Мать
Там, где берег оспою разрыт На пути к немецкой обороне, Он одним снарядом был убит, И другим снарядом – похоронен.И сомкнулась мёрзлая земля, Комьями солдата заваля.Пала похоронка в руки прямо Женщине на станции Азов, Голосом сынка сказала: «Мама!» — Мама встала и пошла на зов.На контрольных пунктах, на заставах Предъявляла мать свои глаза. Замедляли скорый бег составы, Жали шофера на тормоза.Мальчик – это вся её отрада, Мать – ведь в смерть не верует она. Думает, что сыну что-то надо – Может быть, могилка не ровна.Вот стоит перед майором мать, И майор не знает, что сказать.«Проводите к сыну!» — «Но, мамаша, Вам сейчас нельзя туда пройти: За рекой земля ещё не наша». «Ну сынок, ну миленький, пусти!»«Нет». – «Ты тоже чей-нибудь сынишка. Если бы твоя была должна Так просить?..» Не то сказала. Слишком. Горе говорило. Не она.«Ладно, — говорит он, — отдыхайте. Капитан, собрать сюда людей!» Тесно стало вдруг в подземной хате, Много здесь стояло сыновей.«Мы два раза шли здесь в наступленье – И два раза возвращались вспять. Разрешили нам до пополненья Берега пока не штурмовать.Но вот это – Лебедева мать, И она не может больше ждать».…Не спала она, и всё слыхала – Как сначала рядом рвался бой, А потом всё дальше грохотало И затихло где-то за горой.Утром над могилой сына стоя, Услыхала: трижды грянул залп. Поклонилось знамя боевое, И майор снял шапку и сказал:«То, что мы отдали за полгода, Мы берём обратно третий год. Тяжкий камень на сердце народа. Скоро ли? Народ победы ждёт.Мать пришла сюда, на поле боя, Чтобы поддержать нас на пути. Тех, кто пал, желает успокоить, Тех, кто жив, торопится спасти.Родина – зовётся эта мать, И она не может больше ждать!»
Похожие по настроению
Борьбою наш день обозначен
Александр Прокофьев
Борьбою наш день обозначен, Так зрим её облик и жест. …А матери всё ещё плачут И в дни всенародных торжеств! Есть песни, что схвачены гневом, И есть, чтобы жить веселей. …А матери слышат в распевах В любых голоса сыновей. Так будет до смерти до самой Кровавый мерещиться бой… О милые русские мамы, Лиха безысходная боль!
Все ее хвалили, возносили
Борис Слуцкий
Все ее хвалили, возносили, на руках носили, а жалеть ее считалось стыдно, дерзко и обидно. Для меня она была дивизией в полном окружении, молча продолжающей сражение. Для меня она была дорогой, по которой танки рвутся к счастью, раздирая грудь ее на части. Очередь стоит у сельской почты — длинная — без краю и межей. Это — бабы получают то, что за убитых следует мужей. Одинокая, словно труба на подворье, что дотла сгорело, руки отвердели от труда, голодуха изнурила тело. Вот она — с тремя полсотнями. Больше нету. Остальное — отняли. Остальное забрала судьба.
Были вокруг меня люди родные
Илья Эренбург
Были вокруг меня люди родные, Скрылись в чужие края. Только одна Ты, Святая Мария, Не оставляешь меня.Мама любила в усталой вуали В детскую тихо пройти. И приласкать, чтоб без горькой печали Мог я ко сну отойти.Разве теперь не ребенок я малый, Разве не так же грущу, Если своею мольбой запоздалой Маму я снова ищу.Возле иконы забытого храма Я не устану просить: Будь моей тихой и ласковой мамой И научи полюбить!Сыну когда-то дала Ты могучесть С верой дойти до креста. Дай мне такую же светлую участь, Дай мне мученья Христа.Крестные муки я выдержу прямо, Смерть я сумею найти, Если у гроба усталая мама Снова мне скажет «прости».
