, полные прохлады, И золотые терема. В них ты — блистательная фея; В них я — восторженный боец — Тебя спасаю от злодея И торжествую наконец.
Среди цветов
Мирра Лохвицкая
Вчера, гуляя у ручья, Я думала: вся жизнь моя — Лишь шалости да шутки. И под журчание струи Я в косы длинные свои Вплетала незабудки. Был тихий вечер, и кругом, Как бы в дремоте перед сном, Чуть трепетали ивы,— И реяли среди цветов Стада стрекоз и мотыльков, Беспечно-шаловливы. Вдруг слышу шорох за спиной. Я оглянулась… Предо мной, И стройный, и высокий, Стоит и смотрит на меня Очами, полными огня, Красавец черноокий. «Дитя, зачем ты здесь одна? Смотри, взошла уже луна, Огни погасли в селах…» А я в ответ: «Среди цветов Пасу я пестрых мотыльков, Пасу стрекоз веселых». И рассмеялся он тогда: «Дитя, оставь свои стада Пасти самой природе; Пойдем со мной в прохладный грот. Ты слышишь? — Соловей поет О счастье и свободе… Под вечный лепет звонких струй Там слаще будет поцелуй, Отраднее молчанье; И не сомнется твой венок, И не сотрется бархат щек От нежного лобзанья!» Мне странен был язык страстей,— Не тронули души моей Мольбы и заклинанья; Как лань пустилась я домой, Стараясь страх умерить мой И груди трепетанье… С тех пор потерян мой покой!— Уж не брожу я над рекой В венке из незабудок, Борюсь с желанием своим,— И спорит с сердцем молодым Неопытный рассудок…
Меня любовь преобразила
Николай Языков
Меня любовь преобразила: Я стал задумчив и уныл; Я ночи бледные светила, Я сумрак ночи полюбил. Когда веселая зарница Горит за дальнею горой, И пар густеет над водой, И смолкла вечера певица, По скату сонных берегов Брожу, тоскуя и мечтая, И жду, когда между кустов Мелькнет условленный покров Или тропинка потайная Зашепчет шорохом шагов. Гори, прелестное светило, Помедли, мрак, на лоне вод: Она придет, мой ангел милый, Любовь моя,- она придет!
Если б жил я теперь не за Пресней
Сергей Клычков
Если б жил я теперь не за Пресней, Где труба заслонилась трубой, Ах, вот если… ещё бы раз если… За ворота я вышел бы с песней И расстался бы нежно с тобой! Я ушёл бы в туман на поляну И легко перенёс бы обман… И подплыла б луна, как беляна… И всплыла бы звезда-талисман! А теперь эти дни как оглобли! Словно скрип от колёс — эта жизнь! Не навек ли тогда, не по гроб ли Мы, не ведая слёз, поклялись? Кто же думал, что клятва — проклятье? Кто же знал, что так лживы слова? Что от нежного белого платья На заплатки пойдут рукава? Юность, юность! Залётная птица! Аль уж бороду мне отпустить? Аль уйти и ни с кем не проститься, Оглянуться с пути и простить? И страшусь я, и жду сам развязки… И беглец я, и… скорый гонец! Так у самой затейливой сказки Нехороший бывает конец… И когда я в глаза тебе гляну, Не поймёшь уж теперь… не поймёшь, Что луна на ущербе — беляна Аль из сердца исторгнутый нож?.. Ну и что ж? — Плакать тут, на народе, Душу черпая с самого дна? Всякий скажет: «Чудак или… вроде… Видно, кость ему ломит к погоде, И виски бередит седина!»
Песня (Когда я был любим)
Василий Андреевич Жуковский
Когда я был любим, в восторгах, в наслажденье, Как сон пленительный, вся жизнь моя текла. Но я тобой забыт,- где счастья привиденье? Ах! счастием моим любовь твоя была! Когда я был любим, тобою вдохновенный, Я пел, моя душа хвалой твоей жила. Но я тобой забыт, погиб мой дар мгновенный: Ах! гением моим любовь твоя была! Когда я был любим, дары благодеянья В обитель нищеты рука моя несла. Но я тобой забыт, нет в сердце состраданья! Ах! благостью моей любовь твоя была!
