Уральские ведьмы
ТриптихНикогда, никогда не печалилось сердце мое. Никогда, никогда нездоровье меня не пугало. Ни богатство, ни бедность не смущали мое житие, увлекали меня Изумрудные залы Урала. Он сверкает во мне, бриллиантовый отблеск пещер, ледяная вода обернулась голодною щукой, над косматой моей головою невидимый зверь поднимает в молитве когтистые руки. Змеи, клевер и мед вслед за мною ползли в города, Легкомыслие птичье меня в города увлекало. Но пещеры завода в огне, и они никогда не заменят собой Изумрудные залы Урала. Есть астральная правда в лягушке, отвага живет в комаре. В городах только страх, жалкий страх приживалок: не летаю на Брокен, не ведьма на Лысой Горе… Ухожу в монастырь, в Изумрудные залы Урала. Небо властвует ночью. Рабочий уснул Златоуст. Дух его златокрылый отворяет сокрытые очи. Вдохновенное имя касается ласковых уст: Златоуст, Златоуст — мой любовный источник. Ровно в полночь пещера откроется в Голой Горе. Будто искры туда пролетают свободные души. Не проспи двадцать первую ночь в сентябре, положи аметист перед сном под подушку. В сентябре, в сентябре всех влюбленных скликает Гора. Тайных духов Земли поднимает планета Венера. И Учитель Любви — Златоуст — говорит до утра о любовных, сакральных и даже телесных пещерах. Мы бывали, бывали в пещере на Голой Горе. Ах, как весело там заплетаются искры! И стыдливое слово является все в серебре, и бесстыдно ликуют дневные, нескромные мысли. Все-все-все, кто не смел целый год о любви говорить: сталевары, шахтеры, и даже,- О, Боже! — парторги, превращаются в искры, и вот начинают искрить, наливаться любовью с каким-то прощальным восторгом. Что ж, ведь скоро зима! Тяжело без любви зимовать. Ты пометь календарь, и в осеннюю пору позвони и скажи: — Ночь! Пора вылетать! Златоусты, летимте на Голую Гору, на Голую Гору! Люди любят поэтов, пророчества горький бальзам. Людям дорог политик,- лукавого мира создатель, Но дороже всего нашим бренным, усталым сердцам Врачеватель! Да-да, нашей боли глухой — Врачеватель. Боль. Мы с детства, невинного детства боимся ее. Нас бичуют изломы, простуды, ожоги. Кто дитя исцелит? Где тибетское взять мумие? Ах, не смерть нам страшна, нам страшны болевые пороги. И опять я зову вас в природные календари. Вспомни речь мудрецов, что давно отзвучала: за целительной силой — к вершинам глубокой горы, в Изумрудные залы Урала. Златоуст открывал мне пещеры любви, врачевания силу поведала Сатка. Надо духом парить, надо верить в полеты свои. Только в майскую ночь отворяет пещеры Зюраткуль. Здесь мы с детства узнали всесилие тихой травы: заклинанье цветка, волхование шмеля, нас крапива учила здоровью, шиповник — любви, нас купали купели сентября и апреля. Это с детства я знаю: властительный облик камней. Самоцвет наделен силой древнего света. Допотопная тяга его бесконечных лучей подключает нас к вечности или к маршруту планеты… Только в Сатке целебен поток родниковой воды. Он ликует младенцем в хрустальных и яшмовых чашах. Коль вода рассмеется — тебя защитят от беды, потому что в ней Солнце — живое могущество наше. Есть астральная сила деревьев и сила зверей. Надо жить этой силой уже с колыбели. Города, города, вы лишили нас тайных дверей в Изумрудные залы сентябрей и апрелей… Но все же я — ведьма. Зачем эту правду скрывать? Ты в апрельскую ночь позвони мне украдкой: — Любимая! Ночь. Нам пора вылетать в родниковую Сатку, заповедный Зюраткуль. Вверх летит к полнолунию лебедь Луна. Вниз, в пещеры Земли,- голоса водопадов. И душа молодая, как воздух и воды, вольна Быть летучей сильфидой, плакучей дриадой, плавучей наядой.
