Под камнем сим лежит Фирс Фирсович Гомер

Александр Петрович Сумароков

Под камнем сим лежит Фирс Фирсович Гомер, Который пел, не знав галиматии мер. Великого воспеть он мужа устремился: Отважился, дерзнул, запел — и осрамился, Оставив по себе потомству вечный смех. Он море обещал, а вылилася лужа. Прохожий! Возгласи к душе им пета мужа: Великая душа, прости вралю сей грех!

Похожие по настроению

Подъ камнемъ симъ лежитъ какой-то черепокъ

Александр Петрович Сумароков

Подъ камнемъ симъ лежитъ какой то черепокъ, Подъ черепкомъ звѣрокъ: Подъ камнемъ мертвъ онъ нынѣ пребываеть: А черепокъ ево и въ жизни покрываеть.

На месте сем лежит безмерно муж велик

Александр Петрович Сумароков

На месте сем лежит безмерно муж велик, А именно зловредный откупщик. Реками золото ему стекалось ко рту И, душу озлатив, послало душу к черту.

Геркулес

Александр Петрович Сумароков

На добродетели вознесся Геркулесъ, До жительства Боговъ и до краевъ небесъ. Героя все сего, тамъ Боги прославляютъ, И со пришествіемъ на небо поздравляютъ. Все радуются: онъ Боговъ благодаритъ; Со Плутусомъ однимъ герой не говоритъ, Не делаетъ ему ни малаго приветства: За то, что портитъ онъ, людей отъ сама детства.

Одиссей у Лаэрта

Николай Степанович Гумилев

Ещё один старинный долг, Мой рок, ещё один священный! Я не убийца, я не волк, Я чести сторож неизменный. Лица морщинистого черт В уме не стёрли вихри жизни. Тебя приветствую, Лаэрт, В твоей задумчивой отчизне. Смотрю: украсили сады Холмов утёсистые скаты. Какие спелые плоды, Как сладок запах свежей мяты! Я слёзы кротости пролью, Я сердце к счастью приневолю, Я земно кланяюсь ручью, И бедной хижине, и полю. И сладко мне, и больно мне Сидеть с тобой на козьей шкуре, Я верю — боги в тишине, А не в смятеньи и не в буре. Но что мне розовых харит Неисчислимые услады?! Над морем встал алмазный щит Богини воинов, Паллады. Старик, спеша отсюда прочь, Последний раз тебя целую И снова ринусь грудью в ночь Увидеть бездну грозовую. Но в час, как Зевсовой рукой Мой чёрный жребий будет вынут, Когда предсмертною тоской Я буду навзничь опрокинут, Припомню я не день войны, Не праздник в пламени и дыме, Не ласки знойные жены, Увы, делимые с другими, — Тебя, твой миртовый венец, Глаза, безоблачнее неба, И с нежным именем «отец» Сойду в обители Эреба.

Бессонница. Гомер. Тугие паруса…

Осип Эмильевич Мандельштам

Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочел до середины: Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный, Что над Элладою когда-то поднялся. Как журавлиный клин в чужие рубежи,— На головах царей божественная пена,— Куда плывете вы? Когда бы не Елена, Что Троя вам одна, ахейские мужи? И море, и Гомер — всё движется любовью. Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит, И море черное, витийствуя, шумит И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

