Заметки (Вотъ и у насъ заводятъ речъ о красныхъ)
I.Вотъ и у насъ заводятъ речъ о красныхъ, Но, кажется, толкуютъ не впопадъ: Не въ первый разъ, въ усильяхъ ежечасныхъ, И все и всехъ мы корчимъ на подрядъ.Легко мы поддаемся всякой кличке; Къ лицу иль нетъ, а разомъ заклеймимъ: Чего у насъ и неетъ, такъ по привычке Мы прячемся подъ прозвищемъ чужимъ.Что новаго Европа ни затеетъ, Сейчасъ и мы со снимкомъ налицо, И подъ узоръ французскій запестреетъ Домашняго изданія дряньцо.Куда-бы въ круть Европа ни свернула, Къ ней на запятки вскакиваемъ мы: У насъ, куда молва-бы ни подула, Линяютъ сплошь и кожа и умы.О красныхъ и у насъ забочусь мало: Ихъ нетъ; а есть гнездо безцветныхъ лицъ, Которыя хотятъ во чтобъ ни стало, Нули, попасть въ строй видныхъ единицъ.Начнутъ они пыхтеть и надуваться, И горло драть надсаживая грудь, Чтобъ покраснеть, чтобъ красными казаться, Чтобъ наконецъ казаться чемъ-нибудь.II.Лобъ не краснеющій, хоть есть съ чего краснеть, Нахальство языка и зычность медной груди, Вотъ часто все, что надобно иметь, Чтобы попасть въ передовые люди.III.Добчинскій гласности, онъ хочетъ, Чтобъ знали, что Добчинскій есть: Онъ рвется, мечется, хлопочетъ, Чтобъ въ люди и въ печать залезть.Двухъ мыслей сряду онъ не свяжетъ; Но какъ къ журналамъ не прильнуть? Сказать, онъ ничего не скажетъ, А все-же тиснетъ что-нибудь.Онъ гвоздь и вешалка дипломамъ, Обвешенъ какъ лоскутный рядъ: Онъ къ географамъ, къ агрономамъ, Пристать и къ публицистамъ радъ.Ко всемъ прилипнетъ многочленный, Во все вобьется онъ какъ моль: Всехъ обществъ членъ онъ непременный И всюду непременный ноль.Возникнетъ-ли въ среде журнальной, Демократическій вопросъ? Юлитъ онъ мухой либеральной И высоко задравъ свой носъ.Жужжитъ: прогресса мы предтечи. А дело въ томъ, что его за, О чемъ идутъ и толкъ и речи, Не знаетъ и аза въ глаза.Везде, где только есть возможность, Заявитъ онъ свое словцо, Свою на все готовую ничтожность И глупостью цветущее лицо.
Похожие по настроению
Клеветникам России
Александр Сергеевич Пушкин
О чем шумите вы, народные витии? Зачем анафемой грозите вы России? Что возмутило вас? волнения Литвы? Оставьте: это спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою, Вопрос, которого не разрешите вы. Уже давно между собою Враждуют эти племена; Не раз клонилась под грозою То их, то наша сторона. Кто устоит в неравном споре: Кичливый лях, иль верный росс? Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет? вот вопрос. Оставьте нас: вы не читали Сии кровавые скрижали; Вам непонятна, вам чужда Сия семейная вражда; Для вас безмолвны Кремль и Прага; Бессмысленно прельщает вас Борьбы отчаянной отвага — И ненавидите вы нас… За что ж? ответствуйте: за то ли, Что на развалинах пылающей Москвы Мы не признали наглой воли Того, под кем дрожали вы? За то ль, что в бездну повалили Мы тяготеющий над царствами кумир И нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир?.. Вы грозны на словах — попробуйте на деле! Иль старый богатырь, покойный на постеле, Не в силах завинтить свой измаильский штык? Иль русского царя уже бессильно слово? Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык? Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, От финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, Не встанет русская земля?.. Так высылайте ж к нам, витии, Своих озлобленных сынов: Есть место им в полях России, Среди нечуждых им гробов.
