Баллада о зенитчицах

Роберт Иванович Рождественский

Как разглядеть за днями след нечеткий? Хочу приблизить к сердцу этот след… На батарее были сплошь — девчонки. А старшей было восемнадцать лет. Лихая челка над прищуром хитрым, бравурное презрение к войне… В то утро танки вышли прямо к Химкам. Те самые. С крестами на броне.

И старшая, действительно старея, как от кошмара заслонясь рукой, скомандовала тонко: — Батарея-а-а! (Ой мамочка!.. Ой родная!..) Огонь! — И — залп! И тут они заголосили, девчоночки. Запричитали всласть. Как будто бы вся бабья боль России в девчонках этих вдруг отозвалась. Кружилось небо — снежное, рябое. Был ветер обжигающе горяч. Былинный плач висел над полем боя, он был слышней разрывов, этот плач! Ему — протяжному — земля внимала, остановясь на смертном рубеже. — Ой, мамочка!.. — Ой, страшно мне!.. — Ой, мама!.. — И снова: — Батарея-а-а! — И уже пред ними, посреди земного шара, левее безымянного бугра горели неправдоподобно жарко четыре черных танковых костра. Раскатывалось эхо над полями, бой медленною кровью истекал… Зенитчицы кричали и стреляли, размазывая слезы по щекам. И падали. И поднимались снова. Впервые защищая наяву и честь свою (в буквальном смысле слова!). И Родину. И маму. И Москву. Весенние пружинящие ветки. Торжественность венчального стола. Неслышанное: «Ты моя — навеки!..» Несказанное: «Я тебя ждала…» И губы мужа. И его ладони. Смешное бормотание во сне. И то, чтоб закричать в родильном доме: «Ой, мамочка! Ой, мама, страшно мне!!» И ласточку. И дождик над Арбатом. И ощущенье полной тишины… …Пришло к ним это после. В сорок пятом. Конечно, к тем, кто сам пришел с войны.

Похожие по настроению

Реквием по неубитым

Александр Аркадьевич Галич

Шесть с половиной миллионов, Шесть с половиной миллионов, Шесть с половиной миллионов!.. Шесть с половиной миллионов — А надо бы ровно десять! Любителей круглого счета Должна порадовать весть, Что жалкий этот остаток Сжечь, расстрелять, повесить Вовсе не так уж трудно, И опыт, к тому же, есть! Такая над миром темень, Такая над миром темень, Такая над миром темень!.. Такая над миром темень — Глаз ненароком выколешь! Каждый случайный выстрел Несметной грозит бедой, Так что ж тебе неймется, Красавчик, фашистский выкормыш, Увенчаный нашим орденом И Золотой Звездой?! Должно быть, тобой заслужено… Должно быть, тобой заслужено… Должно быть, тобой заслужено!.. Должно быть, тобой заслужено — По совести и по чести! На праведную награду К чему набрасывать тень?! Должно быть, с Павликом Коганом Бежал ты в атаку вместе, И рядом с тобой под Выборгом Убит был Арон Копштейн! Тоненькой струйкой дыма… Тоненькой струйкой дыма… Тоненькой струйкой дыма!.. Тоненькой струйкой дыма В небо уходит Ева, Падает на аппельплаце Забитый насмерть Адам! И ты по ночам, должно быть, Кричишь от тоски и гнева, — Носи же свою награду За всех, кто остался там! Голос добра и чести… Голос добра и чести… Голос добра и чести!.. Голос добра и чести В разумный наш век бесплоден! Но мы вознесем молитвы До самых седьмых небес! Валяйте — детей и женщин! Не трогайте гроб Господень! Кровь не дороже нефти, А нефть нужна позарез! Во имя Отца и Сына… Во имя Отца и Сына… Во имя Отца и Сына!.. Во имя Отца и Сына Мы к ночи помянем черта, — Идут по Синаю танки, И в черной крови пески! Три с половиной миллиона Осталось до ровного счета! Это не так уж много — Сущие пустяки!

Смелость

Борис Леонидович Пастернак

Безыменные герои Осажденных городов, Я вас в сердце сердца скрою, Ваша доблесть выше слов. В круглосуточном обстреле, Слыша смерти перекат, Вы векам в глаза смотрели С пригородных баррикад. Вы ложились на дороге И у взрытой колеи Спрашивали о подмоге И не слышно ль, где свои. А потом, жуя краюху, По истерзанным полям Шли вы, не теряя духа, К обгорелым флигелям. Вы брались рукой умелой — Не для лести и хвалы, А с холодным знаньем дела — За ружейные стволы. И не только жажда мщенья, Но спокойный глаз стрелка, Как картонные мишени, Пробивал врагу бока. Между тем слепое что-то, Опьяняя и кружа, Увлекало вас к пролету Из глухого блиндажа. Там в неистовстве наитья Пела буря с двух сторон. Ветер вам свистел в прикрытье: Ты от пуль заворожен. И тогда, чужие миру, Не причислены к живым, Вы являлись к командиру С предложеньем боевым. Вам казалось — все пустое! Лучше, выиграв, уйти, Чем бесславно сгнить в застое Или скиснуть взаперти. Так рождался победитель: Вас над пропастью голов Подвиг уносил в обитель Громовержцев и орлов.

