Бедная овечка
Ты безгрешна до того, Что почти святою стала. Не загрызла никого, Никого не забодала.
Дважды в год тебя стригут До последнего колечка. И однажды в пять минут Шкуру начисто сдерут, Бедная овечка, Бедная овечка!
Человек родился: пир! И венчаешь ты шампуры, Человек покинул мир — И осталась ты без шкуры.
Настежь дверь пред кунаком — И дохнула жаром печка. Уксус смешан с чесноком, И запахло шашлыком… Бедная овечка, Бедная овечка!
Грудой тонкого руна Ты дрожишь в извечном страхе И в любые времена Даришь мужеству папахи.
Похудеть готов бурдюк, Чтоб вино лилось, как речка. А тебе опять — каюк: Слишком лаком твой курдюк, Бедная овечка, Бедная овечка!
Ты невинна и кротка, И поэтому не сдуру Для злодейств во все века Волк в твою рядится шкуру.
Слова истинного лад Не сотрется, как насечка. И порой всю жизнь подряд Про кого-то говорят: Бедная овечка, Бедная овечка!
Похожие по настроению
Волкъ и ягненокъ
Александр Петрович Сумароков
Въ рѣкѣ пилъ волкъ, ягненокъ пилъ; Однако въ низъ рѣки гораздо отступилъ; Такъ пилъ онъ ниже ; И слѣдственно что волкъ къ тому былъ мѣстуближе, Отколѣ токи водъ стремленіе влечетъ ; Извѣстно что вода всегда на низъ течетъ. Голодной волкъ ягненка озираетъ: Отъ ужаса ягненокъ обмираетъ, И мни тъ : не буду я съ ягнятками играть ; Не станетъ на руки меня пастушка брать, Не буду голоса я слышати свирѣли, И птички для меня впослѣдніе пропѣли, Не на зѣленомъ я скончаюся лугу. Умру на семъ пещаномъ берегу. Волкъ почалъ говорить: бездѣльникъ, какъ ты смѣешъ Питье мое мутить, И въ воду чистую мнѣ сору напустить ? Да ты жъ такую мать имѣешъ, Которая ко мнѣ учтивства не храня, Вчера блеяла на меня. Ягненокъ отвѣчаетъ, Что мать ево дней стритцать умерла; Такъ волка не она ко гнѣву привела: А токъ воды бѣжитъ на низъ онъ чаетъ, Такъ волкъ ево опивокъ не встрѣчаетъ. Волкъ третьею виной ягненка уличаетъ: Не мни что ты себя, бездѣльникъ, извинилъ, Ошибся я, не мать, отецъ меня бранилъ. Ягненокъ отвѣчалъ: тому ужъ двѣ недѣли, Что псы ево заѣли. Такъ дядя твой иль братъ, Иль можетъ быть и сватъ, Бранилъ меня вчера, я ето знаю точно, И говорю тебѣ я ето не нарочно. Ягненковъ былъ отвѣтъ: Всея моей родни на свѣтѣ больше нѣтъ; Лелѣитъ лишъ меня прекрасная пастушка. А! а! вертушка, Не отвертишся ты; вчера твоя пастушка Блелла на меня: комолыя рога, И длинной хвостъ у етова врага, Густая шерсть, копыты не велики; Довольно ли тебѣ плутишка сей улики? Пастушкѣ я твоей покорнѣйшій слуга, За то что на меня блеять она дерзаетъ, А ты за то умри. Ягненка волкъ терзаетъ.