К славянофилам
Алексей Апухтин
О чем шумите вы, квасные патриоты? К чему ваш бедный труд и жалкие заботы? Ведь ваши возгласы России не смутят. И так ей дорого достался этот клад Славянских доблестей… И, варварства остаток, Над нею тяготит татарский отпечаток: Невежеством, как тьмой, кругом обложена, Рассвета пышного напрасно ждет она, И бедные рабы в надежде доли новой По-прежнему влачат тяжелые оковы… Вам мало этого, хотите больше вы: Чтоб снова у ворот ликующей Москвы Явился белый царь, и грозный, и правдивый, Могучий властелин, отец чадолюбивый… А безглагольные любимцы перед ним, Опричники, неслись по улицам пустым… Чтоб в Думе поп воссел писать свои решенья, Чтоб чернокнижием звалося просвещенье, И родины краса, боярин молодой, Дрался, бесчинствовал, кичился пред женой, А в тереме царя, пред образом закона Валяясь и кряхтя, лизал подножье трона.
Реплика
Андрей Дементьев
Я открываю модную газету… И лезет пошлость с каждой полосы. Вы можете узнать в ней по секрету — Какие Лепс купил себе трусы. И что о сексе думает Наташа. С чего у Димы заболел живот. И сколько «бабок» примадонна Racha Получит за двенадцатый развод. Коллеги почему-то полагают, Что если я не вы?знаю к утру, С кем почивала местная Даная, То непременно с горести умру. Совсем уже пережелтела пресса. К киоскам ныне очереди нет. Смотрю на полки я без интереса И покупаю диск взамен газет. И слушаю любимого Россини, Чтобы от светских сплетен отдохнуть. Куда, куда ты катишься, Россия? К какому примитиву держишь путь?
Первый отрывок из неоконченной поэмы
Дмитрий Веневитинов
Шуми, Осетр! Твой брег украшен Делами славной старины; Ты роешь камни мшистых башен И древней твердыя стены, Обросшей давнею травою. Но кто над светлою рекою Разбросил груды кирпичей, Остатки древних укреплений, Развалины минувших дней? Иль для грядущих поколений Как памятник стоят оне Воинских, громких приключений? Так, — брань пылала в сей стране; Но бранных нет уже: могила Могучих с слабыми сравнила. На поле битв — глубокий сон. Прошло победы ликованье, Умолкнул побежденных стон; Одно лишь темное преданье Вещает о делах веков И веет вкруг немых гробов.Взгляни, как повое светило, Грозя пылающим хвостом, Поля рязански озарило Зловещим пурпурным лучом. Небесный свод от метеора Багровым заревом горит. Толпа средь княжеского двора Растет, теснится и шумит; Младые старцев окружают И жадно ловят их слова: Несется разная молва. Из них иные предвещают Войну кровавую иль глад; Другие даже говорят, Что скоро, к ужасу вселенной, Раздастся звук трубы священной И с пламенным мечом в руках Промчится ангел истребленья. На лицах суеверный страх, И с хладным трепетом смятенья Власы поднялись на челах.
Колючие
Евгений Долматовский
Всегда в порядке, добрые, Приятные, удобные, Они со всеми ладят И жизнь вдоль шерстки гладят. Их заповедь — смирение, Их речи — повторение. Сияние улыбок, Признание ошибок… А я люблю неистовых, Непримиримых, искренних, Упрямых, невезучих, Из племени колючих. Их мучают сомнения И собственные мнения, Но сердце их в ответе За все, что есть на свете. Не берегут колючие Свое благополучие, И сами лезут в схватку, И режут правду-матку. А если ошибаются, Больнее ушибаются, Чем тот, кто был корыстен В опроверженье истин. Не у природы ль учатся Они своей колючести? Ведь там, где нежность скрыта, Есть из шипов защита.
Солнце красное, о прекрасное
Иван Козлов
Солнце красное, о прекрасное, Что ты тратишь блеск в глубине лесов? Месяц, дум святых полунощный друг, Что играешь ты над пучиною? Ах! уж нет того, чем душа цвела, Миновало всё — всё тоска взяла! Ветры буйные — морю синему, Росы свежие — полевым цветам, Горе тайное — сердцу бедному! Песни слышу я удалых жнецов, Невеселые, всё унывные; Пляски вижу я молодых красот, — Со слезой в очах улыбаются. И у всех у нас что-то дух крушит И тоска свинцом на сердцах лежит. Ветры буйные — морю синему, Росы свежие — полевым цветам, Горе тайное — сердцу бедному! Загорелась вдруг в небе звездочка, — Тихо веет нам весть родимая. Вот в той звездочке — радость светлая: Неизвестное там узнается; Но святой красы в небесах полна, Между волн во тме здесь дрожит она. Ветры буйные — морю синему, Росы свежие — полевым цветам, Горе тайное — сердцу бедному!
