Когда в небесном далеке
Когда в небесном далеке ты держишь молнию в руке, и скорость вихря — это ты, ты — край земли и высоты, и надобно легко летать, чтобы уста твои достать, и поцелуй сорвать успеть, так, чтобы молний не задеть, и только в русле вихря быть — не поперек его пути, и все равно разбитой быть о край земли и высоты, о, я не ласточка,- скажу,- я просто по земле хожу, и за тобой летать, мой друг, мне, право, вовсе недосуг! Тогда ты сам заходишь в дом, склоняешь голову к любви. Ревниво блещут за окном, как рыбы, молнии твои.
Похожие по настроению
Когда мы вдвоем
Александр Башлачев
Когда мы вдвоем Я не помню, не помню, не помню о том, на каком мы находимся свете. Всяк на своем. Но я не боюсь измениться в лице, Измениться в твоем бесконечно прекрасном лице. Мы редко поем. Мы редко поем, но когда мы поем, подымается ветер И дразнит крылом. Я уже на крыльце. Хоть смерть меня смерь, Да хоть держись меня жизнь, Я позвал сюда Гром — вышли смута, апрель и гроза. Ты только поверь, Если нам тяжело — не могло быть иначе, Тогда почему, почему кто-то плачет? Оставь воду цветам. Возьми мои глаза. Поверь — и поймешь, Как мне трудно раздеться, Когда тебя нет, когда некуда, некуда, некуда деться. Поверь — и поймешь, То, что я никогда, Никогда уже не смогу наглядеться туда, Где мы, где мы могли бы согреться, Когда будет осень, И осень гвоздями вколотит нас в дрожь. Пойми — ты простишь Если ветреной ночью я снова сорвусь с ума, Побегу по бумаге я. Этот путь длиною в строку, да строка коротка. Строка коротка. Ты же любишь сама, Когда губы огнем лижет магия, Когда губы огнем лижет магия языка. Прости — и возьмешь, И возьмешь на ладонь мой огонь И все то, в чем я странно замешан. Замешано густо. Раз так, я как раз и люблю. Вольно кобелю. Да рубил бы я сук, Я рубил бы всех сук, на которых повешен. Но чем больше срублю, тем сильней затяну петлю. Я проклят собой. Осиновым клином — в живое. Живое, живое восстало в груди, Все в царапинах да в бубенцах. Имеющий душу — да дышит. Гори — не губи. Сожженной губой я шепчу, Что, мол, я сгоряча, я в сердцах, А в сердцах — я да весь в сердцах, И каждое бьется об лед, но поет — так любое бери и люби. Бери и люби. Не держись, моя жизнь, Смертью после измеришь. И я пропаду ни за грош Потому, что и мне ближе к телу сума. Так проще знать честь. И мне пора, Мне пора уходить следом песни, которой ты веришь. Увидимся утром. Тогда ты поймешь все сама.
Прогулка
Игорь Северянин
Блузку надела яркую, — Зеленую, ядовитую, — И, смеясь, взяла меня за руку, Лететь желанье испытывая. Мы долго бродили по городу — Красочному старому, Своей историей гордому, — Самозабвенною парою. «Взгляните, как смотрят прохожие: Вероятно мы очень странные,» — Сказала она, похожая На лилию благоуханную. И в глаза мои заглядывая, Склонная к милым дурачествам, Глазами ласкала, и радовала Своим врожденным изяществом. Задержались перед кафаною, Зашли и присели к столику, Заказали что-то пряное, А смеха-то было сколько! Терраса висела над речкою — Над шустрою мелкой Милячкою. Курила. Пускала колечки. И пальцы в пепле испачканы. Рассказывала мне о Генуе. О дальнем гурзуфском промельке. Восторженная, вдохновенная, Мечтающая о своем томике. «Но время уже адмиральское, И — не будем ссориться с матерью…» С покорностью встал вассальскою, И вот — нам дорога скатертью… Болтая о всякой всячине, Несемся, спешим, торопимся. И вдруг мы грозой захвачены Такою, что вот утопимся!.. Влетели в подъезд. Гром. Молния. Сквозняк — ведь окно распахнуто. Притихла. Стоит безмолвная. И здорово ж тарарахнуло! Прикрыла глаза улыбчиво И пальцами нежно хрустнула. Вполголоса, переливчиво: «Дотроньтесь, — и я почувствую». Ну что же? И я дотронулся. И нет в том беды, по-моему, Что нам не осталось соуса, Хотя он был дорогостоимый…
Не на земле ты обитаешь
Иван Козлов
Не на земле ты обитаешь, Любовь, незримый серафим; Но верой мы к тебе горим, И чье ты сердце сокрушаешь Огнем томительным страстей, Тот веры мученик твоей. Но кто ты, что ты? Наше зренье К тебе никак не долетит. Тебя, любовь, воображенье По тайной прихоти творит. Так небеса мечтой любимой Оно умеет населять, И думам образы давать, И пыл души неутолимой, Усталой, сжатой и крушимой, В ее порывах услаждать.
