Послание к Жуковскому из Москвы, в конце 1812 года
Итак, мой друг, увидимся мы вновь В Москве, всегда священной нам и милой! В ней знали мы и дружбу и любовь, И счастье в ней дни наши золотило. Из детства, друг, для нас была она Святилищем драгих воспоминаний; Протекших бед, веселий, слез, желаний Здесь повесть нам везде оживлена. Здесь красится дней наших старина, Дней юности, и ясных и веселых, Мелькнувших нам едва — и отлетелых. Но что теперь твой встретит мрачный взгляд В столице сей и мира и отрад? — Ряды могил, развалин обгорелых И цепь полей пустых, осиротелых — Следы врагов, злодейства гнусных чад! Наук, забав и роскоши столица, Издревле край любви и красоты Есть ныне край страданий, нищеты. Здесь бедная скитается вдовица, Там слышен вопль младенца-сироты; Их зрит в слезах румяная денница И ночи мрак их застает в слезах! А там старик, прибредший на клюках На хладный пепл родного пепелища, Не узнает знакомого жилища, Где он мечтал сном вечности заснуть, Склонив главу на милой дщери грудь; Теперь один, он молит дланью нищей Последнего приюта на кладбище. Да будет тих его кончины час! Пускай мечты его обманут муку, Пусть слышится ему дочерний глас, Пусть, в гроб сходя, он мнит подать ей руку! Счастлив, мой друг, кто, мрачных сих картин, Сих ужасов и бедствий удаленный И строгих уз семейных отчужденный, Своей судьбы единый властелин, Летит теперь, отмщеньем вдохновенный, Под знамена карающих дружин! Счастлив, кто меч, отчизне посвященный, Подъял за прах родных, за дом царей, За смерть в боях утраченных друзей; И, роковым постигнутый ударом, Он скажет, свой смыкая мутный взор: «Москва! Я твой питомец с юных пор, И смерть моя — тебе последним даром!»
Я жду тебя, товарищ милый мой! И по местам, унынью посвященным, Мы медленно пойдем, рука с рукой, Бродить, мечтам предавшись потаенным. Здесь тускл зари пылающий венец, Здесь мрачен день в краю опустошений; И скорби сын, развалин сих жилец, Склоня чело, объятый думой гений Гласит на них протяжно: нет Москвы! И хладный прах, и рухнувшие своды, И древний Кремль, и ропотные воды Ужасной сей исполнены молвы!
Похожие по настроению
Сцена из драмы
Александр Сергеевич Грибоедов
Петр Андреевич Дитя мое любезное, Надежда! Оставь шитьё, узоры кружевные: Не выряжать тебе красы своей На светлых праздниках. Не выезжать С боярами, князьями. Было время: Ласкают и манят тебя с собой И мчат в богато убранной карете. А ныне знать, вельможи — где они?.. Тот князь, твой восприемник от купели? Его жена? Родня? Исчезли все! Их пышные хоромы опустели. Когда слыла веселою Москва, Они роились в ней. Палаты их Блистали разноцветными огнями... Теперь, когда у стен её враги, Бессчастные рассыпалися дети, Напрасно ждет защитников; сыны, Как ласточки, вспорхнули с тёплых гнёзд И предали их бурям в расхищенье. Ты из житья роскошного обратно В убогий дом отцовский отдана, А мне куда с тобой?.. Куда укрыться? И если б мог бежать отселе я, Нет! нет!.. Не оторвался б от тебя, О матерь наша, мать России всей, Кормилица моя, моих детей! В тебе я мирно пожил, видел счастье. В тебе и гроб найду. Мой друг, Надежда, Гроза над нами носится — потерпим И с верою вдадимся той судьбе, Которую Господь нам уготовил. Грустна, грустна!.. О ком же плачешь ты? О прежних ли подругах и забавах? Наташа Ах, батюшка! Я плачу не о том! Теперь не та пора… (Рыдает) Петр Андреевич И те ли времена? О брате, что ли? Наш Алексей... Даруй ему Господь Со славой устоять на ратном поле. Мне всё твердит: он будет жив. Наташа Нет, батюшка, я плачу не об нём. (Рыдает пуще прежнего) Петр Андреевич Когда же ты о родине печальна, Рыдай, мое дитя,— и для тебя Отрадного я слова не имею. Бывало, на душе кручинно — посох в руки, С тобою сердцу легче, всё забыто... Утешённый я приходил домой. Бывало, посетишь и ты меня, отца. Обнимешь, всё осмотришь... Угол мой На полгода весельем просветится... А ныне вместе мы, и нам не легче! Москва! Москва! О, до чего я дожил!.. (Растворяет окно.)