Возвращение
Михаил Голодный
Горбатая улица. Низенький дом. Кривые деревья стоят под окном.Кривая калитка. Кругом тишина. И мать, поджидая, сидит у окна.Ей снится — за городом кончился бой, И сын её снова вернулся домой.Иду как во сне я, ружьё за плечом. Горбатая улица. Низенький дом.Калитка всё та же, и дворик — всё тот. Сестра, задыхаясь, бежит из ворот.— Я плачу, прости мне, обнимемся, брат! Мы думали, ты не вернёшься назад.За годами годы бегут чередой. Знакомой дорогой иду я домой.Чего ж мне навстречу сестра не идёт? Чего ж меня мать из окна не зовёт?Забита калитка. Кругом — тишина. Высокое небо, большая луна.О детство, о юность! О бой за Днепром, Горбатая улица, низенький дом…
Баллада о зенитчицах
Роберт Иванович Рождественский
Как разглядеть за днями след нечеткий? Хочу приблизить к сердцу этот след… На батарее были сплошь — девчонки. А старшей было восемнадцать лет. Лихая челка над прищуром хитрым, бравурное презрение к войне… В то утро танки вышли прямо к Химкам. Те самые. С крестами на броне. И старшая, действительно старея, как от кошмара заслонясь рукой, скомандовала тонко: — Батарея-а-а! (Ой мамочка!.. Ой родная!..) Огонь! — И — залп! И тут они заголосили, девчоночки. Запричитали всласть. Как будто бы вся бабья боль России в девчонках этих вдруг отозвалась. Кружилось небо — снежное, рябое. Был ветер обжигающе горяч. Былинный плач висел над полем боя, он был слышней разрывов, этот плач! Ему — протяжному — земля внимала, остановясь на смертном рубеже. — Ой, мамочка!.. — Ой, страшно мне!.. — Ой, мама!.. — И снова: — Батарея-а-а! — И уже пред ними, посреди земного шара, левее безымянного бугра горели неправдоподобно жарко четыре черных танковых костра. Раскатывалось эхо над полями, бой медленною кровью истекал… Зенитчицы кричали и стреляли, размазывая слезы по щекам. И падали. И поднимались снова. Впервые защищая наяву и честь свою (в буквальном смысле слова!). И Родину. И маму. И Москву. Весенние пружинящие ветки. Торжественность венчального стола. Неслышанное: «Ты моя — навеки!..» Несказанное: «Я тебя ждала…» И губы мужа. И его ладони. Смешное бормотание во сне. И то, чтоб закричать в родильном доме: «Ой, мамочка! Ой, мама, страшно мне!!» И ласточку. И дождик над Арбатом. И ощущенье полной тишины… …Пришло к ним это после. В сорок пятом. Конечно, к тем, кто сам пришел с войны.
Песня матери над колыбелью сына
Василий Андреевич Жуковский
Засни, дитя, спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Когда отец твой обольстил Меня любви своей мечтою, Как ты, пленял он красотою, Как ты, он прост, невинен был! Вверялось сердце без защиты, Но он неверен; мы забыты. Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Когда покинет легкий сон, Утешь меня улыбкой милой; Увы, такой же сладкой силой Повелевал душе и он. Но сколь он знал, к моей напасти, Что всё его покорно власти! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Мое он сердце распалил, Чтобы сразить его изменой; Почто с своею переменой Он и его не изменил? Моя тоска неутолима; Люблю, хотя и нелюбима. Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Его краса в твоих чертах; Открытый вид, живые взоры; Его услышу разговоры Я скоро на твоих устах! Но, ах, красой очарователь, Мой сын, не будь, как он, предатель! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! В слезах у люльки я твоей — А ты с улыбкой почиваешь! О дай, творец, да не узнаешь Печаль подобную моей! От милых горе нестерпимо! Да пройдет страшный жребий мимо! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Навек для нас пустыня свет, К надежде нам пути закрыты, Когда единственным забыты, Нам сердца здесь родного нет, Не нам веселие земное; Во всей природе мы лишь двое! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Пойдем, мой сын, путем одним, Две жертвы рока злополучны. О, будем в мире неразлучны, Сносней страдание двоим! Я нежных лет твоих хранитель, Ты мне на старость утешитель! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье!