Послание к Ф… (Скажи, любезный друг, как думаешь о том)
Кондратий Рылеев
*«Скажи, любезный друг, как думаешь о том, Что ныне все сидят, трудятся за столом, Стараются писать стихи все без разбору? Скажи причину мне такого их задору. Неужель в мысль пришло вскочить всем на Парнас? Но то не может быть, — худой у них Пегас».* — *«Худой Пегас! да им-то кажется он годен. Иной же думает: ведь я собой дороден; Из сил не выбьюсь, коль и побреду туды, При том же Аполлон заплатит за труды».* — *«Да чем?» — «Как чем? Что ты? своим благоволеньем: Да взлезу на Парнас с преумным сочиненьем».* — *«С преумным? вот же на!» — «А как же? Я трудился, Сидел, потел, корпел, над ним недели бился; Так, верно, в нем есть ум!» — «Ах жалкой человек! Но что же делать с ним? такой уж ныне век: К писателям иметь надлежит снисхожденье, Творенья их читать, зевать, иметь терпенье».*
Красный цвет
Константин Бальмонт
Быть может, предок мой был честным палачом: Мне маки грезятся, согретые лучом, Гвоздики алые, и, полные угрозы, Махрово-алчные, раскрывшиеся розы. Я вижу лилии над зыбкою волной: Окровавленные багряною Луной, Они, забыв свой цвет, безжизненно-усталый, Мерцают сказочно окраской ярко-алой, И с сладким ужасом, в застывшей тишине, Как губы тянутся, и тянутся ко мне. И кровь поет во мне… И в таинстве заклятья Мне шепчут призраки: «Скорее! К нам в объятья! Целуй меня… Меня!.. Скорей… Меня… Меня!..» И губы жадные, на шабаш свой маня, Лепечут страшные призывные признанья: «Нам все позволено… Нам в мире нет изгнанья… Мы всюду встретимся… Мы нужны для тебя… Под красным Месяцем, огни лучей дробя, Мы объясним тебе все бездны наслажденья, Все тайны вечности и смерти и рожденья». И кровь поет во мне. И в зыбком полусне Те звуки с красками сливаются во мне. И близость нового, и тайного чего-то, Как пропасть горная, на склоне поворота, Меня баюкает, и вкрадчиво зовет, Туманом огненным окутан небосвод, Мой разум чувствует, что мне, при виде крови, Весь мир откроется, и все в нем будет внове, Смеются маки мне, пронзенные лучом… Ты слышишь, предок мой? Я буду палачом!