Люблю
Владимир Владимирович Маяковский
B]Обыкновенно так[/B] Любовь любому рожденному дадена,— но между служб, доходов и прочего со дня на день очерствевает сердечная почва. На сердце тело надето, на тело — рубаха. Но и этого мало! Один — идиот!— манжеты наделал и груди стал заливать крахмалом. Под старость спохватятся. Женщина мажется. Мужчина по Мюллеру мельницей машется. Но поздно. Морщинами множится кожица. Любовь поцветет, поцветет — и скукожится. [BRМальчишкой/B] Я в меру любовью был одаренный. Но с детства людьё трудами муштровано. А я — убег на берег Риона и шлялся, ни чёрта не делая ровно. Сердилась мама: «Мальчишка паршивый!» Грозился папаша поясом выстегать. А я, разживясь трехрублевкой фальшивой, играл с солдатьём под забором в «три листика». Без груза рубах, без башмачного груза жарился в кутаисском зное. Вворачивал солнцу то спину, то пузо — пока под ложечкой не заноет. Дивилось солнце: «Чуть виден весь-то! А тоже — с сердечком. Старается малым! Откуда в этом в аршине место — и мне, и реке, и стовёрстым скалам?!» [BRЮношей/B] Юношеству занятий масса. Грамматикам учим дурней и дур мы. Меня ж из 5-го вышибли класса. Пошли швырять в московские тюрьмы. В вашем квартирном маленьком мирике для спален растут кучерявые лирики. Что выищешь в этих болоночьих лириках?! Меня вот любить учили в Бутырках. Что мне тоска о Булонском лесе?! Что мне вздох от видов на море?! Я вот в «Бюро похоронных процессий» влюбился в глазок 103 камеры. Глядят ежедневное солнце, зазнаются. «Чего, мол, стоют лучёнышки эти?» А я за стенного за желтого зайца отдал тогда бы — всё на свете. [BRМой университет/B] Французский знаете. Делите. Множите. Склоняете чудно. Ну и склоняйте! Скажите — а с домом спеться можете? Язык трамвайский вы понимаете? Птенец человечий чуть только вывелся — за книжки рукой, за тетрадные дести. А я обучался азбуке с вывесок, листая страницы железа и жести. Землю возьмут, обкорнав, ободрав ее,— учат. И вся она — с крохотный глобус. А я боками учил географию,— недаром же наземь ночёвкой хлопаюсь! Мутят Иловайских больные вопросы: — Была ль рыжа борода Барбароссы?— Пускай! Не копаюсь в пропыленном вздоре я — любая в Москве мне известна история! Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть),— фамилья ж против, скулит родовая. Я жирных с детства привык ненавидеть, всегда себя за обед продавая. Научатся, сядут — чтоб нравиться даме, мыслишки звякают лбёнками медненькими. А я говорил с одними домами. Одни водокачки мне собеседниками. Окном слуховым внимательно слушая, ловили крыши — что брошу в уши я. А после о ночи и друг о друге трещали, язык ворочая — флюгер. [BRВзрослое/B] У взрослых дела. В рублях карманы. Любить? Пожалуйста! Рубликов за сто. А я, бездомный, ручища в рваный в карман засунул и шлялся, глазастый. Ночь. Надеваете лучшее платье. Душой отдыхаете на женах, на вдовах. Меня Москва душила в объятьях кольцом своих бесконечных Садовых. В сердца, в часишки любовницы тикают. В восторге партнеры любовного ложа. Столиц сердцебиение дикое ловил я, Страстною площадью лёжа. Враспашку — сердце почти что снаружи — себя открываю и солнцу и луже. Входите страстями! Любовями влазьте! Отныне я сердцем править не властен. У прочих знаю сердца дом я. Оно в груди — любому известно! На мне ж с ума сошла анатомия. Сплошное сердце — гудит повсеместно. О, сколько их, одних только вёсен, за 20 лет в распалённого ввалено! Их груз нерастраченный — просто несносен. Несносен не так, для стиха, а буквально. [BRЧто вышло/B] Больше чем можно, больше чем надо — будто поэтовым бредом во сне навис — комок сердечный разросся громадой: громада любовь, громада ненависть. Под ношей ноги шагали шатко — ты знаешь, я же ладно слажен,— и всё же тащусь сердечным придатком, плеч подгибая косую сажень. Взбухаю стихов молоком — и не вылиться — некуда, кажется — полнится заново. Я вытомлен лирикой — мира кормилица, гипербола праобраза Мопассанова. [BRЗову/B] Поднял силачом, понес акробатом. Как избирателей сзывают на митинг, как сёла в пожар созывают набатом — я звал: «А вот оно! Вот! Возьмите!» Когда такая махина ахала — не глядя, пылью, грязью, сугробом,— дамьё от меня ракетой шарахалось: «Нам чтобы поменьше, нам вроде танго бы…» Нести не могу — и несу мою ношу. Хочу ее бросить — и знаю, не брошу! Распора не сдержат рёбровы дуги. Грудная клетка трещала с натуги. [BRТы/B] Пришла — деловито, за рыком, за ростом, взглянув, разглядела просто мальчика. Взяла, отобрала сердце и просто пошла играть — как девочка мячиком. И каждая — чудо будто видится — где дама вкопалась, а где девица. «Такого любить? Да этакий ринется! Должно, укротительница. Должно, из зверинца!» А я ликую. Нет его — ига! От радости себя не помня, скакал, индейцем свадебным прыгал, так было весело, было легко мне. [BRНевозможно/B] Один не смогу — не снесу рояля (тем более — несгораемый шкаф). А если не шкаф, не рояль, то я ли сердце снес бы, обратно взяв. Банкиры знают: «Богаты без края мы. Карманов не хватит — кладем в несгораемый». Любовь в тебя — богатством в железо — запрятал, хожу и радуюсь Крезом. И разве, если захочется очень, улыбку возьму, пол-улыбки и мельче, с другими кутя, протрачу в полночи рублей пятнадцать лирической мелочи. [BRТак и со мной/B] Флоты — и то стекаются в гавани. Поезд — и то к вокзалу гонит. Ну а меня к тебе и подавней — я же люблю!— тянет и клонит. Скупой спускается пушкинский рыцарь подвалом своим любоваться и рыться. Так я к тебе возвращаюсь, любимая. Мое это сердце, любуюсь моим я. Домой возвращаетесь радостно. Грязь вы с себя соскребаете, бреясь и моясь. Так я к тебе возвращаюсь,— разве, к тебе идя, не иду домой я?! Земных принимает земное лоно. К конечной мы возвращаемся цели. Так я к тебе тянусь неуклонно, еле расстались, развиделись еле. [BRВывод[/B] Не смоют любовь ни ссоры, ни вёрсты. Продумана, выверена, проверена. Подъемля торжественно стих строкопёрстый, клянусь — люблю неизменно и верно!
Другие стихи этого автора
Всего: 49Усеченная ритмика
Вадим Шершеневич
Торцы улиц весенними тиграми Пестрятся в огнебиении фонарей. Сердце! Барабанами стука Выгреми миру о скуке своей.Жизнь! Шатайся по мне бесшабашной Поступью и медью труб! Язык, притупленный графит карандашный, Не вытащить из деревянной оправы губ.Любовь! Отмерла, Отмерла Ты, а кроме- Только выслез и бред вчера… Докурю папиросу последнюю в доме, И вот негде достать до утра.Снова сердцу у разбитого корытца Презрительно толковать, И в пепельнице памяти рыться И оттуда окурки таскать!Что окурки любовниц после этого счастья? Смешан с навозом песок на арене! Господь! Не соблазняй меня новой страстью, Но навек отучи от курения!!!
Точка плюс недоумение
Вадим Шершеневич
Звуки с колоколен гимнастами прыгали Сквозь обручи разорванных вечеров… Бедный поэт! Грязную душу выголили Задрав на панели шуршащие юбки стихов.За стаканом вспененной весны вспоминай ты, Вспоминай, Вспоминай, Вспоминай, Как стучащим полетом красного райта, Ворвалось твое сердце в широченный май.И после, когда раскатился смех ваш фиалкой По широкой печали, где в туман пустота, — Почему же забилась продрогшею галкой Эта тихая грусть в самые кончики рта?!И под плеткой обид, и под шпорами напастей, Когда выронит уздечку дрожь вашей руки, — Позволь мне разбиться на пятом препятствии: На барьере любви, за которым незрима канава тоски!У поэта, прогрустневшего мудростью, строки оплыли, Как у стареющей женщины жир плечей. Долби же, как дятел, ствол жизни, светящийся гнилью, Криками человеческой боли своей!
Теперь я понял, Понял все я
Вадим Шершеневич
Теперь я понял. Понял все я. Ах, уж не мальчик я давно. Среди исканий, без покоя Любить поэту не дано!