Довольный пастух
Алексей Кольцов
Овечки родные, Овечки мои, Радушен мне с вами Пастушеский быт; Хоть, правда, я беден, Хоть стадо моё Не может сравняться С стадами других, Зато я счастливей Богатых селян, Зато я спокойней Всех наших селян. Что мне в них за нужда, В городах я не жил Да знатности их Слугою не был. И вкуса не знаю В пище дорогой, Хлеб чёрный мне слаще Приправ дорогих; Чужого вина; С прихотью затеи Невкусны живут, А сыр и молоко — Пастушья еда. Весь день по долинам Овечек пасу, Близ тока под тенью От зноя лежу. Негожею ночью Как в вёдро я сплю. Мой пёс отгоняет Несытых зверей. Хоть сроду не делал Вреда никому, Хоть совесть с упрёком Не скажет: ты зол, — Но бывает в жизни Нерадостный час, Сижу я задумчив И весь как не свой! Без горя — есть горе, Без грусти — печаль. Пастух в низкой доле Есть тож человек. Я чувствовать умею, И жизнь мне мила. В городах же, может, Богатым легко Раздумье деньгами Из мыслей прогнать; У меня же есть слёзы, Со мною свирель. Поплачу ль! Где горе? Спою ль что? Где грусть? Вновь весел — смеюся, Вновь радости рад. Долины прохладней, Трава зеленей, И стадо то лучше, И сердцу вольней, И будто светлее Самый божий мир! Овечки родные, Овечки мои, Вы мне так любезны, Как детки к отцу; Я с вами счастливей Богатых селян.
Считалочка
Борис Владимирович Заходер
Тады-рады тынка — Где же наша свинка? Тады-рады толки: Съели свинку волки! Тады-рады тынкой — Ты бы их дубинкой! Тады-рады тутки: С волком плохи шутки! Тады-рады тышка — Выходи, трусишка!
Пастух
Константин Аксаков
Там, на горе, так высоко, Там я нередко стою, Склонившись на бедный свой посох, И вниз на долину смотрю, Смотрю на бродящее стадо; Собака — его часовой. Я вниз сошел и не знаю, Как это случилось со мной. Пестреет долина цветами, Цветы так приветно глядят, Я рву их, не зная, -кому бы, Кому бы теперь их отдать. И бурю, и дождь, и ненастье Под деревом я провожу: Смотрю всё на дверь запертую. Так всё это сон лишь один! Вот радуга тихо поднялась, Над домом красиво стоит, — Она же куда-то умчалась, Куда-то далёко теперь. Куда-то далёко и дальше, Быть может, за море совсем, Идите, овечки, идите… Горюет, горюет пастух.
Волк и коза
Марина Ивановна Цветаева
[I]Из еврейской поэзии Перевод Марины Цветаевой[/I] Отощав в густых лесах, Вышел волк на снежный шлях, И зубами волк — Щёлк! Ишь, сугробы намело! За сугробами — село. С голоду и волк — лев. Хлев. По всем правилам подкоп. Вмиг лазеечку прогрёб, К белым козам старый бес Влез. Так и светятся сквозь темь! Было восемь — станет семь. Волчий голод — козий гроб: Сгрёб. Мчится, мчится через шлях Серый с белою в зубах, Предвкушает, седоус, Вкус. — Молода ещё, Герр Вольф! (Из-под морды — козья молвь.) Одни косточки, небось! Брось! — Я до всяческой охоч! — Я одна у мамы — дочь! Почему из всех — меня? Мя-я-я... — Было время разбирать, Кто там дочь, а кто там мать! Завтра матушку сожру. Р-р-р-у! — Злоумышленник! Бандит! Где же совесть? Где же стыд? Опозорю! В суд подам! — Ам!
Самопародии
Наталья Горбаневская
1Бьется Терек в дикий берег, а абрек — в дикий брег.Обрекися на боренье — вот и все стихотворенье.2 (на положенную тему)Жил да был серенький козлик у бабушки. Эники-беники, ладушки-ладушки.Бабушка козлика — любила очень, даром что мозгляка (и козла, между прочим).Серые волки напали на белого, как прет до Волги с Камою Белая.Вот и остались ножки да рожки. Позарастали стежки-дорожки.
Есть три заветных песни у людей…
Расул Гамзатович Гамзатов
[I]Перевод Наума Гребнева[/I] Есть три заветных песни у людей, И в них людское горе и веселье. Одна из песен всех других светлей — Ее слагает мать над колыбелью. Вторая — тоже песня матерей. Рукою гладя щеки ледяные, Ее поют над гробом сыновей... А третья песня — песни остальные.
Волк и лиса
Самуил Яковлевич Маршак
Серый волк в густом лесу Встретил рыжую лису. — Лисавета, здравствуй! — Как дела, зубастый? — Ничего идут дела. Голова ещё цела. — Где ты был? — На рынке. — Что купил? — Свининки. — Сколько взяли? — Шерсти клок. Ободрали правый бок, Хвост отгрызли в драке. — Кто отгрыз? — Собаки. — Сыт ли, милый куманек? — Еле ноги уволок!
