Зимнее
Две пары горных финских лыж, и ложе из еловых веток, и ты у ног моих сидишь, — среди снегов затихший ветер. Мой смелый ветер, облик твой весь в бликах северных сияний, высокогорный наш покой — предвестник будущих скитаний. Мы здесь, как пара снегирей, сбежавших из дому мальчишек. За гулом пламени в костре дождливый шепот снега слышен. Мы… — Что ты, что ты говоришь? — Ты говоришь, на угля дуя: — Какие ветры, снегири? Мы два озябших поцелуя.
Похожие по настроению
Зима
Андрей Белый
[I]М. А. Волошину[/I] Снега синей, снега туманней; Вновь освеженной дышим мы. Люблю деревню, вечер ранний И грусть серебряной зимы. Лицо изрежет ветер резкий, Прохлещет хладом в глубь аллей; Ломает хрупкие подвески Ледяных, звонких хрусталей. Навеяв синий, синий иней В стеклянный ток остывших вод, На снежной, бархатной пустыне Воздушный водит хоровод. В темнеющее поле прыснет Вечерний, первый огонек; И над деревнею повиснет В багровом западе дымок; Багровый холод небосклона; Багровый отблеск на реке… Лениво каркнула ворона; Бубенчик звякнул вдалеке. Когда же в космах белых тонет В поля закинутая ель, Сребро метет, и рвет, и гонит Над садом дикая метель, Пусть грудой золотых каменьев Вскипит железный мой камин: Средь пламенистых, легких звеньев Трескучий прядает рубин. Вновь упиваюсь, беспечальный, Я деревенской тишиной; В моей руке бокал хрустальный Играет пеной кружевной. Вдали от зависти и злобы Мне жизнь окончить суждено. Одни суровые сугробы Глядят, как призраки, в окно. Пусть за стеною, в дымке блеклой, Сухой, сухой, сухой мороз,— Слетит веселый рой на стекла Алмазных, блещущих стрекоз.
Моя любовь взошла в декабрьский вечер
Илья Эренбург
Моя любовь взошла в декабрьский вечер, Когда из уст исходит легкий пар, Когда зима сухим морозом лечит Туманной осени угар. Ее тогда не пеленали страсти. Ясна и холодна, Из тесных и убогих яслей Уйти не жаждала она. На заре даже древний разум Постиг ее ореол. Он принес ей золото черного мага И до вечера прочь отошел. Отходя, он шептал кому-то: «Снег и звезды — это чудо, чудо или шутка?..»
Тихо лежу в постели
Клара Арсенева
Стает снежок возле пня, Мокнет крыло у меня, Нос под водицу сую, Горькую клюкву клюю.Каплет с тяжелых ветвей, Ветер острее и злей. Больше болотца, луна Рано и низко видна.Взвоет лиса на нее — Вот оно все бытие. Крыльями снег всковырну И над водицей усну.Птичьему слуху легко, Выстрел узнать далеко, Птичьему глазу темно — Мох подо мной, или дно.
Лунная тихая ночь
Константин Фофанов
Лунная тихая ночь, — Воздух, исполненный лени… На серебристом снегу Темные, резкие тени… Сердце бы грезить не прочь, — Только печальна душа… Только мечтать не могу, — Холодом в холод дыша! В сердце весна отцвела: Там, как в пустыне, безгласно; Прошлое счастье — луной Смотрит мертво и неясно… В блестках морозная мгла, В звездах холодная высь… Что ж ты, любовь, не со мной? Где ж ты, весна, отзовись?!
Тихо горели свечи
Николай Олейников
Тихо горели свечи. Вышла ты в зимний сад. В белые голые плечи Снег и крупа летят.
Зимняя любовь
Роберт Иванович Рождественский
Слишком холодно на дворе, Зря любовь пришла в декабре. У любви зимой — короткий век. Тихо падает на землю снег. Снег — на улицах, снег — в лесах И в словах твоих. И в глазах. У любви зимой — короткий век. Тихо падает на землю снег. Вот прощаешься ты со мной, Слышу голос я ледяной. У любви зимой — короткий век. Тихо падает на землю снег. Клятвы зимние холодны, Долго буду я ждать весны… У любви зимой — короткий век. Тихо падает на землю снег.