Тематический контраст
Вадим Шершеневич
Ночь на звезды истратилась шибко, За окошком кружилась в зеленеющем вальсе листва, На щеках замерзала румянцем улыбка, В подворотне глотками плыли слова.По стеклу прохромали потолстевшие сумерки, И безумный поэт утверждал жуткой пригоршней слов: В ваш мир огромный издалека несу мирки Дробью сердца и брызгом мозгов!Каждый думал: «Будет день и тогда я проснусь лицом Гроб привычек сломает летаргический труп.» А безумный выл: — Пусть страницы улиц замусорятся Пятерней пяти тысяч губ.От задорного вздора лопались вен болты И канализация жил. Кто-то в небо луну раздраженную, желтую, Словно с желчью пузырь уложил.Он вопил: — Я хороший и юный; Рот слюною дымился, как решетка клоак… И взбегал на череп, как демагог на трибуну, Полновесный товарищ кулак.А потом, когда утренний день во весь рост свой сурово И вокруг забелело, как надевши белье, На линейках телеграфных проволок Еще стыла бемоль воробьев, —Огляделись, и звонкие марши далече С зубов сквозь утро нес озноб, И стало обидно, что у поэта рыдавшего речью В ушах откровенно грязно.
Тематический круг
Вадим Шершеневич
Все течет в никуда. С каждым днем отмирающим. Слабже мой Вой В покорной, как сам тишине, Что в душе громоздилось небоскребом вчера еще, Нынче малой избенкой спокойствует мне.Тусклым августом пахнет просторье весеннеее, Но и в слезах моих истомительных — май. Нынче все хорошо с моего многоточия зрения, И совсем равнодушно сказать вместо «Здравствуй» — «Прощай»!И теперь мне кажутся малы до смешного Все былые волненья, кипятившие сердце и кровь, И мой трепет от каждого нежного слова, И вся заполнявшая сердце любовь.Так, вернувшийся в дом, что покинул ребенком беспечным И вошедший в детскую, от удивленья нем, Вдруг увидит, что комната, бывшая ему бесконечной, Лишь в одно окно И мала совсем.Все течет в никуда. И тоской Неотступно вползающей, Как от боли зубной, Корчусь я в тишине. Что в душе громоздилось доминой огромной вчера еще, Нынче малой избенкой представляется мне.
Стволы стреляют в небе от жары
Вадим Шершеневич
Стволы стреляют в небе от жары, И тишина вся в дырьях криков птичьих. У воздуха веснушки мошкары И робость летних непривычек.Спит солнечный карась вверху, Где пруд в кувшинках облаков и непроточно. И сеет зерна тени в мху Шмель — пестрый почтальон цветочный.Вдали авто сверлит у полдня зуб, И полдень запрокинулся неловок… И мыслей муравьи ползут По дням вчерашних недомолвок.
Содержание плюс горечь
Вадим Шершеневич
Послушай! Нельзя же быть такой безнадежно суровой, Неласковой! Я под этим взглядом, как рабочий на стройке новой, Которому: Протаскивай! А мне не протащить печаль свозь зрачок. Счастье, как мальчик С пальчик, С вершок. М и л а я ! Ведь навзрыд истомилась ты: Ну, так сорви Лоскуток милости От шуршащего счастья любви! Ведь даже городовой Приласкал кошку, к его сапогам пахучим Притулившуюся от вьги ночной, А мы зрачки свои дразним и мучим. Где-то масленница широкой волной Затопила засохший пост, И кометный хвост сметает метлой С небесного стола крошки скудных звезд. Хоть один поцелуй. Из под тишечной украдкой. Как внезапится солнце сквозь серенький день. Пойми: За спокойным лицом, непрозрачной облаткой, Горький хинин тоски! Я жду, когда рот поцелуем завишнится И из него косточкой поцелуя выскочит стон, А рассветного неба пятишница Уже радужно значит сто. Неужели же вечно радости объедки? Навсегда ль это всюдное «бы»? И на улицах Москвы, как в огромной рулетке, Мое сердце лишь шарик в искусных руках судьбы. И ждать, пока крупье, одетый в черное и серебро, Как лакей иль как смерть, все равно быть может, На кладбищенское зеро Этот красненький шарик положит!