Жалоба пастуха
Василий Андреевич Жуковский
На ту знакомую гору Сто раз я в день прихожу; Стою, склоняся на посох, И в дол с вершины гляжу.Вздохнув, медлительным шагом Иду вослед я овцам И часто, часто в долину Схожу, не чувствуя сам.Весь луг по-прежнему полон Младой цветов красоты; Я рву их — сам же не знаю, Кому отдать мне цветы.Здесь часто в дождик и в грозу Стою, к земле пригвожден; Все жду, чтоб дверь отворилась… Но то обманчивый сон.Над милой хижинкой светит, Видаю, радуга мне… К чему? Она удалилась! Она в чужой стороне!Она все дале! все дале! И скоро слух замолчит! Бегите ж, овцы, бегите! Здесь горе душу томит!
Козел отпущения
Владимир Семенович Высоцкий
В заповеднике (вот в каком — забыл) Жил да был Козел — роги длинные, — Хоть с волками жил — не по-волчьи выл — Блеял песенки, да все козлиные. И пощипывал он травку, и нагуливал бока, Не услышишь от него худого слова, — Толку было с него, правда, как с козла молока, Но вреда, однако, тоже — никакого. Жил на выпасе, возле озерка, Не вторгаясь в чужие владения,- Но заметили скромного Козлика И избрали в козлы отпущения! Например, Медведь — баламут и плут — Обхамит кого-нибудь по-медвежьему,- Враз Козла найдут, приведут и бьют: По рогам ему и промеж ему... Не противился он, серенький, насилию со злом, А сносил побои весело и гордо. Сам Медведь сказал: «Робяты, я горжусь Козлом — Героическая личность, козья морда!» Берегли Козла как наследника,- Вышло даже в лесу запрещение С территории заповедника Отпускать Козла отпущения. А Козел себе все скакал козлом, Но пошаливать он стал втихимолочку: Как-то бороду завязал узлом — Из кустов назвал Волка сволочью. А когда очередное отпущенье получал — Все за то, что волки лишку откусили, — Он, как будто бы случайно, по-медвежьи зарычал,- Но внимания тогда не обратили. Пока хищники меж собой дрались, В заповеднике крепло мнение, Что дороже всех медведей и лис — Дорогой Козел отпущения! Услыхал Козел — да и стал таков: «Эй, вы, бурые, — кричит, — эй вы, пегие! Отниму у вас рацион волков И медвежие привилегии! Покажу вам "козью морду" настоящую в лесу, Распишу туда-сюда по трафарету, — Всех на роги намотаю и по кочкам разнесу, И ославлю по всему по белу свету! Не один из вас будет землю жрать, Все подохнете без прощения,— Отпускать грехи кому — это мне решать: Это я — Козел отпущения!» ...В заповеднике (вот в каком забыл) Правит бал Козел не по-прежнему: Он с волками жил — и по-волчьи взвыл, И орет теперь по-медвежьему.
Другие стихи этого автора
Всего: 96Берегите матерей
Расул Гамзатович Гамзатов
Перевод Ю. Нейман Воспеваю то, что вечно ново. И хотя совсем не гимн пою, Но в душе родившееся слово Обретает музыку свою. И, моей не подчиняясь воле, Рвется к звездам, ширится окрест… Музыкою радости и боли Он гремит — души моей оркестр. Но когда скажу я, как впервые, Это Слово-Чудо, Слово-Свет, — Встаньте, люди! Павшие, живые! Встаньте, дети бурных наших лет! Встаньте, сосны векового бора! Встаньте, распрямитесь, стебли трав! Встаньте, все цветы!.. И встаньте, горы, Небо на плечах своих подняв! Встаньте все и выслушайте стоя Сохраненное во всей красе Слово это — древнее, святое! Распрямитесь! Встаньте!.. Встаньте все! Как леса встают с зарею новой, Как травинки рвутся к солнцу ввысь, Встаньте все, заслышав это слово, Потому что в слове этом — жизнь. Слово это — зов и заклинанье, В этом слове — сущего душа. Это — искра первая сознанья, Первая улыбка малыша. Слово это пусть всегда пребудет И, пробившись сквозь любой затор, Даже в сердце каменном пробудит Заглушенной совести укор. Слово это сроду не обманет, В нем сокрыто жизни существо. В нем — исток всего. Ему конца нет. Встаньте!.. Я произношу его: «Мама!»