Красный петух
Владимир Гиляровский
У нас на Руси, на великой, (То истина, братцы,— не слух) Есть чудная, страшная птица, По имени «красный петух»… Летает она постоянно По селам, деревням, лесам, И только лишь где побывает,— Рыдания слышатся там. Там все превратится в пустыню: Избушки глухих деревень, Богатые, стройные села И леса столетнего сень. «Петух» пролетает повсюду, Невидимый глазом простым, И чуть где опустится низко — Появятся пламя и дым… Свое совершает он дело, Нигде, ничего не щадит,— И в лес, и в деревню, и в город, И в села, и в церкви летит… Господним его попущеньем С испугом, крестяся, зовет, Страдая от вечного горя, Беспомощный бедный народ… Стояла деревня глухая, Домов — так, десяточка два, В ней печи соломой топили (Там дороги были дрова), Соломою крыши покрыты, Солому — коровы едят, И в избу зайдешь — из-под лавок Соломы же клочья глядят… Работы уж были в разгаре, Большие — ушли на страду, Лишь старый да малый в деревне Остались готовить еду. Стрекнул уголек вдруг из печи, Случайно в солому попал, Еще полминуты, и быстро Огонь по домам запылал… Горела солома на крышах, За домом пылал каждый дом, И дым только вскоре клубился Над быстро сгоревшим селом… На вешнего как-то Николу, В Заволжье, селе над рекой, Сгорело домов до полсотни, — И случай-то очень простой: Подвыпивши праздником лихо, Пошли в сеновал мужики И с трубками вольно сидели, От всякой беды далеки. Сидели, потом задремали, И трубки упали у них; Огонь еще в трубках курился… И вспыхнуло сено все в миг… Проснулись, гасить попытались, Но поздно, огонь не потух… И снова летал над Заволжьем Прожорливый «красный петух»… Любил девку парень удалый, И сам был взаимно любим. Родители только решили: — Не быть нашей дочке за ним! И выдали дочь за соседа,— Жених был и стар, и богат, Три дня пировали на свадьбе, Отец был и счастлив, и рад… Ходил только парень угрюмо, Да дума была на челе: «Постой! Я устрою им праздник, Вовек не забудут в селе!..» Стояла уж поздняя осень, Да ночь, и темна, и глуха, И музыка шумно гудела В богатой избе жениха… Но вот разошлись уже гости, Давно потушили огни. — «Пора! — порешил разудалый,— Пусть свадьбу попомнят они!»… И к утру, где было селенье, Где шумная свадьба была, Дымились горелые бревна, Да ветром носилась зола… В глуши непроглядного леса, Меж сосен, дубов вековых, Сидели раз вечером трое Безвестных бродяг удалых… Уж солнце давно закатилось, И в небе блестела луна, Но в глубь вековечного леса Свой свет не роняла она… — «Разложим костер да уснем-ка», - Один из бродяг говорил. И вмиг закипела работа, Темь леса огонь озарил, Заснули беспечные крепко, Надеясь, что их не найдут. Солдаты и стража далеко,— В глубь леса они не придут!.. На листьях иссохших и хвоях, Покрывших и землю, и пни, Под говор деревьев и ветра Заснули спокойно они… Тот год было знойное лето, Засохла дубрава и луг… Вот тут-то тихонько спустился Незваный гость — страшный «петух» По листьям и хвоям сухим он Гадюкой пополз через лес, И пламя за ним побежало, И дым поднялся до небес… Деревья, животные, птицы — Все гибло в ужасном огне. Преград никаких не встречалось Губительной этой волне. Все лето дубрава пылала, Дым черный страну застилал, Возможности не было даже Прервать этот огненный вал… Года протекли — вместо леса Чернеют там угли одни, Да жидкая травка скрывает Горелые, бурые пни…
Мертвый хватает живого
Владимир Луговской
Розовый суслик глядит на тебя, Моргая от сладкой щекотки, Он в гости зовет, домоседство любя, Он просит отведать водки.И водка, действительно, очень вкусна, Уютен рабочий столик, Размечены папки, сияет жена, И платье на ней — простое.Он долго твердит, что доволен собой, Что метит и лезет повыше, Что главное — это кивать головой. А принцип из моды вышел.Он слышал: Развал!.. Голодовка!.. Факт!.. Секретно… Ответственный… Кто-то… Как буря, взбухает паршивый факт, И роем летят анекдоты.Был суслик как суслик,— добряк, ничего, Но, в тихом предательстве винном, Совиным становится нос у него И глаз округлел по-совиному.Его разбирает ехидный бес, Чиновничья, хилая похоть, Эпоха лежит как полуночный лес, И он, как сова, над эпохой.Ты поздно уходишь. Приходит заря. Ты думаешь зло и устало: Как много патронов потрачено зря, Каких бескорыстных прикончил заряд, А этому псу — не досталось.
Другие стихи этого автора
Всего: 279Когда? Когда?