Похожие по настроению
Осень
Александр Востоков
Гонимы сильным ветром, мчатся От моря грозны облака, И башни Петрограда тмятся, И поднялась река. А я, в спокойной лежа сени, Забвеньем сладостным объят, Вихрь свищущ слышу, дождь осенний, Биющий в окна град. О как влияние погоды Над нами действует, мой друг! Когда туманен лик природы, Мой унывает дух. Но буря паки отвлекает Меня теперь от грустных дум; К великим сценам возбуждает, Свой усугубив шум. Не зрю ль в восторге: Зевс дождливый, Во влагу небо претворя, С власов и мышц водоточивых Шумящи льет моря? Меж тем к Олимпу руки вздела От наводняемых холмов Столповенчанная Цибела, Почтенна мать богов. В глубоком сокрушенье зрится, В слезах и в трепете она; Ее священна колесница В водах погружена: Впряженны в ону львы ретивы Студеный терпят дождь и град; Глаза их блещут, всторглись гривы, Хвосты в бока разят. Но дождь шумит, и ветры дуют Из сильнодышащих устен; Стихии борются, бунтуют, О ужас! — о Дойен! Изящного жрецы священны, Художник, музыкант, поэт! О, будьте мной благословенны! В вас дух богов живет. Стократно в жизни сей печальной Благодарить мы вас должны; Вы мир физический, моральной Перерождать сильны. Мой друг! да будет и пред нами Раскрыта книга естества: Прочтем душевными очами В ней мысли Божества. Прочтем, и будем исполняться Святым ученьем книги той, Дабы не мог поколебаться Наш дух напастью злой. Как бурных волн удар приемлет Невы гранитный, твердый брег (Их шум смятенный слух мой внемлет, Обратный зрю их бег), — Так праведник, гонимый роком, В терпенье облачен стоит; Средь бурь, в волнении жестоком, Он тверд, как сей гранит. Смотри, Теон, как все горюет! Все чувствует зимы приход; Зефир цветков уж не целует, И вихрь сшиб с древа плод. Смотри, как ветви обнаженны Гнет ветер на древах, Теон! Не слышится ль во пне стесненный Гамадриадин стон?.. Лишь, кровля вранов, зеленеет Уединенна сосна там; Все блекнет, рушится, мертвеет Готовым пасть снегам. О, сетуйте леса, стенайте; Морозами дохнет зима! Из устьев реки утекайте: Вас льдом скует она! Но трон ее растает снова Как придет милая весна; Совлекшись снежного покрова, Воспрянет все от сна. И обновится вид природы И в рощах птички запоют. В брегах веселых Невски воды, Сверкая, потекут. Тогда с тобой, Теон любезный, Пойдем мы на поле гулять! Оставим скучный город, тесный, Чтоб свежестью дышать. Тогда примите, о Дриады, Под тень древес поэтов вы — Воспеть весну среди прохлады, На берегах Невы!
Купальские игрища
Алексей Толстой
Дни купальные – Венчальные: Бог сочетается с красной девицей – Зарей Заряницей. Оком пламенным в землю глядит! И земля замирает, Цветы вырастают, Деревья кудрявые, Травы. Оком пламенным в реки глядит! И невмочь разгоревшимся водам, Текут они медом, Желтым и старым, По бродам И ярам. Оком пламенным в сердце глядит. Бог Купало, Любый, травник, лих… Сердце – ало, Загорается… Явись, воплотись, Жених!.. Чудо совершается – Купало в Козла воплощается… В речке воды – желтый мед, Пьяный мед, Белый к нам Козел идет, К нам девицы, Заряницы, Поутру жених – Козел идет, Круторогий нам Дары несет. У него венец Золотых колец. С нами Купало великий, С нами Козел наш, девицы! Скиньте, сорвите паневы! Где ты, невеста любовная? Где ты, Заря Заряница? Ищет невесту Купало, Круторогий, кудрявый… Очами глядит, – где ты, Заря Заряница? Вот она кружится, – девица, девица, Кружится, кружится, девица, девица. Ты ль жениха не ждала, В небе зарею цвела, Ты ли вино не пила, Пояс тугой сорвала… Красная девица Заря Заряница! Нашел Козел невесту, Выбрал девицу любовнее всех. Возьми ее, возьми ее, Веди ее на реку, В меду купать, в меду ласкать, Купало! Купало! Люби ее, люби ее, Веди ее по хмелю; Неделю пить, допьяна пить, Купало! Купало! Целуй ее, целуй ее, До крови невесту! Твоя любовь – на теле кровь! Купало! Купало!