Слово о матери
Расул Гамзатович Гамзатов
Трудно жить, навеки Мать утратив. Нет счастливей нас, чья мать жива. Именем моих погибших братьев Вдумайтесь, молю, в мои слова. Как бы ни манил вас бег событий, Как ни влек бы в свой водоворот, Пуще глаза маму берегите, От обид, от тягот и забот. Боль за сыновей, подобно мелу, Выбелит ей косы до бела. Если даже сердце очерствело, Дайте маме капельку тепла. Если сердцем стали вы суровы, Будьте, дети, ласковее с ней. Берегите мать от злого слова. Знайте: дети ранят всех больней! Если ваши матери устали, Добрый отдых вы им дать должны. Берегите их от черных шалей, Берегите женщин от войны! Мать умрет, и не изгладить шрамы, Мать умрет, и боли не унять. Заклинаю: берегите маму, Дети мира, берегите мать!
Хочу любовь провозгласить страною…
Расул Гамзатович Гамзатов
Перевод Наума Гребнева Хочу любовь провозгласить страною, Чтоб все там жили в мире и тепле, Чтоб начинался гимн ее строкою: «Любовь всего превыше на земле». Чтоб гимн прекрасный люди пели стоя И чтоб взлетала песня к небу, ввысь, Чтоб на гербе страны Любви слились В пожатии одна рука с другою. Во флаг, который учредит страна, Хочу, чтоб все цвета земли входили, Чтоб радость в них была заключена, Разлука, встреча, сила и бессилье. Хочу, чтоб все людские племена В стране Любви убежище просили.
Вот я вернулся с дороги…
Расул Гамзатович Гамзатов
Перевод Е. Николаевской и И. Снеговой Вот я вернулся с дороги И встретил твой ясный взгляд. Как будто вижу впервые, Как эти глаза горят! Вот я вернулся с дороги, В милый наш дом вхожу… И, словно впервые в жизни, Руки твои держу. И кажется мне, впервые Я слышу твой тихий смех, И в сотый раз понимаю, Насколько ты лучше всех! И в сотый раз повторяю, Как счастливы мы с тобой, Что вместе прожить не месяц — Всю жизнь нам дано судьбой, Что вместе встречать нам весны, Рвать на полях цветы, Что я не спешил родиться И не опоздала ты.
Бывает в жизни все наоборот…
Расул Гамзатович Гамзатов
Перевод Наума Гребнева Бывает в жизни все наоборот. Я в этом убеждался не однажды: Дожди идут, хоть поле солнца ждет, Пылает зной, а поле влаги жаждет. Приходит приходящее не в срок. Нежданными бывают зло и милость. И я тебя не ждал и ждать не мог В тот день, когда ты в жизнь мою явилась. И сразу по-другому все пошло, Стал по-иному думать, жить и петь я. Что в жизни все случиться так могло, Не верится мне два десятилетья. Порой судьба над нами шутит зло. И как же я? Мне просто повезло.