Мать
Вероника Тушнова
Года прошли, а помню, как теперь, фанерой заколоченную дверь, написанную мелом цифру «шесть», светильника замасленную жесть, колышет пламя снежная струя, солдат в бреду… И возле койки — я. И рядом смерть. Мне трудно вспоминать, но не могу не вспоминать о нем… В Москве, на Бронной, у солдата — мать. Я знаю их шестиэтажный дом, московский дом… На кухне примуса, похожий на ущелье коридор, горластый репродуктор, вечный спор на лестнице… ребячьи голоса… Вбегал он, раскрасневшийся, в снегу, пальто расстегивая на бегу, бросал на стол с размаху связку книг — вернувшийся из школы ученик. Вот он лежит: не мальчик, а солдат, какие тени темные у скул, как будто умер он, а не уснул, московский школьник… раненый солдат. Он жить не будет. Так сказал хирург. Но нам нельзя не верить в чудеса, и я отогреваю пальцы рук… Минута… десять… двадцать… полчаса… Снимаю одеяло, — как легка исколотая шприцами рука. За эту ночь уже который раз я жизнь держу на острие иглы. Колючий иней выбелил углы, часы внизу отбили пятый час… О как мне ненавистен с той поры холодноватый запах камфары! Со впалых щек сбегает синева, он говорит невнятные слова, срывает марлю в спекшейся крови… Вот так. Еще. Не уступай! Живи! …Он умер к утру, твой хороший сын, твоя надежда и твоя любовь… Зазолотилась под лучом косым суровая мальчишеская бровь, и я таким увидела его, каким он был на Киевском, когда в последний раз, печальна и горда, ты обняла ребенка своего. . . . . . . . . . . . . . . . . В осеннем сквере палевый песок и ржавый лист на тишине воды… Все те же Патриаршие пруды, шестиэтажный дом наискосок, и снова дети роются в песке… И, может быть, мы рядом на скамью с тобой садимся. Я не узнаю ни добрых глаз, ни жилки на виске. Да и тебе, конечно, невдомек, что это я заплакала над ним, над одиноким мальчиком твоим, когда он уходил. Что одинок тогда он не был… Что твоя тоска мне больше, чем кому-нибудь, близка…
Мама и убитый немцами вечер
Владимир Владимирович Маяковский
По черным улицам белые матери судорожно простерлись, как по гробу глазет. Вплакались в орущих о побитом неприятеле: «Ах, закройте, закройте глаза газет!» Письмо. Мама, громче! Дым. Дым. Дым еще! Что вы мямлите, мама, мне? Видите — весь воздух вымощен громыхающим под ядрами камнем! Ма - а - а - ма! Сейчас притащили израненный вечер. Крепился долго, кургузый, шершавый, и вдруг, — надломивши тучные плечи, расплакался, бедный, на шее Варшавы. Звезды в платочках из синего ситца визжали: Убит, дорогой, дорогой мой! И глаз новолуния страшно косится на мертвый кулак с зажатой обоймой Сбежались смотреть литовские села, как, поцелуем в обрубок вкована, слезя золотые глаза костелов, пальцы улиц ломала Ковна. А вечер кричит, безногий, безрукий: **«Неправда, я еще могу-с — хе! — выбряцав шпоры в горящей мазурке, выкрутить русый ус!»** Звонок. Что вы, мама? Белая, белая, как на гробе глазет. «Оставьте! О нем это, об убитом, телеграмма. Ах, закройте, закройте глаза газет!»
Мама
Ярослав Смеляков
Добра моя мать. Добра, сердечна. Приди к ней — увенчанный и увечный — делиться удачей, печаль скрывать — чайник согреет, обед поставит, выслушает, ночевать оставит: сама — на сундук, а гостям — кровать.Старенькая. Ведь видала виды, знала обманы, хулу, обиды. Но не пошло ей ученье впрок. Окна погасли. Фонарь погашен. Только до позднего в комнате нашей теплится радостный огонек.Это она над письмом склонилась. Не позабыла, не поленилась — пишет ответы во все края: кого — пожалеет, кого — поздравит, кого — подбодрит, а кого — поправит. Совесть людская. Мама моя.Долго сидит она над тетрадкой, отодвигая седую прядку (дельная — рано ей на покой), глаз утомленных не закрывая, ближних и дальних обогревая своею лучистою добротой.Всех бы приветила, всех сдружила, всех бы знакомых переженила. Всех бы людей за столом собрать, а самой оказаться — как будто!- лишней, сесть в уголок и оттуда неслышно за шумным праздником наблюдать.Мне бы с тобою все время ладить, все бы морщины твои разгладить. Может, затем и стихи пишу, что, сознавая мужскую силу, так, как у сердца меня носила, в сердце своем я тебя ношу.