Красная весна
Аполлон Коринфский
1То не белая купавица Расцвела над синью вод — С Красной Горки раскрасавица Ярью-зеленью идет.Пава павой, поступь ходкая, На ланитах — маков цвет, На устах — улыбка кроткая, Светел-радошен привет.Красота голубоокая, — Глубже моря ясный взгляд, Шея — кипень, грудь высокая, Руса косынька — до пят.Летник — празелень, оборчатый — Облегает стройный стан; Голубой под ним, узорчатый Аксамитный сарафан…За повязку, зернью шитую, Переброшена фата: Ото взоров неукрытою Расцветает красота…Ни запястий, ни мониста нет, Ожерелий и колец; И без них-то взглянешь — выстынет Сердце, выгорит вконец!Следом всюду за девицею — Ступит красная едва — Первоцветом, медуницею Запестреет мурава.Где прошла краса — делянками Цвет-подснежник зажелтел; Стелет лес пред ней полянками Ландыш, руту, чистотел…В темном лесе, на леваде ли, По садам ли — соловьи Для нее одной наладили Песни первые свои…Чу, гремят: «Иди, желанная! Будь приветлива-ясна! Здравствуй, гостья богоданная! Здравствуй, Красная Весна!..» 2Знай спешит, идет без роздыху Раскрасавица вперед: От нее — волной по воздуху — Радость светлая плывет.Птичьи песни голосистые Переливами звенят, Травы-цветики душистые Льют медвяный аромат.Сыплет солнце дань богатую — Злато-серебро лучей — В землю, жизнью тороватую, — Ослепляет взор очей;Проникают в глубь подземную. Чудодейно-горячи, — Выгоняют подъяремную Силу вешнюю лучи.Выбивает сила волнами, Расплывается рекой, — Силу пригоршнями полными Черпай смелою рукой!Набирайся мочи на лето По весне, родимый край! Всюду силы столько налито, — Сила плещет через край!..То не заревом от пламени Утром пышет даль, горя, — В зеленеющие рамени Льются золота моря.Лес дремучий, степь раздольная, Хлебородные поля, — Дышит силой вся привольная Неоглядная земля…Что ни день — то ароматнее Духовитые цветы; Что ни пядь — всё необъятнее Чары вешней красоты…Всё звончей, звончей крылатая Песня в честь ее слышна: «Расцветай, красой богатая, — Царствуй, Красная Весна!..» 3В полном цвете раскрасавица, Заневестилась совсем, — Всем купавицам — купавица, Алый розан — розам всем!Закраснелся лес шиповником, В незабудках — все луга, Розовеет степь бобовником; В небе — радуга-дуга.Время к Троице… Далёко ли Праздник девичий — Семик! По низинам ли, высоко ли — Всюду зелен березник…Заплетать венки бы загодя Красным девушкам себе, — Уж гадать пора на заводи О негаданной судьбе!Ветлы — полны черным галочьем; Возле ветел, в тальнике, Ночью выкликом русалочьим Кто-то кличет на реке…Впрямь — русалки по-над водами Пляс заводят по ночам, Тешат сердце хороводами На соблазн людским очам.То они порой вечернею, Выплывая там и тут, Над водой, повитой чернию, Зелень кос своих плетут…Семь ночей — в Семик — положено Вспоминать былое им, — Так судьбою наворожено, А не знахарем мирским!Семь ночей им — в волю вольную Петь-играть у берегов, Жизнь посельскую-попольную Зазывать к себе с лугов…И по логу неоглядному Семь ночей их песнь слышна: «Уступай-ка лету страдному Царство, Красная Весна!»