Нас двадцать миллионов
Расул Гамзатович Гамзатов
Перевод Якова Козловского Нас двадцать миллионов. От неизвестных и до знаменитых, Сразить которых годы не вольны, Нас двадцать миллионов незабытых, Убитых, не вернувшихся с войны. Нет, не исчезли мы в кромешном дыме, Где путь, как на вершину, был не прям. Еще мы женам снимся молодыми, И мальчиками снимся матерям. А в День Победы сходим с пьедесталов, И в окнах свет покуда не погас, Мы все от рядовых до генералов Находимся незримо среди вас. Есть у войны печальный день начальный, А в этот день вы радостью пьяны. Бьет колокол над нами поминальный, И гул венчальный льется с вышины. Мы не забылись вековыми снами, И всякий раз у Вечного огня Вам долг велит советоваться с нами, Как бы в раздумье головы клоня. И пусть не покидает вас забота Знать волю не вернувшихся с войны, И перед награждением кого-то И перед осуждением вины. Все то, что мы в окопах защищали Иль возвращали, кинувшись в прорыв, Беречь и защищать вам завещали, Единственные жизни положив. Как на медалях, после нас отлитых, Мы все перед Отечеством равны Нас двадцать миллионов незабытых, Убитых, не вернувшихся с войны. Где в облаках зияет шрам наскальный, В любом часу от солнца до луны Бьет колокол над нами поминальный И гул венчальный льется с вышины. И хоть списали нас военкоматы, Но недругу придется взять в расчет, Что в бой пойдут и мертвые солдаты, Когда живых тревога призовет. Будь отвратима, адова година. Но мы готовы на передовой, Воскреснув, вновь погибнуть до едина, Чтоб не погиб там ни один живой. И вы должны, о многом беспокоясь, Пред злом ни шагу не подавшись вспять, На нашу незапятнанную совесть Достойное равнение держать. Живите долго, праведно живите, Стремясь весь мир к собратству сопричесть, И никакой из наций не хулите, Храня в зените собственную честь. Каких имен нет на могильных плитах! Их всех племен оставили сыны. Нас двадцать миллионов незабытых, Убитых, не вернувшихся с войны. Падучих звезд мерцает зов сигнальный, А ветки ив плакучих склонены. Бьет колокол над нами поминальный, И гул венчальный льется с вышины.
Журавли
Расул Гамзатович Гамзатов
[I]Перевод Наума Гребнева[/I] Мне кажется порою, что солдаты, С кровавых не пришедшие полей, Не в землю эту полегли когда-то, А превратились в белых журавлей. Они до сей поры с времен тех дальних Летят и подают нам голоса. Не потому ль так часто и печально Мы замолкаем, глядя в небеса? Сегодня, предвечернею порою, Я вижу, как в тумане журавли Летят своим определенным строем, Как по полям людьми они брели. Они летят, свершают путь свой длинный И выкликают чьи-то имена. Не потому ли с кличем журавлиным От века речь аварская сходна? Летит, летит по небу клин усталый — Летит в тумане на исходе дня, И в том строю есть промежуток малый — Быть может, это место для меня! Настанет день, и с журавлиной стаей Я поплыву в такой же сизой мгле, Из-под небес по-птичьи окликая Всех вас, кого оставил на земле.
Я не хочу войны
Расул Гамзатович Гамзатов
Дню минувшему замена Новый день. Я с ним дружна. Как зовут меня? «Зарема!» Кто я? «Девочка одна!» Там, где Каспий непокладист, Я расту, как все растут. И меня еще покамест Люди «маленькой» зовут. Я мала и, вероятно, Потому мне непонятно, Отчего вдруг надо мной Месяц сделался луной. На рисунок в книжке глядя, Не возьму порою в толк: Это тетя или дядя, Это телка или волк? Я у папы как-то раз Стала спрашивать про это. Папа думал целый час, Но не смог мне дать ответа. Двое мальчиков вчера Подрались среди двора. Если вспыхнула вражда — То услуга за услугу. И носы они друг другу Рассадили без труда. Мигом дворник наш, однако, Тут их за уши схватил: «Это что еще за драка!» И мальчишек помирил. Даль затянута туманом, И луна глядит в окно, И, хоть мне запрещено, Я сижу перед экраном, Про войну смотрю кино. Вся дрожу я от испуга: Люди, взрослые вполне, Не дерутся, а друг друга Убивают на войне. Пригляделись к обстановке И палят без остановки. Вот бы за уши их взять, Отобрать у них винтовки, Пушки тоже отобрать. Я хочу, чтобы детей Были взрослые достойны. Став дружнее, став умней, Не вели друг с другом войны. Я хочу, чтоб люди слыли Добрыми во все года, Чтобы добрым людям злые Не мешали никогда. Слышат реки, слышат горы — Над землей гудят моторы. То летит не кто-нибудь — Это на переговоры Дипломаты держат путь. Я хочу, чтоб вместе с ними Куклы речь держать могли, Чьих хозяек в Освенциме В печках нелюди сожгли. Я хочу, чтобы над ними Затрубили журавли И напомнить им могли О погибших в Хиросиме. И о страшной туче белой, Грибовидной, кочевой, Что болезни лучевой Мечет гибельные стрелы. И о девочке умершей, Не хотевшей умирать И журавликов умевшей Из бумаги вырезать. А журавликов-то малость Сделать девочке осталось… Для больной нелегок труд, Все ей, бедненькой, казалось — Журавли ее спасут. Журавли спасти не могут — Это ясно даже мне. Людям люди пусть помогут, Преградив пути войне. Если горцы в старину Сталь из ножен вырывали И кровавую войну Меж собою затевали, Между горцами тогда Мать с ребенком появлялась. И оружье опускалось, Гасла пылкая вражда. Каждый день тревожны вести, Снова мир вооружен. Может, встать мне с мамой вместе Меж враждующих сторон?