Ангелы

Булат Шалвович Окуджава

Выходят танки из леска, устало роют снег, а неотступная тоска бредет за нами вслед. Победа нас не обошла, да крепко обожгла. Мы на поминках водку пьем, да ни один не пьян. Мы пьем напропалую одну, за ней вторую, пятую, десятую, горькую десантную. Она течет, и хоть бы черт, ну хоть бы что — ни капельки… Какой учет, когда течет? А на закуску — яблоки. На рынке не развешенные дрожащею рукой, подаренные женщиной, заплаканной такой. О ком ты тихо плакала? Все, знать, не обо мне, пока я топал ангелом в защитной простыне. Ждала, быть может, слова, а я стоял едва, и я не знал ни слова, я все забыл слова. Слова, слова… О чем они? И не припомнишь всех. И яблочко моченое упало прямо в снег. На белом снегу лежит оно. Я к вам забегу давным-давно, как еще до войны, как в той тишине, когда так нужны вы не были мне…

В мае 1945

Илья Эренбург

1 Когда она пришла в наш город, Мы растерялись. Столько ждать, Ловить душою каждый шорох И этих залпов не узнать. И было столько муки прежней, Ночей и дней такой клубок, Что даже крохотный подснежник В то утро расцвести не смог. И только — видел я — ребенок В ладоши хлопал и кричал, Как будто он, невинный, понял, Какую гостью увидал. 2 О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет. Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали. И час настал — закончилась война. Я шел домой. Навстречу шла она. И мы друг друга не узнали. 3 Она была в линялой гимнастерке, И ноги были до крови натерты. Она пришла и постучалась в дом. Открыла мать. Был стол накрыт к обеду. «Твой сын служил со мной в полку одном, И я пришла. Меня зовут Победа». Был черный хлеб белее белых дней, И слезы были соли солоней. Все сто столиц кричали вдалеке, В ладоши хлопали и танцевали. И только в тихом русском городке Две женщины как мертвые молчали.

Соединенные

Константин Бальмонт

Сожженный край томительной равнины, На ней забытый раненый солдат. Вдали синеют горы-исполины. — «Ты не придешь, ты не придешь назад!» Там, где-то, край обиженный и бедный. В глухой избе, за пряжей, у окна, Какая-то одна, с улыбкой бледной, Вдали от мужа — мужняя жена. Меняет Солнце область созерцанья, Роняет тень одним и жжет других. Все ближе ночь. Все тише восклицанья. В такую ночь пришел он как жених. Равнины спят. Пред счастьем пробужденья Меняет Солнце пышный свой наряд. К одной стране восходят все виденья. — Да, он придет, придет к тебе назад!

Белое солнце и низкие, низкие тучи…

Марина Ивановна Цветаева

Белое солнце и низкие, низкие тучи, Вдоль огородов — за белой стеною — погост. И на песке вереница соломенных чучел Под перекладинами в человеческий рост. И, перевесившись через заборные колья, Вижу: дороги, деревья, солдаты вразброд… Старая баба — посыпанный крупною солью Черный ломоть у калитки жует и жует. Чем прогневили тебя эти серые хаты, Господи! — и для чего стольким простреливать грудь? Поезд прошел и завыл, и завыли солдаты, И запылил, запылил отступающий путь… Нет, умереть! Никогда не родиться бы лучше, Чем этот жалобный, жалостный, каторжный вой О чернобровых красавицах. — Ох, и поют же Нынче солдаты! О, Господи Боже ты мой!

Песня

Михаил Светлов

Н. Асееву Ночь стоит у взорванного моста, Конница запуталась во мгле… Парень, презирающий удобства, Умирает на сырой земле. Теплая полтавская погода Стынет на запекшихся губах, Звезды девятнадцатого года Потухают в молодых глазах. Он еще вздохнет, застонет еле, Повернется на бок и умрет, И к нему в простреленной шинели Тихая пехота подойдет. Юношу стального поколенья Похоронят посреди дорог, Чтоб в Москве еще живущий Ленин На него рассчитывать не мог. Чтобы шла по далям живописным Молодость в единственном числе… Девушки ночами пишут письма, Почтальоны ходят по земле.