Тарантелла
Иван Мятлев
Вот луна глядится в море, В небе вещая горит, Видит радость, видит горе И с душою говорит…Говорит душе беспечной: «Пой, любуйся, веселись! Дивен мир, но мир не вечный! Выше, выше понесись, Жизни слишком скоротечной Не вдавайся, не держись. Думам здесь не развернуться, Не успеешь оглянуться — Всё прекрасное пройдет! А на небе безопасно,— Небо чисто, небо ясно, В нем обширнее полет». Вот луна глядится в море, В небе вещая горит, Видит радость, видит горе И с душою говорит… «Посмотри: уж догорает Освещенье на пирах, Шум оркестров затихает, И одна, почти в слезах, Дева бедная вздыхает Об утраченных часах. Посмотри: завяли розы; Посмотри: лиются слезы… Где забав горячий след? А на небе всё прекрасно,— Небо чисто, небо ясно, Даже облачка в нем нет!» Вот луна глядится в море, В небе вещая горит, Видит радость, видит горе И с душою говорит… «Как цвела и как любила Эта юная чета; Восхищала, веселила Их любовь, их красота! Тут измена, здесь могила; Всё земное — суета. Как непрочно всё, что мило! Счастье многое сулило, Но сдержало ли обет? А на небе всё прекрасно,— Небо чисто, небо ясно, И обмана в небе нет». Вот луна глядится в море, В небе вещая горит, Видит радость, видит горе И с душою говорит… «Вот счастливца окружают Дети, други, как цветы Вкруг его благоухают… Но надолго ль? Видишь ты, Друг за другом отпадают, Точно с дерева листы,— И один, осиротелый, По дороге опустелой, Пригорюнясь, он идет. А на небе всё прекрасно,— Небо чисто, небо ясно, Там разлука не живет». Вот луна глядится в море, В небе вещая горит, Видит радость, видит горе И с душою говорит… «Увлекаешься ль мечтою Славы доблестных трудов? Видишь стаю за собою И зоилов, и врагов, Ты обрызган клеветою, Ты везде встречаешь ков; Твой восторг охладевает, Чувств святыню оскорбляет Света хохот, света лед. Но взнесись на небо ясно,— Там свободно, там прекрасно, И оно тебя поймет». Вот луна глядится в море, В небе вещая горит, Видит радость, видит горе И с душою говорит… Говорит душе унылой: «Мир роскошный опустел Для тебя, и легкокрылый Дух веселья отлетел,— Но крепись духовной силой, Нет, не в мире твой удел! Твой удел вот здесь, меж нами, Меж блестящими звездами Прежнее тебя всё ждет, Всё, что мило, что прекрасно, Небо чисто, небо ясно Для тебя здесь бережет.**
Утес
Кондратий Рылеев
Свидетель мук моих безгласный, Поросший мхом седым утес! Услышь еще мой голос страстный, Узри потоки горьких слез! . . . . . . . . . . . . . . . Давно ль с Емилией прелестной, Предавшись сладостным мечтам, С любовью пламенной, небесной Сидели здесь по вечерам? 10 Давно ль в приятных разговорах, При нежных, милых птичьих хорах, Забывши грозную напасть, Благословляли нашу часть? Давно ль окрестности безмолвны, Взирав на счастливу чету, Любви обетов наших полны, Благословляли красоту? . . . . . . . . . . . . . . . Давно ли ты, утес мой мшистый, 20 Цветами полн, благоухал? Давно ль ручей кристальный, чистый Внизу с приятностью журчал? Давно ль, давно ль? — и нет недели, Как я с Емилией своей На мягкой мураве твоей, Блаженства полные, сидели?.. Давно ли соловей над нами То трелил звонко, то щелкал, То перливался, то свистал, 30 И нас, сидящих меж кустами, Своей гармонией пленял? Давно ль я счастлив был?.. А ныне! Давно ль, утес, меня ты зрел, Как я блажен к тебе летел; А днесь иду к тебе в кручине! Иду к тебе в кручине злой, Иду сказать, что мой покой И счастье, коим наслаждался, Надежда, коею питался, — 40 Навек похищены судьбой!.. Похищены — и невозвратно — Блаженство юных, красных дней, Блаженство всей души моей! И я, утес, и невозвратно Иду на родину обратно! Иль нет, иль нет: я возвращуся И буду вновь блаженство пить, В объятья милой погружуся, Чтоб слезы радостны пролить!… 50 . . . . . . . . . . . . . . . Но рок велит, — утес зеленый, Навеки простимся скорей; И я, разлукою сраженный, Увяну в цвете юных дней!..