Баллада о женщине, спасшей поэта
Расул Гамзатович Гамзатов
[I]Перевод Якова Козловского[/I] День ушел, как будто скорый поезд, Сядь к огню, заботы отложи. Я тебе не сказочную повесть Рассказать хочу, Омар-Гаджи. В том краю, где ты, кавказский горец, Пил вино когда-то из пиал, Знаменитый старый стихотворец На больничной койке умирал. И, превозмогающий страданья, Вспоминал, как, на закате дня К женщине скакавший на свиданье, Он загнал арабского коня. Но зато в шатре полночной сини Звезды увидал в ее зрачках, А теперь лежал, привстать не в силе, С четками янтарными в руках. Почитаем собственным народом, Не корил он, не молил врачей. Приходили люди с горным медом И с водой целительных ключей. Зная тайну лекарей Тибета, Земляки, пустившись в дальний путь, Привезли лекарство для поэта, Молодость способное вернуть. Но не стал он пить лекарство это И прощально заявил врачу: — Умирать пора мне! Песня спета, Ничего от жизни не хочу. И когда день канул, как в гробницу, Молода, зазывна и смела, Прикатила женщина в больницу И к врачу дежурному прошла. И услышал он: Теперь поэту Только я одна могу помочь, Как бы ни прибегли вы к запрету, Я войду к поэту в эту ночь! И, под стать загадочному свету, Молода, как тонкая луна, В легком одеянии к поэту, Грешная, явилася она. И под утро с нею из больницы Он бежал, поджарый азиат. И тому имелись очевидцы Не из легковерных, говорят. Но дивиться этому не стали Местные бывалые мужи, Мол, такие случаи бывали В старину не раз, Омар-Гаджи. И когда увидят все воочью, Что конца мой близится черед, Может быть, меня однажды ночью Молодая женщина спасет.
Берегите друзей
Расул Гамзатович Гамзатов
Перевод Наума Гребнева Знай, мой друг, вражде и дружбе цену И судом поспешным не греши. Гнев на друга, может быть, мгновенный, Изливать покуда не спеши. Может, друг твой сам поторопился И тебя обидел невзначай. Провинился друг и повинился — Ты ему греха не поминай. Люди, мы стареем и ветшаем, И с теченьем наших лет и дней Легче мы своих друзей теряем, Обретаем их куда трудней. Если верный конь, поранив ногу, Вдруг споткнулся, а потом опять, Не вини его — вини дорогу И коня не торопись менять. Люди, я прошу вас, ради бога, Не стесняйтесь доброты своей. На земле друзей не так уж много: Опасайтесь потерять друзей. Я иных придерживался правил, В слабости усматривая зло. Скольких в жизни я друзей оставил, Сколько от меня друзей ушло. После было всякого немало. И, бывало, на путях крутых Как я каялся, как не хватало Мне друзей потерянных моих! И теперь я всех вас видеть жажду, Некогда любившие меня, Мною не прощенные однажды Или не простившие меня.