Зимнее утро
Тимофей Белозеров
Ночью выпал на деревья Иней в палец толщиной. Стала сказочной деревня И такой родной, родной! Тишина в ограду льётся, Всё молчит, молчу и я; Только слышно, как в колодце Бултыхается Бадья…
За окном гудит метелица
Владислав Ходасевич
За окном гудит метелица, Снег взметает на крыльцо. Я играю — от бездельица — В обручальное кольцо. Старый кот, по стульям лазая, Выгнул спину и молчит. За стеной метель безглазая Льдяным посохом стучит. Ночи зимние! Кликуши вы, В очи вам боюсь взглянуть: Медвежонок, сын мой плюшевый, Свесил голову на грудь.
Вести
Вячеслав Иванов
Ветерок дохнёт со взморья, Из загорья; Птица райская окликнет Вертоград мой вестью звонкой И душа, как стебель тонкий Под росинкой скатной, никнет… Никнет, с тихою хвалою, К аналою Той могилы, середь луга… Луг — что ладан. Из светлицы Милой матери-черницы Улыбается подруга. Сердце знает все приметы; Все приветы Угадает — днесь и вечно; Внемлет ласкам колыбельным И с биеньем запредельным Долу бьется в лад беспечно. Как с тобой мы неразлучны; Как созвучны Эти сны на чуткой лире С той свирелью за горами; Как меняемся дарами,— Не поверят в пленном мире! Не расскажешь песнью струнной: Облак лунный Как просвечен тайной нежной? Как незримое светило Алым сном озолотило Горной розы венчик снежный?
Под Москвой
Ярослав Смеляков
Не на пляже и не на «зиме», не у входа в концертный зал,– я глазами тебя своими в тесной кухоньке увидал. От работы и керосина закраснелось твое лицо. Ты стирала с утра для сына обиходное бельецо.А за маленьким за оконцем, белым блеском сводя с ума, стыла, полная слез и солнца, раннеутренняя зима.И как будто твоя сестричка, за полянками, за леском быстро двигалась электричка в упоении трудовом.Ты возникла в моей вселенной, в удивленных глазах моих из светящейся мыльной пены да из пятнышек золотых.Обнаженные эти руки, увлажнившиеся водой, стали близкими мне до муки и смущенности молодой.Если б был я в тот день смелее, не раздумывал, не гадал — обнял сразу бы эту шею, эти пальцы б поцеловал.Но ушел я тогда смущенно, только где–то в глуби светясь. Как мы долго вас ищем, жены, как мы быстро теряем вас.А на улице, в самом деле, от крылечка наискосок снеговые стояли ели, подмосковный скрипел снежок.И хранили в тиши березы льдинки светлые на ветвях, как скупые мужские слезы, не утертые второпях.
Другие стихи этого автора
Всего: 83Унижение красоты
Римма Дышаленкова
Когда не удивляет красота живительно зеленого листа, когда тебя уже не потрясает река, что никогда не иссякает. И завязь, и налитый соком плод, и женщина, что сына принесет! Когда и сын — не сын, когда и брат — не брат, когда и дом — не дом, когда отец не свят, не милосердны дочка и сестра, жена не слышит твоего ребра… Когда случится униженье красоты, от ран и боли кем спасешься ты? Не даст лекарства одичалый лист, вода не напоит, не исцелит, отравлен нелюбовью, горький плод болезнь и разрушенье принесет. Унижен сын — ему отец не свят, унижен брат — уже не брат, а враг, и женщина, унижена в любви, возненавидит все пути твои… Тогда и рухнут связи и мосты. Да не случится униженье красоты.
Вдохновение
Римма Дышаленкова
Бегите от любви в работу, крушите монолиты скал, а в них — бетонно и бесплотно — ваш и возникнет идеал. Бросайте яростные краски, бросайте прямо в белый свет! И в них стремительно-прекрасный взойдет возлюбленной портрет. И встанет ночью в изголовье… Но лишь коснетесь вы его, он обернется горьким словом стихотворенья одного… И как ни странно откровение, я знаю, что ни говори: во всех стихиях вдохновение — преодоление любви.
И молнии били
Римма Дышаленкова
И молнии били, но мы приближались друг к другу. И лезвия их прижигали траву на тропе. Но мы одолели с тобой вековую разлуку, пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе. Послушные мы, не желаем стихии перечить. Минует огонь эту пядь беззащитной земли. Какие-то люди сердито идут нам навстречу, и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли. Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться, вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.