Мать
Юлия Друнина
Волосы, зачёсанные гладко, Да глаза с неяркой синевой. Сделала война тебя солдаткой, А потом солдатскою вдовой. В тридцать лет оставшись одинокой, Ты любить другого не смогла. Оттого, наверное, до срока Красотою женской отцвела. Для кого глазам искриться синим? Кто румянец на щеках зажжёт? … В день рожденья у студента-сына Расшумелся молодой народ. Нет, не ты — девчонка с сыном рядом, От него ей глаз не оторвать. И случайно встретясь с нею взглядом, Расцвела, помолодела мать.
Другие стихи этого автора
Всего: 35От героев былых времен не осталось порой имен
Евгений Агранович
От героев былых времен не осталось порой имен, — Те, кто приняли смертный бой, стали просто землей и травой. Только грозная доблесть их поселилась в сердцах живых. Этот вечный огонь, нам завещаный одним, мы в груди храним. Погляди на моих бойцов, целый свет помнит их в лицо, Вот застыл батальон в строю, снова старых друзей узнаю. Хоть им нет двадцати пяти — трудный путь им пришлось пройти. Это те, кто в штыки поднимался, как один, те, кто брал Берлин. Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой. И глаза молодых солдат с фотографий увядших глядят. Этот взгляд, словно Высший Суд для ребят, что сейчас растут. И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть.
Тополиный пух
Евгений Агранович
Был урожайный год на тополиный пух – Сугробы у ворот и тучи белых мух. И ёлочка плыла, как фея на балу, Пушинку наколов на каждую иглу.И пенился прибой у самого крыльца, И метил сединой беспечного юнца. А девочка его – принцесса белых стай В накидке меховой, как царский горностай.Пророчествовал пух, прикидываясь вдруг Для девочки – фатой, для мальчика пургой. От сплетен и невзгод укутывало двух… Был урожайный год на тополиный пух. В метельный час ночной ты шёл на дальний свет, А кто-то за тобой настойчиво вослед. И тополиный пух, Обманывая слух, Похрустывал снежком Под чьим-то башмаком… Счастливый, молодой внезапно умер друг. Был урожайный год на тополиный пух.
Весна тиха была сначала
Евгений Агранович
Весна тиха была сначала, И не проснулась ты, когда В окошко пальцем постучалась Весенняя вода.Но как орлёнок разбивая Непрочную скорлупку льда, Забила крыльями живая Весенняя вода.И вот, глядишь, под небом синим Широк лежит разлив речной, По грудь берёзам и осинам, Калине – с головой.Не думай, что любовь слабее, Что ей раскрыться не дано, Когда смущаясь и робея Она стучит в окно.
Мельница-метелица
Евгений Агранович
Высоко над крышами, на морозе голом Мельница-метелица жернова крутит, Засыпает улицы ледяным помолом. Засыпает милая на моей груди.Весь я сжат отчаянно тонкими руками, Будто отнимает кто и нельзя отдать. А уста припухшие шепотом ругают И велят покинуть тёплую кровать: «Встань, лентяй бессовестный, и закрой заслонку. Уголь прогорел давно, ведь упустим печь! Слышишь, в окна стужа бьёт, словно в бубен звонкий? Нам тепло в такой мороз надо поберечь…» Я же ей доказывал: это не опасно, И пока мы рядышком – не замёрзнем мы… Я ещё не знал тогда, что теплом запасся На четыре лютых фронтовых зимы. Отболели многие горшие потери, Только эта – всё ещё ранка, а не шрам. И в Зарядье новое захожу теперь я, Там ищу домишко твой я по вечерам. Словно храм гостиница, гордая «Россия», Мелочь деревянную сдула и смела. И не помнят граждане, кого не спроси я, Где такая улица, где ты тут жила. А церквушка старая чудом уцелела – Есть с кем перемолвиться, помянуть добром. Знать, она окрашена снегом, а не мелом, Прислонись – и вот он тут, ветхий старый дом. Аж до крыш засыпана ледяной мукою Рубленая, тёсаная старая Москва… До рассвета мутного колотясь и воя, Мельница-метелица вертит жернова.