Баллада о товарище
Александр Твардовский
Вдоль развороченных дорог И разоренных сел Мы шли по звездам на восток,- Товарища я вел.Он отставал, он кровь терял, Он пулю нес в груди И всю дорогу повторял: — Ты брось меня. Иди…Наверно, если б ранен был И шел в степи чужой, Я точно так бы говорил И не кривил душой.А если б он тащил меня, Товарища-бойца, Он точно так же, как и я, Тащил бы до конца…Мы шли кустами, шли стерней: В канавке где-нибудь Ловили воду пятерней, Чтоб горло обмануть,О пище что же говорить,- Не главная беда. Но как хотелось нам курить! Курить — вот это да…Где разживалися огнем, Мы лист ольховый жгли, Как в детстве, где-нибудь в ночном, Когда коней пасли…Быть может, кто-нибудь иной Расскажет лучше нас, Как горько по земле родной Идти, в ночи таясь.Как трудно дух бойца беречь, Чуть что скрываясь в тень. Чужую, вражью слышать речь Близ русских деревень.Как зябко спать в сырой копне В осенний холод, в дождь, Спиной к спине — и все ж во сне Дрожать. Собачья дрожь. И каждый шорох, каждый хруст Тревожит твой привал… Да, я запомнил каждый куст, Что нам приют давал.Запомнил каждое крыльцо, Куда пришлось ступать, Запомнил женщин всех в лицо, Как собственную мать.Они делили с нами хлеб — Пшеничный ли, ржаной,- Они нас выводили в степь Тропинкой потайной.Им наша боль была больна,- Своя беда не в счет. Их было много, но одна… О ней и речь идет.— Остался б,- за руку брала Товарища она,- Пускай бы рана зажила, А то в ней смерть видна.Пойдешь да сляжешь на беду В пути перед зимой. Остался б лучше.- Нет, пойду,- Сказал товарищ мой.- А то побудь. У нас тут глушь, В тени мой бабий двор. Случись что, немцы,- муж и муж, И весь тут разговор. И хлеба в нынешнем году Мне не поесть самой, И сала хватит.- Нет, пойду,- Вздохнул товарищ мой.- Ну, что ж, иди…- И стала вдруг Искать ему белье, И с сердцем как-то все из рук Металось у нее. Гремя, на стол сковороду Подвинула с золой. Поели мы.- А все ж пойду,- Привстал товарищ мой. Она взглянула на него: — Прощайте,- говорит,- Да не подумайте чего…- Заплакала навзрыд. На подоконник локотком Так горько опершись, Она сидела босиком На лавке. Хоть вернись. Переступили мы порог, Но не забыть уж мне Ни тех босых сиротских ног, Ни локтя на окне. Нет, не казалася дурней От слез ее краса, Лишь губы детские полней Да искристей глаза. Да горячее кровь лица, Закрытого рукой. А как легко сходить с крыльца, Пусть скажет кто другой… Обоих жалко было мне, Но чем тут пособить? — Хотела долю на войне Молодка ухватить. Хотела в собственной избе Ее к рукам прибрать, Обмыть, одеть и при себе Держать — не потерять, И чуять рядом по ночам,- Такую вел я речь. А мой товарищ? Он молчал, Не поднимая плеч… Бывают всякие дела,- Ну, что ж, в конце концов Ведь нас не женщина ждала, Ждал фронт своих бойцов. Мы пробирались по кустам, Брели, ползли кой-как. И снег нас в поле не застал, И не заметил враг. И рану тяжкую в груди Осилил