Стремление
Константин Аксаков
Огнем к тебе горят мой дух; Твой образ носится вокруг. Куда ни иду я — ты за мной, То с наслажденьем, то с тоской.Тебя встречаю я во всем: В лесу и в небе голубом. Гремит ли песня соловья — Твой сладкий голос слышу я.Сияют звезды в небесах — Какой огонь в твоих глазах! Благоуханья ночь полна — Твое дыханье льет она.И звездный блеск, душистый луч И все сливается вокруг, А там далеко вал шумит, Мир гаснет, чувство прочь летит.И, в упоеньи, из себя Во всё переливаюсь я. Живу ли я, дышу ли я? Я всё люблю, и нет меня.Я — сине море, мнится мне, Ты солнцем светишь в вышине, И всё вперед, вперед, грядой, Валы идут к тебе одной.Тебя хватаю жадно я, Вниз, солнце, я влеку тебя, Вниз, к алой вечера заре, Вниз, к смертной сладостной поре.И вот ты наконец со мной: Шумите ж, волны, чередой, Луна, всходи и заходи. Мы спим — никто нас не буди!
Это будет вот так
Лев Ошанин
Это будет вот так: будут звезды бесчисленно падать. Разбежится гроза, а закат еще жив в полумгле… Будешь ты повторять мне: «Не надо, не надо, не надо…» Я возьму тебя за руку и поведу по земле. И рука твоя станет доверчивой, доброй, послушной. А земля будет разной — радушной, чужой, равнодушной… Это что за река? Это Нил, Енисей или Волга? Я прижму тебя больно к перилам моста. Я люблю тебя, слышишь? Всю жизнь. Беспощадно. Безмолвно. Звезды тихо уходят домой. Холодеет. Рассвет. И в руках пустота.
Земля лучилась, отражая
Михаил Зенкевич
Земля лучилась, отражая Поблекшим жнивом блеск луны. Вы были лунная, чужая И над собою не вольны. И все дневное дивным стало, И призрачною мнилась даль И что под дымной мглой блистало — Полынная ли степь, вода ль. И, стройной тенью вырастая, Вся в млечной голубой пыли, Такая нежная, простая, Вы рядом близко-близко шли. Движением ресниц одних Понять давая — здесь не место Страстям и буйству, я невеста, И ждет меня уже жених. Я слушал будто бы спокойный, А там в душе беззвучно гас День радостный золотознойный Под блеском ваших лунных глаз. С тех пор тоскую каждый день я И выжечь солнцем не могу Серебряного наважденья Луны, сияющей в мозгу.
Ласточки над обрывом
Ольга Берггольц
Пришла к тому обрыву судьбе взглянуть в глаза. Вот здесь была счастливой я много лет назад…Морская даль синела, и бронзов был закат. Трава чуть-чуть свистела, как много лет назад.И так же пахло мятой, и плакали стрижи… Но чем свои утраты, чем выкуплю — скажи?Не выкупить, не вымолить и снова не начать. Проклятия не вымолвить. Припомнить и — молчать.Так тихо я сидела, закрыв лицо платком, что ласточка задела плечо мое — крылом…2Стремясь с безумной высоты, задела ласточка плечо мне. А я подумала, что ты рукой коснулся, что-то вспомнив.И обернулась я к тебе, забыв обиды и смятенье, прощая все своей судьбе за легкое прикосновенье.3Как обрадовалась я твоему прикосновенью, ласточка, судьба моя, трепет, дерзость, искушенье!Точно встала я с земли, снова миру улыбнулась. Точно крылья проросли там, где ты крылом коснулась.