Водопад
Константин Аксаков
Спадает с высокой горы водопад, Сребристые струи кипят и гремят, И гул раздается по лесу далеко; Приветны студеные волны потока. Но, жаждой томяся в полдневны часы, О путник, страшись их коварной красы, Страшись отдохнуть под древесного тенью, Забыться, объятый роскошною сенью. Страшися испить очарованных вод: Струя их не хладом по жилам пройдет, Но огненной, бурно кипящей волной — И призрак восстанет из мглы пред тобой, И ты устремишься за призраком в путь, И люди безумцем тебя назовут.
Осенняя песня
Николай Степанович Гумилев
Осенней неги поцелуй Горел в лесах звездою алой, И песнь прозрачно-звонких струй Казалась тихой и усталой. С деревьев падал лист сухой, То бледно-желтый, то багряный, Печально плача над землей Среди росистого тумана. И солнце пышное вдали Мечтало снами изобилья И целовало лик земли В истоме сладкого бессилья. А вечерами в небесах Горели алые одежды И, обагренные, в слезах, Рыдали Голуби Надежды. Летя в безмирной красоте, Сердца к далекому манили И созидали в высоте, Венки воздушно-белых лилий. И осень та была полна Словами жгучего напева, Как плодоносная жена, Как прародительница Ева. *В лесу, где часто по кустам Резвились юные дриады,* Стоял безмолвно-строгий храм, Маня покоем колоннады. И белый мрамор говорил О царстве Вечного Молчанья И о полете гордых крыл, Неверно-тяжких, как рыданье. А над высоким алтарем В часы полуночных видений Сходились, тихие, вдвоем Две золотые девы-тени. В объятьях ночи голубой, Как розы радости мгновенны, Они шептались меж собой О тайнах Бога и вселенной. Но миг, и шепот замолкал, Как звуки тихого аккорда, И белый мрамор вновь сверкал Один, задумчиво и гордо. И иногда, когда с небес Слетит вечерняя прохлада, Покинув луг, цветы и лес, Шалила юная дриада. Входила тихо, вся дрожа, Залита сумраком багряным, Свой белый пальчик приложа К устам душистым и румяным. На пол, горячий от луча, Бросала пурпурную розу И убегала, хохоча, Любя свою земную грезу. Её влечет её стезя Лесного, радостного пенья, А в этом храме быть нельзя Детям греха и наслажденья. И долго роза на полу Горела пурпурным сияньем И наполняла полумглу Сребристо-горестным рыданьем. Когда же мир, восстав от сна, Сверкал улыбкою кристалла, Она, печальна и одна, В безмолвном храме умирала. *Когда ж вечерняя заря На темном небе угасает И на ступени алтаря Последний алый луч бросает,* Пред ним склоняется одна, Одна, желавшая напева Или печальная жена, Или обманутая дева. Кто знает мрак души людской, Ее восторги и печали? Они эмалью голубой От нас закрытые скрижали. Кто объяснит нам, почему У той жены всегда печальной Глаза являют полутьму, Хотя и кроют отблеск дальний? Зачем высокое чело Дрожит морщинами сомненья, И меж бровями залегло Веков тяжелое томленье? И улыбаются уста Зачем загадочно и зыбко? И страстно требует мечта, Чтоб этой не было улыбки? Зачем в ней столько тихих чар? Зачем в очах огонь пожара? Она для нас больной кошмар, Иль правда, горестней кошмара. Зачем, в отчаяньи мечты, Она склонилась на ступени? Что надо ей от высоты И от воздушно-белой тени? Не знаем! Мрак ночной глубок, Мечта — пожар, мгновенья — стоны; Когда ж забрезжится восток Лучами жизни обновленной? *Едва трепещет тишина, Смеясь эфирным синим волнам, Глядит печальная жена В молчаньи строгом и безмолвном. Небес далеких синева Твердит неясные упреки, В ее душе зажглись слова И манят огненные строки. Они звенят, они поют Так заклинательно и строго: «Душе измученной приют В чертогах Радостного Бога; «Но Дня Великого