Гомер-нищий

Сергей Дуров

«Сладко-пленительный край, орошенный волною гермесской, Град, на златистых холмах возвышающий зданья, любимец Гордой Юноны, где всё тайной и древностью дышит — Кумы — приветствую вас! В ваших пределах трикраты Снился мне сладостный сон (а сны от богов нам даются). Верно, сам мощный Зевес, руководствуя свыше скитальцев, Нас удостоил узреть стены священного града. Вот уж двенадцатый раз солнце восходит и гаснет, Я же с ребенком вдвоем, без защиты и верного крова, В дебрях лесистых блуждал и скитался но берегу моря. Пищею были у нас — плод, отвергаемый зверем, Ил да гнилая трава, выносимая горькой волною. Боги! Ужели дитя, мой единый сопутник в несчастьи, Сгибнет в глазах у меня, призывая напрасно на помощь? Я ли и сам, наконец, как ладья без руля и ветрила, Буду весь век свой блуждать, со скалы на скалу набегая?. Нет! Мы пришли к очагу, где богатство и доблесть Манят невольно к себе. Именем ветви лавровой, Зыблемой в нашей руке, — отворите нам двери!.. за это Юный мой спутник нарвет вам цветов из долины соседней И, заплетя их в венки, увенчает чело ваше ими…» Так говорил удрученный судьбою и временем старец, С взором потухшим давно от печалей и слез бесконечных — Этот был старец-Гомер!.. А палаты, к которым пришел он, Лукуса было жилье {не жилье, а великое чудо): Орден дорийский блистал, но как будто бы спорил с коринфским, Мрамор белее снегов, иссеченный в прямые колонны; Сто упоительных дев, индианок живых, сладострастных, С ранней до поздней зари здесь подносят богатые яства, Цедят в амфоры вино из гроздей наксосских и кипрских. Оргия вечно кипит, и усталый хозяин с гостями Здесь засыпает под звук флейт и тимпанов фригийских. Старец вошел на порог. И во имя седин и несчастий, Именем девственных Лар, покровительниц нашего крова, Просит приюта себе и спутнику. Лукус суровый Встретил гневно его. Но Гомер, сохраняя обычай, К платью его приложась, говорит ему: «Счастливый смертный, Равный по счастью богам! Случай нас свел (а ты знаешь, Нищий — посланник небес!). Приюти же нас дружно и мирно: Просьба — любимая дщерь обладателя неба, Зевеса; — К ней преклоняя свой слух, раздели со скитальцем трапезу; Я заплачу тебе всё: не золотом, — этою лирой. Знаешь ли, я посетил берега плодоносного Нила, Странствовал в дальных странах, переплыл все моря, океаны, Всюду дивил я людей — и за песни мои получал я Золоторунных овнов и треножники. Веришь ли, часто, Слушая песни мои, Меония в душе сомневалась, Я ли их пел или бог Аполлон, покровитель искусства; Пел я когда-то богам, а теперь для тебя петь я буду. О, да взлетит к небесам песня моя! Да услышит Зевс-громовержец меня… и воздаст тебе в жизни сторицей! Пусть на пиру у тебя амбра и нард благовонный Сладостный запах свой льют. Пусть удовольствия вечно В доме живут у тебя, ускоряя летящее время; Пусть собираемый хлеб, с нивы твоей, утомляет Крепких и сильных волов; да широко шумящие ивы, Дружно в садах у тебя разрастаясь с дня на день, не столько Гибких ветвей принесут для сплетенья кошниц, (сколько надо) К сбору янтарных гроздей в вертограде твоем. Я же буду, С каждою новой весной, прилетать к тебе легкою птичкой; Своды богатых палат оглашать сладкозвучною песнью. Звонкие гимны слагать в честь богам и богиням домашним». «Странник, — ответствует тот, — мне не надобно песен подобных; Пой их другим, а не мне. (Богу Плутону, быть может, Будут по сердцу они!) Мне же они ненавистны: Вид злополучья один вводит меня в беспокойство, Яд разливает кругом». — И старец, с душою, Сдавленной едкой тоской, подымает потухшие очи К небу, которого он уж издавна, издавна не видит… Юный сопутник его, верный в несчастьи как прежде, Руку Гомера берет и ведет его к берегу моря, Где он садится — и, вот, песня последняя сладко Веет из уст у него, сочетавшись согласно с далеким Плеском бегущих валов, на златистый песок прибережья. «О мой родимый приют! О благодатные стены Мелеса, Где Критенеа, как мать истинно добрая, с жаром, Детство хранила мое, а Зевес допускал меня видеть Лиц благородных черты и лазурно-прекрасное небо. Златошелковы поля! Полные таинств дубравы! Вышлите ваших богинь, чтоб они эту скорбную песню, Эху в уста передав, донесли до пределов отчизны. Вам же, о дщери небес, благодатные музы, за звуки, Давшие лавр мне во мзду (подаянье ничтожное в жизни!), Ныне я шлю мой привет, но последний привет на прощанье! Больше не буду я петь ни богинь, ни богов, ни героев; Ни илионских бойниц, греческой ратью стесненных; Ни Андромахи в слезах, Гектора нежной супруги; Ни Ахиллесову месть; ни сына Лаэрта, который К дальним брегам занесен бурной волною. Мой голое Силу утратил свою, как кузнечика голос под осень. Вещая лира моя, от невзгоды, разбилась. Прощайте ж, Музы — прощайте навек!» И у молкнул божественный старец. Бог Аполлон, услыхав лебединую песню Гомера, Тотчас с Олимпа слетел в подземельное царство Плутона И сладкогласно воззвал: «Не касайтесь, Парки, до нити Жизни того, кто, как мы, Зевсу любезен и дорог: Воля сия от него». И окончив, к Гомеру летит он, Тучей объемлет его и уносит далёко, далёко… Юный сопутник его из Самоса — один у прибрежья остался. С тех пор поверье идет, что Сирены, богини морские, Взяли Гомера к себе, в водяное, прохладное царства Там он когда запоёт, то Сирены, заслушавшись песней, Всё забывают окрест — и пловцы ускользают сетей их; Даже Фетида сама, из глубоких пучин океана, Слушает песни его, а Ахиллова мать и доселе — Внемлет о сыне своем, воспеваемом дивным Гомером.

Гомер

Василий Андреевич Жуковский

Веки идут, и веки уходят; а пенье Гомера Всё раздается, и свеж, вечен Гомеров венец. Долго думав, природа вдруг создала и, создавши, Молвила так: одного будет Гомера земле!

Homer

Василий Андреевич Жуковский

Другие стихи этого автора

Всего: 564

Ода о добродетели

Александр Петрович Сумароков

Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.

Во век отеческим языком не гнушайся

Александр Петрович Сумароков

Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.

Язык наш сладок

Александр Петрович Сумароков

Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.

Трепещет, и рвется

Александр Петрович Сумароков

Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!

Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине

Александр Петрович Сумароков

Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.

О места, места драгие

Александр Петрович Сумароков

О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.

Не гордитесь, красны девки

Александр Петрович Сумароков

Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.

Лжи на свете нет меры

Александр Петрович Сумароков

Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.

Жалоба (Мне прежде, музы)

Александр Петрович Сумароков

Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.

Если девушки метрессы

Александр Петрович Сумароков

Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.

Жалоба (Во Франции сперва стихи)

Александр Петрович Сумароков

Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?

Всего на свете боле

Александр Петрович Сумароков

Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.