Ты светлая звезда
Петр Вяземский
Ты светлая звезда таинственного мира, Куда я возношусь из тесноты земной, Где ждет меня тобой настроенная лира, Где ждут меня мечты, согретые тобой. Ты облако мое, которым день мой мрачен, Когда задумчиво я мыслю о тебе, Иль измеряю путь, который нам назначен, И где судьба моя чужда твоей судьбе. Ты тихий сумрак мой, которым грудь свежеет, Когда на западе заботливого дня Мой отдыхает ум и сердце вечереет, И тени смертные снисходят на меня.
На озере
Вадим Шефнер
Это легкое небо — как встарь — над моей головой. Лишь оно не стареет с годами, с летами. Порастают озера высокой спокойной травой, Зарастают они водяными цветами. Ты на камне стояла, звала меня смуглой рукой, Ни о чем не грустя и судьбы своей толком не зная. Отраженная в озере, только здесь ты осталась такой,- На земле ты иная, иная, иная. Только здесь ты еще мне верна, ты еще мне видна,- Но из глуби подкрадывается забвенье. Не спеша к тебе тянутся тихие травы со дна, Прорастают кувшинки сквозь твое отраженье. Ты порой встрепенешься от ветра, порою на миг Улыбнешься стрекозам, над тобой летящим. Но осенние тучи, зацепившись за тонкий тростник, На лицо наплывают все чаще и чаще.
Не верю
Владимир Бенедиктов
Когда на тебя устремляю Я взоры в сердечном бреду, — Где небо — я, право, не знаю, И даже земли не найду. Тут, кажется, вьется дорожка, В тумане мелькают поля, Но — тут пронеслась твоя ножка Не верю, что это земля. Есть где-то и солнце с луною, И звезды, и все чудеса, Но, ежели ты здесь со мною, — Не верю, что там небеса.
Другие стихи этого автора
Всего: 83Унижение красоты
Римма Дышаленкова
Когда не удивляет красота живительно зеленого листа, когда тебя уже не потрясает река, что никогда не иссякает. И завязь, и налитый соком плод, и женщина, что сына принесет! Когда и сын — не сын, когда и брат — не брат, когда и дом — не дом, когда отец не свят, не милосердны дочка и сестра, жена не слышит твоего ребра… Когда случится униженье красоты, от ран и боли кем спасешься ты? Не даст лекарства одичалый лист, вода не напоит, не исцелит, отравлен нелюбовью, горький плод болезнь и разрушенье принесет. Унижен сын — ему отец не свят, унижен брат — уже не брат, а враг, и женщина, унижена в любви, возненавидит все пути твои… Тогда и рухнут связи и мосты. Да не случится униженье красоты.
Вдохновение
Римма Дышаленкова
Бегите от любви в работу, крушите монолиты скал, а в них — бетонно и бесплотно — ваш и возникнет идеал. Бросайте яростные краски, бросайте прямо в белый свет! И в них стремительно-прекрасный взойдет возлюбленной портрет. И встанет ночью в изголовье… Но лишь коснетесь вы его, он обернется горьким словом стихотворенья одного… И как ни странно откровение, я знаю, что ни говори: во всех стихиях вдохновение — преодоление любви.
И молнии били
Римма Дышаленкова
И молнии били, но мы приближались друг к другу. И лезвия их прижигали траву на тропе. Но мы одолели с тобой вековую разлуку, пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе. Послушные мы, не желаем стихии перечить. Минует огонь эту пядь беззащитной земли. Какие-то люди сердито идут нам навстречу, и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли. Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться, вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.
Уехал
Римма Дышаленкова
Уехал. Заштопать на сердце прореху, из страха, с размаха, судьбе на потеху, изведать далекое в далях скитание, изладить разлады, сыскать сострадание. Уехал! Вот умница, вот полководец: дожди иссушил, снегопады развеял. Теперь при такой чужестранной погоде дождаться тебя будет много труднее. А я поджидаю на облачке белом. Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: — Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал, мятущийся и без вины виноватый?