Уехал
Римма Дышаленкова
Уехал. Заштопать на сердце прореху, из страха, с размаха, судьбе на потеху, изведать далекое в далях скитание, изладить разлады, сыскать сострадание. Уехал! Вот умница, вот полководец: дожди иссушил, снегопады развеял. Теперь при такой чужестранной погоде дождаться тебя будет много труднее. А я поджидаю на облачке белом. Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: — Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал, мятущийся и без вины виноватый?
Внезапная мудрость
Римма Дышаленкова
Невежды упорны. Беспечны глупцы. Буяны лелеют свою безрассудность. Но в горе, как в буре, все люди — пловцы, и всех настигает внезапная мудрость.
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
Обсидиан
Римма Дышаленкова
На синем краю травостойной, душистой планеты и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер, и розы цветут, и кипит молодой виноград, и персики зреют, и груши усладой пьянят. Мы двое на море под парусом встречи-разлуки. И волны морские теплы, как любимые руки, и камни приморские влажно и нежно блестят, и губы то руки целуют, то пьют виноград. Но море уходит, и в камне возникли узоры, и в камень свернулось пространство беспечного моря: и море и суша, и роза и груша — теперь талисман, мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?
Роза
Римма Дышаленкова
— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…
Морские камешки
Римма Дышаленкова
Желтый, красный, снежно-вьюжный, круглый, плоский и овальный, перламутрово-жемчужный и орехово-миндальный… Что им моря бури-ветры? Знают камешки порядок: просто надобно при этом повернуться с боку на бок. Под палящим белым солнцем камню лучше не вертеться, надо преданно и ровно в очи солнышку глядеться. Не летать подобно птице, не мечтать подобно богу, если речка с гор примчится, уступить реке дорогу… Все познали, все видали, аккуратные такие. Разве молния ударит в эти камешки морские?
Окарина
Римма Дышаленкова
Все море полно совершенства и блеска, тревоги, любви, и я не таю удивленные, детские чувства свои. Малы, незначительны, необязательны, мы, может быть, с привкусом лжи, но лики людские, как волны морские, подвижны, свежи. Художник дельфинов из пепельной глины у моря лепил. И звук окарины из белых дельфинов над морем поплыл. Но звук окарины и белых дельфинов художник раздал по рублю. А губы художника в пепельной глине шептали: «Я море люблю. Я море люблю, переливы марины и профиль скалы Карадаг, но вот сотворяю из глины дельфинов, у нас, у людей, это так… В свиданиях с морем искать воскресений, молить о любви, о тех, кто вдали и вдали совершенен, но только — вдали».
Пески и храмы
Римма Дышаленкова
И люди будут, как песок. ПреданиеВ пустынях стоят маяки: священные, вечные храмы. Их кто-то поставил упрямый, там чистые бьют родники.Пустыня прекрасна, как смерть, прекрасен песок-разрушитель: заносит иную обитель, и вот уж обители нет!Но в храме — духовная сила, она все живое сплотила для жизни вокруг родника: оплот в этой бездне песка.Они равносильны пока: строитель и разрушитель, песок и живая обитель… но в мире все больше песка.
Святыня подвига
Римма Дышаленкова
Прошли пилоты — русский и узбек, звездой Чулпан сверкнула стюардесса. Висит в салоне девичий портрет, весенний, будто ветер поднебесный. Наш самолет летит в Кашкадарью, рабочий рейс на юг Узбекистана. — Что за портрет,- соседу говорю,- портреты в самолете — это странно! Сосед мой виноград перебирал, был удручен своим солидным весом. Тогда в салоне голос прозвучал, высокий голос юной стюардессы: «Товарищи, в этом самолете совершила свой подвиг стюардесса Надя Курченко. Во время полета по маршруту Сухуми — Батуми она преградила бандитам путь в кабину к пилотам. Надежда Курченко посмертно награждена орденом Красного Знамени. В салоне самолета — ее портрет. Эта реликвия является залогом безопасности нашего полета». Притихли дети, мой сосед забыл про сетку с виноградом, все пассажиры на портрет подняли трепетные взгляды. В салоне встала тишина. Одни моторы воздух режут. Нам улыбается она с портрета — Курченко Надежда. Летящая средь летных трасс неведомой бессмертной силой святыня подвига всех нас в который раз объединила. — Будь счастлива, звезда Чулпан, — мы повторяли после рейса. — Теперь наш рейс в Афганистан, — в ответ сказала стюардесса.