Петр Вяземский
Когда утихнут дни волненья И ясным дням придет чреда, Рассеется звездой спасенья Кровавых облаков гряда? Когда, когда? Когда воскреснут добры нравы, Уснет и зависть и вражда? Престанут люди для забавы Желать взаимного вреда? Когда, когда? Когда корысть, не зная страха, Не будет в храминах суда И в погребах, в презренье Вакха, Вино размешивать вода? Когда, когда? Когда поэты будут скромны, При счастье глупость не горда, Красавицы не вероломны И дружба в бедствиях тверда? Когда, когда? Когда очистится с Парнаса Неверных злобная орда И дикого ее Пегаса Смирит надежная узда? Когда, когда? Когда на языке любовном Нет будет нет, да будет да И у людей в согласье ровном Расти с рассудком борода? Когда, когда? Когда не по полу прихожей Стезю проложат в господа И будет вывеской вельможей Высокий дух, а не звезда? Когда, когда? Когда газета позабудет Людей морочить без стыда, Суббота отрицать не будет Того, что скажет середа? Когда, когда?
Послушать: век наш — век свободы…
Петр Вяземский
Послушать: век наш — век свободы, А в сущность глубже загляни — Свободных мыслей коноводы Восточным деспотам сродни. У них два веса, два мерила, Двоякий взгляд, двоякий суд: Себе дается власть и сила, Своих наверх, других под спуд. У них на всё есть лозунг строгой Под либеральным их клеймом: Не смей идти своей дорогой, Не смей ты жить своим умом. Когда кого они прославят, Пред тем — колена преклони. Кого они опалой давят, Того и ты за них лягни. Свобода, правда, сахар сладкий, Но от плантаторов беда; Куда как тяжки их порядки Рабам свободного труда! Свобода — превращеньем роли — На их условном языке Есть отреченье личной воли, Чтоб быть винтом в паровике; Быть попугаем однозвучным, Который, весь оторопев, Твердит с усердием докучным Ему насвистанный напев. Скажу с сознанием печальным: Не вижу разницы большой Между холопством либеральным И всякой барщиной другой. [I]16 мая 1860[/I]
Русский бог
Петр Вяземский
Нужно ль вам истолкованье, Что такое русский бог? Вот его вам начертанье, Сколько я заметить мог. Бог метелей, бог ухабов, Бог мучительных дорог, Станций — тараканьих штабов, Вот он, вот он русский бог. Бог голодных, бог холодных, Нищих вдоль и поперек, Бог имений недоходных, Вот он, вот он, русский бог. Бог грудей и ... отвислых, Бог лаптей и пухлых ног, Горьких лиц и сливок кислых, Вот он, вот он, русский бог. Бог наливок, бог рассолов, Душ, представленных в залог, Бригадирш обоих полов, Вот он, вот он, русский бог. Бог всех с анненской на шеях, Бог дворовых без сапог, Бар в санях при двух лакеях, Вот он, вот он, русский бог. К глупым полн он благодати, К умным беспощадно строг, Бог всего, что есть некстати, Вот он, вот он, русский бог. Бог всего, что из границы, Не к лицу, не под итог, Бог по ужине горчицы, Вот он, вот он, русский бог. Бог бродяжных иноземцев, К нам зашедших за порог, Бог в особенности немцев, Вот он, вот он, русский бог.
С тех пор как упраздняют будку…
Петр Вяземский
С тех пор как упраздняют будку, Наш будочник попал в журнал Иль журналист наш не на шутку Присяжным будочником стал. Так или эдак — как угодно, Но дело в том, что с этих пор Литература всенародно Пустилась в уличный дозор. На площади ль случится драка, Буян ли пьяный зашумит, Иль без намордника собака По переулку пробежит, Воришка обличился ль в краже, Иль заподозрен кто-нибудь — От литераторов на страже Ничто не может ускользнуть. За шум, бывало, так и знают, Народ на съезжую ведут. Теперь в журнальную сажают: Там им расправа, там и суд.
Два ангела
Петр Вяземский
На жизнь два ангела нам в спутники даны И в соглядатаи за нами: У каждого из них чудесной белизны Тетрадь с летучими листами. В одну заносится добро, что мы творим, Все, чем пред совестью мы правы; В другую все, в чем пред ближними грешим, И каждый умысел лукавый. Поспешно добрых дел возносит список свой Один к стопам Отца-Владыки; Другой все ждет: авось раскаянья слезой Не смоются ль на нас улики?