покров Не для твоих бессильных крылий, Ты вся пока во власти снов, Во власти тягостных усилий. «Ночная, темная пора Тебе дарит свою усладу, И в ней живет твоя сестра — Беспечно-юная дриада. «И ты еще так любишь смех Земного, алого покрова И ты вплетаешь яркий грех В гирлянды неба голубого. «Но если ты желаешь Дня И любишь лучшую отраду, Отдай объятиям огня Твою сестру, твою дриаду. «И пусть она сгорит в тебе Могучим, радостным гореньем, Молясь всевидящей судьбе, Её покорствуя веленьям. «И будет твой услышан зов, Мольба не явится бесплодной, Уйдя от радости лесов, Ты будешь божески-свободной». И душу те слова зажгли, Горели огненные стрелы И алый свет и свет земли Предстал, как свет воздушно-белый Песня Дриады Я люблю тебя, принц огня, Так восторженно, так маняще, Ты зовешь, ты зовешь меня Из лесной, полуночной чащи. Хоть в ней сны золотых цветов И рассказы подруг приветных, Но ты знаешь так много слов, Слов любовных и беззаветных. Как горит твой алый камзол, Как сверкают милые очи, Я покину родимый дол, Я уйду от лобзаний ночи. Так давно я ищу тебя И ко мне ты стремишься тоже, Золотая звезда, любя, Из лучей нам постелет ложе. Ты возьмешь в объятья меня И тебя, тебя обниму я, Я люблю тебя, принц огня, Я хочу и жду поцелуя. Цветы поют свой гимн лесной, Детям и ласточкам знакомый, И под развесистой сосной Танцуют маленькие гномы. Горит янтарная смола, Лесной дворец светло пылает И голубая полумгла Вокруг, как бабочка, порхает. Жених, как радостный костер, Горит могучий и прекрасный, Его сверкает гордый взор, Его камзол пылает красный. Цветы пурпурные звенят: «Давайте места, больше места, Она идет, краса дриад, Стыдливо-белая невеста». Она, прекрасна и тиха, Не внемля радостному пенью, Идет в объятья жениха В любовно-трепетном томленьи. От взора ласковых цветов Их скрыла алая завеса, Довольно песен, грез и снов Среди лазоревого леса. Он совершен, великий брак, Безумный крик всемирных оргий! Пускай леса оденет мрак, В них было счастье и восторги. *Да, много, много было снов И струн восторженно звенящих Среди таинственных лесов, В их голубых, веселых чащах.* Теперь открылися миры Жене божественно-надменной, Взамен угаснувшей сестры Она узнала сон вселенной. И, в солнца ткань облечена, Она великая святыня, Она не бледная жена, Но венценосная богиня. В эфире радостном блестя, Катятся волны мировые, А в храме Белое Дитя Творит святую литургию. И Белый Всадник кинул клик, Скача порывисто-безумно, Что миг настал, великий миг, Восторг предмирный и бездумный. Уж звон копыт затих вдали, Но вечно — радостно мгновенье! …И нет дриады, сна земли, Пред ярким часом пробужденья.
Прохожу ночной деревней
Николай Клюев
Прохожу ночной деревней, В темных избах нет огня, Явью сказочною, древней Потянуло на меня.В настоящем разуверясь, Стародавних полон сил, Распахнул я лихо ферязь, Шапку-соболь заломил.Свистнул, хлопнул у дороги В удалецкую ладонь, И, как вихорь, звонконогий Подо мною взвился конь.Прискакал. Дубровным зверем Конь храпит, копытом бьет,- Предо мной узорный терем, Нет дозора у ворот.Привязал гнедого к тыну; Будет лихо али прок, Пояс шелковый закину На точеный шеломок.Скрипнет крашеная ставня… «Что, разлапушка,- не спишь? Неспроста повесу-парня Знают Кама и Иртыш!Наши хаживали струги До Хвалынщины подчас,- Не иссякнут у подруги Бирюза и канифас…»Прояснилися избенки, Речка в утреннем дыму. Гусли-морок, всхлипнув звонко, Искрой канули во тьму.Но в душе, как хмель, струится Вещих звуков серебро — Отлетевшей жаро-птицы Самоцветное перо.