Брови
Расул Гамзатович Гамзатов
Перевод Роберта Рождественского Лба твоего просторная поляна, А чуть пониже, около нее,— Два озера, как будто два Севана. Два озера — томление мое. На берегах прекраснейших озер — Мне каждое из них отдельно снится — Лежат всю жизнь две черные лисицы, Как будто яростный живой узор. Хитрее нет их никого на свете. Таких лисиц попробуй обмани. Вот погляди: охотника заметив, Убитыми прикинулись они. Меня они игрой своей не тронут,— Не зря озера страсть в себе таят! Услышав музыку, лисицы вздрогнут, Притворщицы не смогут устоять. О, как они взмывают откровенно, Лукавинкою зазывною дразня! И как они изогнуты надменно, Когда рассердишься ты на меня. О, как они на ласку намекают, Вздувая пламя у меня в груди! А как порою предостерегают, Безмолвно говоря: не подходи! Я слышал много раз, что хитрость лисья Известна миру с самых давних пор. Но эти лисы — убедился лично — Хитрее всех своих живых сестер. Завидуют им все. И даже птицы Небесные от зависти дрожат… Две черные пушистые лисицы Возле озер просторно возлежат. Желанья их я выполняю мигом, Слежу за ними, указаний жду. Прикажут — и сражусь я с целым миром! Прикажут — бездыханным упаду!.. Спасибо вам, лисицы, от меня За то, что бережете вы озера. За то, что вы не дремлете, храня Их чистую незамутненность взора. Спасибо вам за то, что в час, когда К озерам тем я приходил напиться, Вы тут же притворялись без труда, Что вам прекрасно в это время спится.
В Ахвахе
Расул Гамзатович Гамзатов
Перевод Якова Козловского Другу Мусе Магомедову Чтоб сердце билось учащенно, Давай отправимся в Ахвах, Узнаем, молоды ль еще мы Иль отгуляли в женихах? Тряхнем-ка юностью в Ахвахе И вновь, как там заведено, Свои забросим мы папахи К одной из девушек в окно. И станет сразу нам понятно, В кого девчонка влюблена: Чья шапка вылетит обратно, К тому девчонка холодна… И о любви лихие толки,— Все это было не вчера. В тот давний год подростком ставший, Не сверстников в ауле я, А тех, кто был намного старше, Старался залучить в друзья. Не потому ли очутился С парнями во дворе одном, Где раньше срока отличился, И не раскаиваюсь в том. Листва шуршала, словно пена, Светила тонкая луна. Мы долго слушали, как пела Горянка, сидя у окна. Про солнце пела, и про звезды, И про того, кто сердцу мил. Пусть он спешит, пока не поздно, Пока другой не полюбил. Что стала трепетнее птахи Моя душа – не мудрено, А парни скинули папахи И стали целиться в окно. Здесь не нужна была сноровка. Я, словно жребий: да иль нет, Как равный, кепку бросил ловко За их папахами вослед. Казалось, не дышал я вовсе, Когда папахи по одной, Как будто из закута овцы, Выскакивали под луной. И кепка с козырьком, похожим На перебитое крыло, Когда упала наземь тоже, Я понял — мне не повезло. А девушка из сострадания Сказала: — Мальчик, погоди. Пришел ты рано на свиданье, Попозже, милый, приходи. Дрожа от горя, как от страха, Ушел я, раненый юнец, А кто-то за своей папахой В окно распахнутое лез. Промчались годы, словно воды, Не раз листвы кружился прах, Как через горы, через годы Приехал снова я в Ахвах. Невесты горские… Я пал ли На поле времени для них? Со мной другие были парни, И я был старше остальных. Все как тогда: и песня та же, И шелест листьев в тишине. И вижу, показалось даже, Я ту же девушку в окне. Когда пошли папахи в дело, О счастье девушку моля, В окно раскрытое влетела И шляпа модная моя. Вздыхали парни, опечалясь, Ах, отрезвляющая быль: Папахи наземь возвращались, Слегка приподнимая пыль. И, отлетев почти к воротам, Широкополая моя Упала шляпа, как ворона, Подстреленная из ружья. И девушка из состраданья Сказала, будто бы в укор: — Пришел ты поздно на свиданье, Где пропадал ты до сих пор? Все как тогда, все так похоже. И звезды видели с небес: Другой, что был меня моложе, В окно распахнутое лез. И так весь век я, как ни странно, Спешу, надеждой дорожу, Но прихожу то слишком рано, То слишком поздно прихожу.