Гомер-нищий

«Сладко-пленительный край, орошенный волною гермесской, Град, на златистых холмах возвышающий зданья, любимец Гордой Юноны, где всё тайной и древностью дышит — Кумы — приветствую вас! В ваших пределах трикраты Снился мне сладостный сон (а сны от богов нам даются). Верно, сам мощный Зевес, руководствуя свыше скитальцев, Нас удостоил узреть стены священного града. Вот уж двенадцатый раз солнце восходит и гаснет, Я же с ребенком вдвоем, без защиты и верного крова, В дебрях лесистых блуждал и скитался но берегу моря. Пищею были у нас — плод, отвергаемый зверем, Ил да гнилая трава, выносимая горькой волною. Боги! Ужели дитя, мой единый сопутник в несчастьи, Сгибнет в глазах у меня, призывая напрасно на помощь? Я ли и сам, наконец, как ладья без руля и ветрила, Буду весь век свой блуждать, со скалы на скалу набегая?. Нет! Мы пришли к очагу, где богатство и доблесть Манят невольно к себе. Именем ветви лавровой, Зыблемой в нашей руке, — отворите нам двери!.. за это Юный мой спутник нарвет вам цветов из долины соседней И, заплетя их в венки, увенчает чело ваше ими…» Так говорил удрученный судьбою и временем старец, С взором потухшим давно от печалей и слез бесконечных — Этот был старец-Гомер!.. А палаты, к которым пришел он, Лукуса было жилье {не жилье, а великое чудо): Орден дорийский блистал, но как будто бы спорил с коринфским, Мрамор белее снегов, иссеченный в прямые колонны; Сто упоительных дев, индианок живых, сладострастных, С ранней до поздней зари здесь подносят богатые яства, Цедят в амфоры вино из гроздей наксосских и кипрских. Оргия вечно кипит, и усталый хозяин с гостями Здесь засыпает под звук флейт и тимпанов фригийских. Старец вошел на порог. И во имя седин и несчастий, Именем девственных Лар, покровительниц нашего крова, Просит приюта себе и спутнику. Лукус суровый Встретил гневно его. Но Гомер, сохраняя обычай, К платью его приложась, говорит ему: «Счастливый смертный, Равный по счастью богам! Случай нас свел (а ты знаешь, Нищий — посланник небес!). Приюти же нас дружно и мирно: Просьба — любимая дщерь обладателя неба, Зевеса; — К ней преклоняя свой слух, раздели со скитальцем трапезу; Я заплачу тебе всё: не золотом, — этою лирой. Знаешь ли, я посетил берега плодоносного Нила, Странствовал в дальных странах, переплыл все моря, океаны, Всюду дивил я людей — и за песни мои получал я Золоторунных овнов и треножники. Веришь ли, часто, Слушая песни мои, Меония в душе сомневалась, Я ли их пел или бог Аполлон, покровитель искусства; Пел я когда-то богам, а теперь для тебя петь я буду. О, да взлетит к небесам песня моя! Да услышит Зевс-громовержец меня… и воздаст тебе в жизни сторицей! Пусть на пиру у тебя амбра и нард благовонный Сладостный запах свой льют. Пусть удовольствия вечно В доме живут у тебя, ускоряя летящее время; Пусть собираемый хлеб, с нивы твоей, утомляет Крепких и сильных волов; да широко шумящие ивы, Дружно в садах у тебя разрастаясь с дня на день, не столько Гибких ветвей принесут для сплетенья кошниц, (сколько надо) К сбору янтарных гроздей в вертограде твоем. Я же буду, С каждою новой весной, прилетать к тебе легкою птичкой; Своды богатых палат оглашать сладкозвучною песнью. Звонкие гимны слагать в честь богам и богиням домашним». «Странник, — ответствует тот, — мне не надобно песен подобных; Пой их другим, а не мне. (Богу Плутону, быть может, Будут по сердцу они!) Мне же они ненавистны: Вид злополучья один вводит меня в беспокойство, Яд разливает кругом». — И старец, с душою, Сдавленной едкой тоской, подымает потухшие очи К небу, которого он уж издавна, издавна не видит… Юный сопутник его, верный в несчастьи как прежде, Руку Гомера берет и ведет его к берегу моря, Где он садится — и, вот, песня последняя сладко Веет из уст у него, сочетавшись согласно с далеким Плеском бегущих валов, на златистый песок прибережья. «О мой родимый приют! О благодатные стены Мелеса, Где Критенеа, как мать истинно добрая, с жаром, Детство хранила мое, а Зевес допускал меня видеть Лиц благородных черты и лазурно-прекрасное небо. Златошелковы поля! Полные таинств дубравы! Вышлите ваших богинь, чтоб они эту скорбную песню, Эху в уста передав, донесли до пределов отчизны. Вам же, о дщери небес, благодатные музы, за звуки, Давшие лавр мне во мзду (подаянье ничтожное в жизни!), Ныне я шлю мой привет, но последний привет на прощанье! Больше не буду я петь ни богинь, ни богов, ни героев; Ни илионских бойниц, греческой ратью стесненных; Ни Андромахи в слезах, Гектора нежной супруги; Ни Ахиллесову месть; ни сына Лаэрта, который К дальним брегам занесен бурной волною. Мой голое Силу утратил свою, как кузнечика голос под осень. Вещая лира моя, от невзгоды, разбилась. Прощайте ж, Музы — прощайте навек!» И у молкнул божественный старец. Бог Аполлон, услыхав лебединую песню Гомера, Тотчас с Олимпа слетел в подземельное царство Плутона И сладкогласно воззвал: «Не касайтесь, Парки, до нити Жизни того, кто, как мы, Зевсу любезен и дорог: Воля сия от него». И окончив, к Гомеру летит он, Тучей объемлет его и уносит далёко, далёко… Юный сопутник его из Самоса — один у прибрежья остался. С тех пор поверье идет, что Сирены, богини морские, Взяли Гомера к себе, в водяное, прохладное царства Там он когда запоёт, то Сирены, заслушавшись песней, Всё забывают окрест — и пловцы ускользают сетей их; Даже Фетида сама, из глубоких пучин океана, Слушает песни его, а Ахиллова мать и доселе — Внемлет о сыне своем, воспеваемом дивным Гомером.