Зима
Петр Вяземский
В дни лета природа роскошно, Как дева младая, цветет И радостно денно и нощно Ликует, пирует, поет. Красуясь в наряде богатом, Природа царицей глядит, Сафиром, пурпуром, златом Облитая, чудно горит. И пышные кудри и косы Скользят с-под златого венца, И утром и вечером росы Лелеют румянец лица. И полные плечи и груди — Всё в ней красота и любовь, И ею любуются люди, И жарче струится в них кровь. С приманки влечет на приманку! Приманка приманки милей! И день с ней восторг спозаранку, И ночь упоительна с ней! Но поздняя осень настанет: Природа состарится вдруг; С днем каждым всё вянет, всё вянет, И ноет в ней тайный недуг. Морщина морщину пригонит, В глазах потухающих тьма, Ко сну горемычную клонит, И вот к ней приходит зима. Из снежно-лебяжьего пуху Спешит пуховик ей постлать, И тихо уложит старуху, И скажет ей: спи, наша мать! И спит она дни и недели, И полгода спит напролет, И сосны над нею и ели Раскинули темный намет. И вьюга ночная тоскует И воет над снежным одром, И месяц морозный целует Старушку, убитую сном.
Еще тройка
Петр Вяземский
Тройка мчится, тройка скачет, Вьётся пыль из-под копыт, Колокольчик звонко плачет И хохочет, и визжит. По дороге голосисто Раздаётся яркий звон, То вдали отбрякнет чисто, То застонет глухо он. Словно леший ведьме вторит И аукается с ней, Иль русалка тараторит В роще звучных камышей. Русской степи, ночи тёмной Поэтическая весть! Много в ней и думы томной, И раздолья много есть. Прянул месяц из-за тучи, Обогнул своё кольцо И посыпал блеск зыбучий Прямо путнику в лицо. Кто сей путник? И отколе, И далёк ли путь ему? По неволе иль по воле Мчится он в ночную тьму? На веселье иль кручину, К ближним ли под кров родной Или в грустную чужбину Он спешит, голубчик мой? Сердце в нём ретиво рвётся В путь обратный или вдаль? Встречи ль ждёт он не дождётся Иль покинутого жаль? Ждёт ли перстень обручальный, Ждут ли путника пиры Или факел погребальный Над могилою сестры? Как узнать? Уж он далёко! Месяц в облако нырнул, И в пустой дали глубоко Колокольчик уж заснул.
Друзьям
Петр Вяземский
Я пью за здоровье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней. Я пью за здоровье далёких, Далёких, но милых друзей, Друзей, как и я, одиноких Средь чуждых сердцам их людей. В мой кубок с вином льются слёзы, Но сладок и чист их поток; Так, с алыми — чёрные розы Вплелись в мой застольный венок. Мой кубок за здравье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней; За здравье и ближних далеких, Далёких, но сердцу родных, И в память друзей одиноких, Почивших в могилах немых.
Давыдову
Петр Вяземский
Давыдов! где ты? что ты? сроду Таких проказ я не видал; Год канул вслед другому году… Или, перенимая моду Певцов конфект и опахал И причесав для них в угоду Жеманной музе мадригал, Скажу: май два раза природу Зеленым бархатом постлал, И разогрел дыханьем воду, И вечных граций хороводу Резвиться в рощах заказал,— С тех пор, как от тебя ни строчки, Ни двоеточия, ни точки Хоть на смех я не получал. Чем мне почесть твое забвенье? Теряюсь я в недоуменье. Иль, как мундирный идеал, Под ношей тучных эполетов, Ты вместо речи и ответов Плечом да шпорой говоришь, И лучшего пера не знаешь, Как то, которым щеголяешь И гордо с шляпы шевелишь? Иль дружба, может быть, в отставке, Отбитая сестрой своей, Сидит печально на прилавке У непризнательных дверей. И для отсутственных друзей Помина нет в походной ставке Непостоянных усачей? Ты наслаждайся с новой гостью, Но берегись, чтоб наконец, Платя за хлеб-соль сердца злостью, Не захозяйничал жилец. Иль, может быть, мудрец угрюмый, На светлое свое чело Ты, розам радостей назло, Навел бразды спесивой думы; Оценщик строгий строгих благ, Страшась любви и