Вести
Вячеслав Иванов
Ветерок дохнёт со взморья, Из загорья; Птица райская окликнет Вертоград мой вестью звонкой И душа, как стебель тонкий Под росинкой скатной, никнет… Никнет, с тихою хвалою, К аналою Той могилы, середь луга… Луг — что ладан. Из светлицы Милой матери-черницы Улыбается подруга. Сердце знает все приметы; Все приветы Угадает — днесь и вечно; Внемлет ласкам колыбельным И с биеньем запредельным Долу бьется в лад беспечно. Как с тобой мы неразлучны; Как созвучны Эти сны на чуткой лире С той свирелью за горами; Как меняемся дарами,— Не поверят в пленном мире! Не расскажешь песнью струнной: Облак лунный Как просвечен тайной нежной? Как незримое светило Алым сном озолотило Горной розы венчик снежный?
Реплика ведьмы
Зинаида Николаевна Гиппиус
Эко диво, ну и страхи! Вот так сила колдуна! Нет, в хламиде иль в рубахе — Всё одна тебе цена. Тени легкие люблю я, Милы мне и ночь — и день. И ревнуя, и колдуя, Я легка, сама — как тень. Дверью — может лишь Валерий Брюсов — Белого пугать! Что мне двери, что мне двери, Я умею без потери, Не помяв блестящих перий, В узость щелки пролезать. Ну а кольца… Я ль не знала Тайны колец и кругов? Я чертила и стирала, Разнимала и смыкала Круги, кольца — властью слов. Ты колдуешь в уголочке, Манишь, манишь — не боюсь… Ты не в круге — весь ты в точке; Я же в точку не вмещусь. Нет, оставь пустые бредни. Не тебе играть со мной! Замыкаю круг последний, Троецветный и тройной. Подожди, хламиду снимешь, Будешь, будешь умирать! И тогда придешь… и примешь Трехвенечную печать.
Другие стихи этого автора
Всего: 83Унижение красоты
Римма Дышаленкова
Когда не удивляет красота живительно зеленого листа, когда тебя уже не потрясает река, что никогда не иссякает. И завязь, и налитый соком плод, и женщина, что сына принесет! Когда и сын — не сын, когда и брат — не брат, когда и дом — не дом, когда отец не свят, не милосердны дочка и сестра, жена не слышит твоего ребра… Когда случится униженье красоты, от ран и боли кем спасешься ты? Не даст лекарства одичалый лист, вода не напоит, не исцелит, отравлен нелюбовью, горький плод болезнь и разрушенье принесет. Унижен сын — ему отец не свят, унижен брат — уже не брат, а враг, и женщина, унижена в любви, возненавидит все пути твои… Тогда и рухнут связи и мосты. Да не случится униженье красоты.
Вдохновение
Римма Дышаленкова
Бегите от любви в работу, крушите монолиты скал, а в них — бетонно и бесплотно — ваш и возникнет идеал. Бросайте яростные краски, бросайте прямо в белый свет! И в них стремительно-прекрасный взойдет возлюбленной портрет. И встанет ночью в изголовье… Но лишь коснетесь вы его, он обернется горьким словом стихотворенья одного… И как ни странно откровение, я знаю, что ни говори: во всех стихиях вдохновение — преодоление любви.
И молнии били
Римма Дышаленкова
И молнии били, но мы приближались друг к другу. И лезвия их прижигали траву на тропе. Но мы одолели с тобой вековую разлуку, пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе. Послушные мы, не желаем стихии перечить. Минует огонь эту пядь беззащитной земли. Какие-то люди сердито идут нам навстречу, и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли. Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться, вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.
Уехал
Римма Дышаленкова
Уехал. Заштопать на сердце прореху, из страха, с размаха, судьбе на потеху, изведать далекое в далях скитание, изладить разлады, сыскать сострадание. Уехал! Вот умница, вот полководец: дожди иссушил, снегопады развеял. Теперь при такой чужестранной погоде дождаться тебя будет много труднее. А я поджидаю на облачке белом. Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: — Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал, мятущийся и без вины виноватый?