Внезапная мудрость
Римма Дышаленкова
Невежды упорны. Беспечны глупцы. Буяны лелеют свою безрассудность. Но в горе, как в буре, все люди — пловцы, и всех настигает внезапная мудрость.
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
Обсидиан
Римма Дышаленкова
На синем краю травостойной, душистой планеты и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер, и розы цветут, и кипит молодой виноград, и персики зреют, и груши усладой пьянят. Мы двое на море под парусом встречи-разлуки. И волны морские теплы, как любимые руки, и камни приморские влажно и нежно блестят, и губы то руки целуют, то пьют виноград. Но море уходит, и в камне возникли узоры, и в камень свернулось пространство беспечного моря: и море и суша, и роза и груша — теперь талисман, мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?
Роза
Римма Дышаленкова
— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…
Морские камешки
Римма Дышаленкова
Желтый, красный, снежно-вьюжный, круглый, плоский и овальный, перламутрово-жемчужный и орехово-миндальный… Что им моря бури-ветры? Знают камешки порядок: просто надобно при этом повернуться с боку на бок. Под палящим белым солнцем камню лучше не вертеться, надо преданно и ровно в очи солнышку глядеться. Не летать подобно птице, не мечтать подобно богу, если речка с гор примчится, уступить реке дорогу… Все познали, все видали, аккуратные такие. Разве молния ударит в эти камешки морские?
Окарина
Римма Дышаленкова
Все море полно совершенства и блеска, тревоги, любви, и я не таю удивленные, детские чувства свои. Малы, незначительны, необязательны, мы, может быть, с привкусом лжи, но лики людские, как волны морские, подвижны, свежи. Художник дельфинов из пепельной глины у моря лепил. И звук окарины из белых дельфинов над морем поплыл. Но звук окарины и белых дельфинов художник раздал по рублю. А губы художника в пепельной глине шептали: «Я море люблю. Я море люблю, переливы марины и профиль скалы Карадаг, но вот сотворяю из глины дельфинов, у нас, у людей, это так… В свиданиях с морем искать воскресений, молить о любви, о тех, кто вдали и вдали совершенен, но только — вдали».
Пески и храмы
Римма Дышаленкова
И люди будут, как песок. ПреданиеВ пустынях стоят маяки: священные, вечные храмы. Их кто-то поставил упрямый, там чистые бьют родники.Пустыня прекрасна, как смерть, прекрасен песок-разрушитель: заносит иную обитель, и вот уж обители нет!Но в храме — духовная сила, она все живое сплотила для жизни вокруг родника: оплот в этой бездне песка.Они равносильны пока: строитель и разрушитель, песок и живая обитель… но в мире все больше песка.
Святыня подвига
Римма Дышаленкова
Прошли пилоты — русский и узбек, звездой Чулпан сверкнула стюардесса. Висит в салоне девичий портрет, весенний, будто ветер поднебесный. Наш самолет летит в Кашкадарью, рабочий рейс на юг Узбекистана. — Что за портрет,- соседу говорю,- портреты в самолете — это странно! Сосед мой виноград перебирал, был удручен своим солидным весом. Тогда в салоне голос прозвучал, высокий голос юной стюардессы: «Товарищи, в этом самолете совершила свой подвиг стюардесса Надя Курченко. Во время полета по маршруту Сухуми — Батуми она преградила бандитам путь в кабину к пилотам. Надежда Курченко посмертно награждена орденом Красного Знамени. В салоне самолета — ее портрет. Эта реликвия является залогом безопасности нашего полета». Притихли дети, мой сосед забыл про сетку с виноградом, все пассажиры на портрет подняли трепетные взгляды. В салоне встала тишина. Одни моторы воздух режут. Нам улыбается она с портрета — Курченко Надежда. Летящая средь летных трасс неведомой бессмертной силой святыня подвига всех нас в который раз объединила. — Будь счастлива, звезда Чулпан, — мы повторяли после рейса. — Теперь наш рейс в Афганистан, — в ответ сказала стюардесса.