Сердце, частушка молитв
Вадим Шершеневич
Другим надо славы, серебрянных ложечек, Другим стоит много слез, — А мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос. А мне бы только любви вот столечко Без истерик, без клятв, без тревог. Чтоб мог как-то просто какую-то Олечку Обсосать с головы до ног. И, право, не надо злополучных бессмертий Блестяще разрешаю мировой вопрос, — Если верю во что — в шерстяные материи, Если знаю — не больше, чем знал Христос. И вот за душою почти несуразною Широколинейно и как-то в упор, Май идет краснощекий, превесело празднуя Воробьиною сплетней распертый простор. Коль о чем я молюсь, так чтоб скромно мне в дым уйти, Не оставить сирот — ни стихов, ни детей. А умру — мое тело плечистое вымойте В сладкой воде фельетонных статей. Мое имя попробуйте, в Библию всуньте-ка. Жил, мол, эдакий комик святой, И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика, Называя любовью покой. И смешной, кто у Данте влюбленность наследовал, Весь грустящий от пят до ушей, У веселых девчонок по ночам исповедовал Свое тело за восемь рублей. На висках у него вместо жилок по лилии, Когда плакал — платок был в крови, Был последним в уже вымиравшей фамилии Агасферов единой любви. Но пока я не умер, простудясь у окошечка, Все смотря: не пройдет ли по Арбату Христос, — Мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.
Ритмический ландшафт
Вадим Шершеневич
Дома — Из железа и бетона Скирды. Туман — В стакан Одеколона Немного воды.Улица аршином портного В перегиб, в перелом. Издалека снова Дьякон грозы — гром. По ладони площади — жилки ручья. В брюхе сфинкса из кирпича Кокарда моих глаз, Глаз моих ушат. С цепи в который раз Собака карандаша. И зубы букв слюною чернил в ляжку бумаги. За окном водостоков краги, За окошком пудами злоба.И слово в губах, как свинчатка в кулак. А семиэтажный гусар небоскреба Шпорой подъезда звяк.
Сергею Есенину
Вадим Шершеневич
Если город раскаялся в душе, Если страшно ему, что медь, Мы ляжем подобно верблюдам в самуме Верблюжею грыжей реветь.Кто-то хвастался тихою частью И вытаскивал за удочку час, А земля была вся от счастья И счастье было от нас.И заря растекала слюни Над нотами шоссейных колей. Груди женщин асфальта в июне Мягчей.И груди ребят дымились У проруби этих грудей. И какая-то страшная милость Желтым маслом покрыла везде.Из кафе выгоняли медведя, За луною носилась толпа, Вместо Федора звали Федей И улицы стали пай.Стали мерить не на сажени, А на вершки температуру в крови, По таблице простой умножений Исчисляли силу любви.И пока из какого-то чуда Не восстал завопить мертвец, Поэты ревели, как словно верблюды От жестокой грыжи сердец.
Ритмическая образность
Вадим Шершеневич
Какое мне дело, что кровохаркающий поршень Истории сегодня качнулся под божьей рукой, Если опять грустью изморщен Твой голос, слабый такой?!На метле революции на шабаш выдумок Россия несется сквозь полночь пусть! О, если б своей немыслимой обидой мог Искупить до дна твою грусть!Снова голос твой скорбью старинной дрожит, Снова взгляд твой сутулится, больная моя! И опять небывалого счастья чертя чертежи, Я хочу населить твое сердце необитаемое!Ведь не боги обжигают людское раздолье! Ожогом горяч достаточно стих! Что мне, что мир поперхнулся болью, Если плачут глаза твои, и мне не спасти их!Открыть бы пошире свой паршивый рот, Чтоб песни развесить черной судьбе, И приволочь силком, вот так, за шиворот, Несказанное счастье к тебе!
Принцип реального параллелизма
Вадим Шершеневич
От полночи частой и грубой, От бесстыдного бешенства поз Из души выпадают молочные зубы Наивных томлений, Влюблений и грез.От страстей в полный голос и шопотом, От твоих суеверий, весна, Дни прорастают болезненным опытом, Словно костью зубов прорастает десна.Вы пришли, и с последнею, трудною самой Болью врезали жизнь, точно мудрости зуб, Ничего не помню, не знаю, упрямо Утонувши в прибое мучительных губ.И будущие дни считаю Числом оставшихся с тобою ночей… Не живу… не пишу… засыпаю На твоем голубом плече.И от каждой обиды невнятной Слезами глаза свело, На зубах у души побуревшие пятна. Вместо сердца — сплошное дупло.Изболевшей душе не помогут коронки Из золота. По ночам Ты напрасно готовишь прогнившим зубам Пломбу из ласки звонкой…Жизнь догнивает, чернея зубами. Эти черные пятна — то летит воронье. Знаю: мудрости зуба не вырвать щипцами, Но так сладко его нытье!..