Внезапная мудрость
Римма Дышаленкова
Невежды упорны. Беспечны глупцы. Буяны лелеют свою безрассудность. Но в горе, как в буре, все люди — пловцы, и всех настигает внезапная мудрость.
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
Обсидиан
Римма Дышаленкова
На синем краю травостойной, душистой планеты и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер, и розы цветут, и кипит молодой виноград, и персики зреют, и груши усладой пьянят. Мы двое на море под парусом встречи-разлуки. И волны морские теплы, как любимые руки, и камни приморские влажно и нежно блестят, и губы то руки целуют, то пьют виноград. Но море уходит, и в камне возникли узоры, и в камень свернулось пространство беспечного моря: и море и суша, и роза и груша — теперь талисман, мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?
Роза
Римма Дышаленкова
— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…
Морские камешки
Римма Дышаленкова
Желтый, красный, снежно-вьюжный, круглый, плоский и овальный, перламутрово-жемчужный и орехово-миндальный… Что им моря бури-ветры? Знают камешки порядок: просто надобно при этом повернуться с боку на бок. Под палящим белым солнцем камню лучше не вертеться, надо преданно и ровно в очи солнышку глядеться. Не летать подобно птице, не мечтать подобно богу, если речка с гор примчится, уступить реке дорогу… Все познали, все видали, аккуратные такие. Разве молния ударит в эти камешки морские?
Окарина
Римма Дышаленкова
Все море полно совершенства и блеска, тревоги, любви, и я не таю удивленные, детские чувства свои. Малы, незначительны, необязательны, мы, может быть, с привкусом лжи, но лики людские, как волны морские, подвижны, свежи. Художник дельфинов из пепельной глины у моря лепил. И звук окарины из белых дельфинов над морем поплыл. Но звук окарины и белых дельфинов художник раздал по рублю. А губы художника в пепельной глине шептали: «Я море люблю. Я море люблю, переливы марины и профиль скалы Карадаг, но вот сотворяю из глины дельфинов, у нас, у людей, это так… В свиданиях с морем искать воскресений, молить о любви, о тех, кто вдали и вдали совершенен, но только — вдали».
Пески и храмы
Римма Дышаленкова
И люди будут, как песок. ПреданиеВ пустынях стоят маяки: священные, вечные храмы. Их кто-то поставил упрямый, там чистые бьют родники.Пустыня прекрасна, как смерть, прекрасен песок-разрушитель: заносит иную обитель, и вот уж обители нет!Но в храме — духовная сила, она все живое сплотила для жизни вокруг родника: оплот в этой бездне песка.Они равносильны пока: строитель и разрушитель, песок и живая обитель… но в мире все больше песка.
Святыня подвига
Римма Дышаленкова
Прошли пилоты — русский и узбек, звездой Чулпан сверкнула стюардесса. Висит в салоне девичий портрет, весенний, будто ветер поднебесный. Наш самолет летит в Кашкадарью, рабочий рейс на юг Узбекистана. — Что за портрет,- соседу говорю,- портреты в самолете — это странно! Сосед мой виноград перебирал, был удручен своим солидным весом. Тогда в салоне голос прозвучал, высокий голос юной стюардессы: «Товарищи, в этом самолете совершила свой подвиг стюардесса Надя Курченко. Во время полета по маршруту Сухуми — Батуми она преградила бандитам путь в кабину к пилотам. Надежда Курченко посмертно награждена орденом Красного Знамени. В салоне самолета — ее портрет. Эта реликвия является залогом безопасности нашего полета». Притихли дети, мой сосед забыл про сетку с виноградом, все пассажиры на портрет подняли трепетные взгляды. В салоне встала тишина. Одни моторы воздух режут. Нам улыбается она с портрета — Курченко Надежда. Летящая средь летных трасс неведомой бессмертной силой святыня подвига всех нас в который раз объединила. — Будь счастлива, звезда Чулпан, — мы повторяли после рейса. — Теперь наш рейс в Афганистан, — в ответ сказала стюардесса.