В этой роще березовой…

Николай Алексеевич Заболоцкий

В этой роще березовой, Вдалеке от страданий и бед, Где колеблется розовый Немигающий утренний свет, Где прозрачной лавиною Льются листья с высоких ветвей,— Спой мне, иволга, песню пустынную, Песню жизни моей. Пролетев над поляною И людей увидав с высоты, Избрала деревянную Неприметную дудочку ты, Чтобы в свежести утренней, Посетив человечье жилье, Целомудренно бедной заутреней Встретить утро мое. Но ведь в жизни солдаты мы, И уже на пределах ума Содрогаются атомы, Белым вихрем взметая дома. Как безумные мельницы, Машут войны крылами вокруг. Где ж ты, иволга, леса отшельница? Что ты смолкла, мой друг? Окруженная взрывами, Над рекой, где чернеет камыш, Ты летишь над обрывами, Над руинами смерти летишь. Молчаливая странница, Ты меня провожаешь на бой, И смертельное облако тянется Над твоей головой. За великими реками Встанет солнце, и в утренней мгле С опаленными веками Припаду я, убитый, к земле. Крикнув бешеным вороном, Весь дрожа, замолчит пулемет. И тогда в моем сердце разорванном Голос твой запоет. И над рощей березовой, Над березовой рощей моей, Где лавиною розовой Льются листья с высоких ветвей, Где под каплей божественной Холодеет кусочек цветка,— Встанет утро победы торжественной На века.

У орудия

Валентин Петрович Катаев

Взлетит зеленой звездочкой ракета И ярким, лунным светом обольет Блиндаж, землянку, контуры лафета, Колеса, щит и, тая, – упадет.Безлюдье. Тишь. Лишь сонные патрули Разбудят ночь внезапною стрельбой, Да им в ответ две-три шальные пули Со свистом пролетят над головой.Стою и думаю о ласковом, о милом, Покинутом на теплых берегах. Такая тишь, что кровь, струясь по жилам, Звенит, поет, как музыка в ушах.Звенит, поет. И чудится так живо: Звенят сверчки. Ночь. Звезды. Я один. Росою налита, благоухает нива. Прозрачный пар встает со дна лощин,Я счастлив оттого, что путь идет полями, И я любим, и в небе Млечный Путь, И нежно пахнут вашими духами Моя рука, и волосы, и грудь.

Песня о ветре

Владимир Луговской

Итак, начинается песня о ветре, О ветре, обутом в солдатские гетры, О гетрах, идущих дорогой войны, О войнах, которым стихи не нужны. Идет эта песня, ногам помогая, Качая штыки, по следам Улагая, То чешской, то польской, то русской речью — За Волгу, за Дон, за Урал, в Семиречье. По-чешски чешет, по-польски плачет, Казачьим свистом по степи скачет И строем бьет из московских дверей От самой тайги до британских морей. Тайга говорит, Главари говорят,- Сидит до поры Молодой отряд. Сидит до поры, Стукочат топоры, Совет вершат… А ночь хороша! Широки просторы. Луна. Синь. Тугими затворами патроны вдвинь! Месяц комиссарит, обходя посты. Железная дорога за полверсты. Рельсы разворочены, мать честна! Поперек дороги лежит сосна. Дозоры — в норы, связь — за бугры,- То ли человек шуршит, то ли рысь. Эх, зашумела, загремела, зашурганила, Из винтовки, из нареза меня ранила! Ты прости, прости, прощай! Прощевай пока, А покуда обещай Не беречь бока. Не ныть, не болеть, Никого не жалеть, Пулеметные дорожки расстеливать, Беляков у сосны расстреливать. Паровоз начеку, ругает вагоны, Волокёт Колчаку тысячу погонов. Он идет впереди, атаман удалый, У него на груди фонари-медали. Командир-паровоз мучает одышка, Впереди откос — «Паровозу крышка! А пока поручики пиво пьют, А пока солдаты по-своему поют: «Россия ты, Россия, российская страна! Соха тебя пахала, боронила борона. Эх, раз (и), два (и) — горе не беда, Направо околесица, налево лабуда. Дорога ты, дорога, сибирский путь, А хочется, ребята, душе вздохнуть. Ах, су*ин сын, машина, сибирский паровоз, Куда же ты, куда же ты солдат завез? Ах, мама моя, мама, крестьянская дочь, Меня ты породила в несчастную ночь! Зачем мне, мальчишке, на жизнь начихать? Зачем мне, мальчишке, служить у Колчака? Эх, раз (и), два (и) — горе не беда. Направо околесица, налево лабуда». …Радио… говорят… (Флагов вскипела ярь): «Восьмого января Армией пятой Взят Красноярск!» Слушайте крик протяжный — Эй, Россия, Советы, деникинцы!- День этот белый, просторный, в морозы наряженный, Червонными флагами выкинулся. Сибирь взята в охапку. Штыки молчат. Заячьими шапками Разбит Колчак. Собирайте, волки, Молодых волчат! На снежные иголки Мертвые полки Положил Колчак. Эй, партизан! Поднимай сельчан: Раны зализать Не может Колчак. Стучит телеграф: Тире, тире, точка… Эх, эх, Ангара, Колчакова дочка! На сером снегу волкам приманка: Пять офицеров, консервов банка. «Эх, шарабан мой, американка! А я девчонка да шарлатанка!» Стой! Кто идет? Кончено. Залп!!