Бард
Евгений Агранович
Город прописки Я вижу в окне. Рядом я, близко И всё-таки вне. Кто же обижен, Любезный сосед: Я тебя вижу, А ты меня – нет. Судороги, спазмы Трясут молодёжь. Я тебя спас бы, А ты не даёшь. Топот по крыше И камни вослед… Я тебя слышу, А ты меня – нет. Грозные кары И брызги свинца Против гитары И шутки певца. Каша из башен, Ракет и анкет. Я тебе страшен, а ты мне – нет.
Пыль, пыль
Евгений Агранович
*Первые три строфы — по стихам Р. Киплинга в переводе Я. Ишкевича-Яцаны, остальные сочинены Е. Аграновичем на фронте в годы войны.* День, ночь, день, ночь, Мы идем по Африке, День, ночь, день, ночь, Всё по той же Африке. Только пыль, пыль, пыль От шагающих сапог. Отпуска нет на войне. Ты, ты, ты, ты — Пробуй думать о другом. Чуть сон взял верх — Задние тебя сомнут. Пыль, пыль, пыль От шагающих сапог. Отпуска нет на войне. Я шел сквозь ад Шесть недель, и я клянусь: Там нет ни тьмы, Ни жаровен, ни чертей — Только пыль, пыль, пыль От шагающих сапог. Отпуска нет на войне. Весь май приказ: Шире шаг и с марша в бой, Но дразнит нас Близкий дым передовой. Пыль, пыль, пыль От шагающих сапог. Отдыха нет на войне. Года пройдут, Вспомнит тот, кто уцелел, Не смертный бой, Не бомбежку, не обстрел, А пыль, пыль, пыль От шагающих сапог, И отдыха нет на войне.
Первый в атаке
Евгений Агранович
Если б каждая мина и каждый снаряд, Что сегодня с рассвета над нами висят, Оставляли бы след за собой, — То сплелись бы следы эти в плотный навес, Даже вовсе тогда не видать бы небес. Вот бой!Автоматом треща, встал ефрейтор мой, Пули первые – в бруствер, потом – над землёй, — Через миг все встаём, пора. Уши громом забило и нам и им. Не слыхать. Наплевать – для себя кричим: «Ура!»Брось гранату в траншею и прыгай в разрыв, Оглушённого немца собой накрыв, А теперь уж – победа моя… Кто заметил, что первым ефрейтор встал? Тут же следом вскочил я под тот же шквал, — Почему же он, а не я?Завтра вместе к полковнику нас позовут, Ордена одинаковые дадут, Будет равный почёт двоим. А ведь он вставал, когда я лежал. Когда я вставал, он уже бежал. Он – в траншею, а я – за ним.Даже доброе дело непросто начать, А на парне, должно быть, такая печать… Свой табак я ему отдаю. Паренька сохранить, уберечь мы должны. Как он будет нам нужен и после войны – Тот, кто первым встаёт в бою!
Зарубите на носу
Евгений Агранович
Зарубите на носу, Не дразните волка. Кто мне встретится в лесу, Проживёт недолго. Тут в лесу любой герой Предо мною – птаха. Щёлкнут зубы – даже свой Хвост дрожит от страха.
Старуха
Евгений Агранович
Земля от разрывов стонала, Слетала листва от волны, И шёл как ни в чём не бывало Пятнадцатый месяц войны. Старуха – былинка сухая, Мой взвод уложив на полу, Всю ночь бормоча и вздыхая, Скрипела, как нож по стеклу. Предвидя этап наступлений И Гитлера близкий провал, Её стратегический гений Прогнозы с печи подавал. Часа через три наша рота В дальнейший отправится путь. Кончайте вы политработу, Позвольте, мамаша, уснуть. А утром старуха – ну сила! – Схватила за полу: постой! И трижды перекрестила Морщинистой тёмной рукой. А я никогда не молился, Не слушал звона церквей, И сроду я не крестился. Да я вообще еврей. Но что-то мне грудь стеснило, Я даже вздохнуть не мог, Когда – «Мой сыночек милый, Гони их, спаси тебя Бог!» И растеряв слова я С покорной стоял головой, Пока меня Русь вековая Благословляла на бой. Да пусть же пулею вражей Я сбит буду трижды с ног – Фашистам не дам я даже Взглянуть на её порог.