дружбы ныне, От двух сердечных побродяг Ты держишь сердце в карантине. Чем не пошутит хитрый враг? Уж верить ли моим гаданьям? Сказав прости очарованьям, Назло пленительных грехов, И упоительным мечтаньям Весны, веселий и стихов, Любви призыву ты не внемлешь, Но в клире нравственных певцов Перо Хераскова приемлешь И мысленно заране дремлешь В академических венках! В твоем камине на кострах Пылают: красоты угодник — Роскошный Душеньки певец, Теоса мудрый греховодник И соблазнительный мудрец — Наставник счастия Гораций; И окаянного Парни, Поклонника единых граций, Которому и ты сродни (Сказать не в гнев, а мимоходом), Уж не заставишь в оны дни Ожить под русским переводом. Простясь и чувством и умом, Не знаешь прежних мясоедов, Ни шумных дружеских обедов, Ни тайных ужинов вдвоем, Где с полночи до ранней зори Веселье бодро спорит с сном. Теперь живой memento mori, Мороча и себя и нас, Не испугавшись Молиера, Играешь ролю лицемера6; Иль, может… но на этот раз Моим поклепам и догадкам И стихотворческим нападкам Пора мне положить конец. Лихого Бурцова знакомец7, Тройного хмеля будь питомец — Вина, и песен, и любви, Или, мудрец тяжеловесный, Свой стих веселый протрезви Водою нравственности пресной,— До этого мне дела нет: Рядись как хочешь на досуге, Но мне на голос дай ответ, И, помня о старинном друге, Ты будь Денисом прежних лет!
В каких лесах, в какой долине
Петр Вяземский
В каких лесах, в какой долине, В часы вечерней тишины, Задумчиво ты бродишь ныне Под светлым сумраком луны? Кто сердце мыслью потаенной, Кто прелестью твоей мечты? Кого на одр уединенный С зарею призываешь ты? Чей голос слышишь ты в журчанье Ручья, бегущего с холмов, В таинственном лесов молчанье, В шептаньи легких ветерков? Кто первым чувством пробужденья, Последней тайной перед сном? Чье имя беглый след смущенья Наводит на лице твоем? Кто и в отсутствии далеком Присутствен сердцу одному? Кого в борьбе с жестоким роком Зовешь к спасенью своему? Чей образ на душе остылой Погаснет с пламенем в крови, С последней жизненною силой, С последней ласкою любви?
Василий Львович милый, здравствуй
Петр Вяземский
Василий Львович милый! здравствуй! Я бью челом на новый год! Веселье, мир с тобою царствуй, Подагру черт пусть поберет. Пусть смотрят на тебя красотки Как за двадцать смотрели лет, И говорят — на зов твой ходки — Что не стареется поэт. Пусть цедится рукою Вакха В бокал твой лучший виноград, И будешь пить с Толстым1 без страха, Что за плечами Гиппократ. Пусть Феб умножит в двадцать первый На рифмы у тебя расход, И кляп наложится Минервой Всем русским Вральманам на рот. Пусть Вестник, будто бы Европы, По-европейски говорит, И разных глупостей потопы Рассудка солнце осушит. Пусть нашим ценсорам дозволят Дозволить мысли вход в печать; Пусть баре варварства не холят И не невежничает знать. Будь в этот год, другим не равный: Все наши умники умны, Менандры невские забавны, А Еврипиды не смешны, Исправники в судах исправны, Полковники не палачи, Министры не самодержавны, А стражи света не сычи. Пусть щук поболе народится, Чтоб не дремали караси; Пусть белых негров прекратится Продажа на святой Руси. Но как ни будь и в слове прыток, Всего нельзя спустить с пера; Будь в этот год нам в зле убыток И прибыль в бюджете добра.
Черные очи
Петр Вяземский
Южные звезды! Черные очи! Неба чужого огни! Вас ли встречают взоры мои На небе хладном бледной полночи? Юга созвездье! Сердца зенит! Сердце, любуяся вами, Южною негой, южными снами Бьется, томится, кипит. Тайным восторгом сердце объято, В вашем сгорая огне; Звуков Петрарки, песней Торквато Ищешь в немой глубине. Тщетны порывы! Глухи напевы! В сердце нет песней, увы! Южные очи северной девы, Нежных и страстных, как вы!