Моему поколению
Евгений Агранович
К неоткрытому полюсу мы не протопчем тропинки, Не проложим тоннелей по океанскому дну, Не подарим потомкам Шекспира, Родена и Глинки, Не излечим проказы, не вылетим на Луну. Мы готовились к этому, шли в настоящие люди, Мы учились поспешно, в ночи не смыкая глаз… Мы мечтали об этом, но знали прекрасно – не будет: Не такую работу век приготовил для нас. Может, Ньютон наш был всех физиков мира зубастей, Да над ним ведь не яблоки, вражие мины висят. Может быть, наш Рембрандт лежит на столе в медсанбате, Ампутацию правой без стона перенося. Может, Костя Ракитин из всех симфонистов планеты Был бы самым могучим, осколок его бы не тронь. А Кульчицкий и Коган – были такие поэты! – Одиссею бы создали, если б не беглый огонь. Нас война от всего отделила горящим заслоном, И в кольце этих лет такая горит молодежь! Но не думай, мой сверстник, не так уж не повезло нам: В эти черные рамки не втиснешь нас и не запрешь. Человечество будет божиться моим поколеньем, Потому, что мы сделали то, что мы были должны. Перед памятью нашей будет вставать на колени Исцелитель проказы и покоритель Луны.
Как сказать о тебе
Евгений Агранович
Как сказать о тебе? Это плечи ссутулила дрожь, Будто ищешь, клянёшься, зовёшь – отвечают: не верю. Или в стылую ночь, когда еле пригревшись, заснёшь, — Кто-то вышел бесшумно и бросил открытыми двери.О тебе промолчу, потому что не знаю, снесу ль? Я в беде новичок, так нелепо, пожалуй, и не жил… Избалован на фронте я промахом вражеских пуль, Мимолётностью мин, и окопным уютом изнежен.Под стеклянный колпак обнажённых высоких небес Приняла меня жизнь и поила дождём до отвала, Согревала пожаром, как в мех меня кутала в лес, И взрывною волной с меня бережно пыль обдувала…
Киты
Евгений Агранович
Киты – неразговорчивые звери, Понятно: при солидности такой. Не принято у них ни в коей мере Надоедать соседям болтовнёй.И только в случае последнем, крайнем, Когда он тяжко болен или ранен, Не в силах всплыть, чтоб воздуху глотнуть, — Кит может кинуть в голубую муть Трёхсложный клич. Нетрудно догадаться, Что это значит: выручайте, братцы!И тут к нему сквозь толщи голубые Летят со свистом на призыв беды Не то чтобы друзья или родные – Чужие, посторонние киты.И тушами литыми подпирая, Несчастного выносят на волну… «Ух, братцы, воздух! Думал, помираю. Ну всё, хорош, теперь не утону».Бионика – наука есть такая, Проникшая в глубокие места, — Язык зверей прекрасно понимая, На плёнку записала крик кита.Гуляет китобоец над волнами. К магнитофону подошёл матрос, И вот под киль прикрученный динамик Пускает в океан китовый SOS.За много миль тревожный крик услышав, Бросает кит кормёжку и детишек, Чтоб вынести собрата на горбу. Торпедою летит… Успел, удача! Ещё кричит, еще не поздно, значит… И в аккурат выходит под гарпун.Мудрец-бионик, было ли с тобою, Чтоб друга на спине ты нёс из боя, От тяжести и жалости дрожа? Была ли на твоём веку минута, Когда бы ты на выручку кому-то, Захлёбываясь воздухом, бежал?Тут все друг друга жрут, я понимаю. Я не с луны, я сам бифштексы жру. Я удочку у вас не отнимаю, Но вот наживка мне не по нутру.По-всякому на этом свете ловят: Щук – на блесну, а птичек – на пшено. Мышей – на сало, а людей – на слове. На доброте ловить – запрещено.Плывите, корабли, дорогой новой За пищей, по которой стонет мир, — За грузом солидарности китовой, Она нужней нам, чем китовый жир.