спутник мой. И все, что было позади, Занесено зимой. И вот теперь, по всем местам Печального пути, В обратный путь досталось нам С дивизией идти. Что ж, сердце, вволю постучи,- Настал и наш черед. Повозки, пушки, тягачи И танки — все вперед! Вперед — погода хороша, Какая б ни была! Вперед — дождалася душа Того, чего ждала! Вперед дорога — не назад, Вперед — веселый труд; Вперед — и плечи не болят, И сапоги не трут. И люди,- каждый молодцом,- Горят: скорее в бой. Нет, ты назад пройди бойцом, Вперед пойдет любой. Привал — приляг. Кто рядом — всяк Приятель и родня. Эй ты, земляк, тащи табак! — Тащу. Давай огня! Свояк, земляк, дружок, браток, И все добры, дружны. Но с кем шагал ты на восток, То друг иной цены… И хоть оставила война Следы свои на всем, И хоть земля оголена, Искажена огнем,-Но все ж знакомые места, Как будто край родной. — А где-то здесь деревня та?- Сказал товарищ мой. Я промолчал, и он умолк, Прервался разговор. А я б и сам добавить мог, Сказать:- А где тот двор… Где хата наша и крыльцо С ведерком на скамье? И мокрое от слез лицо, Что снилося и мне?.. Дымком несет в рядах колонн От кухни полевой. И вот деревня с двух сторон Дороги боевой. Неполный ряд домов-калек, Покинутых с зимы. И там на ужин и ночлег Расположились мы. И два бойца вокруг глядят, Деревню узнают, Где много дней тому назад Нашли они приют. Где печь для них, как для родных, Топили в ночь тайком. Где, уважая отдых их, Ходили босиком. Где ждали их потом с мольбой И мукой день за днем… И печь с обрушенной трубой Теперь на месте том. Да сорванная, в стороне, Часть крыши. Бедный хлам. Да черная вода на дне Оплывших круглых ям. Стой! Это было здесь жилье, Людской отрадный дом. И здесь мы видели ее, Ту, что осталась в нем. И проводила, от лица Не отнимая рук, Тебя, защитника, бойца. Стой! Оглянись вокруг… Пусть в сердце боль тебе, как нож, По рукоять войдет. Стой и гляди! И ты пойдешь Еще быстрей вперед. Вперед, за каждый дом родной, За каждый добрый взгляд, Что повстречался нам с тобой, Когда мы шли назад. И за кусок, и за глоток, Что женщина дала, И за любовь ее, браток, Хоть без поры была. Вперед — за час прощальный тот, За память встречи той… — Вперед, и только, брат, вперед, Сказал товарищ мой… Он плакал горестно, солдат, О девушке своей, Ни муж, ни брат, ни кум, ни сват И не любовник ей. И я тогда подумал:- Пусть, Ведь мы свои, друзья. Ведь потому лишь сам держусь, Что плакать мне нельзя. А если б я,- случись так вдруг,- Не удержался здесь, То удержался б он, мой друг, На то и дружба есть… И, постояв еще вдвоем, Два друга, два бойца, Мы с ним пошли. И мы идем На Запад. До конца.
Элегия
Александр Введенский
Осматривая гор вершины, их бесконечные аршины, вином налитые кувшины, весь мир, как снег, прекрасный, я видел горные потоки, я видел бури взор жестокий, и ветер мирный и высокий, и смерти час напрасный. Вот воин, плавая навагой, наполнен важною отвагой, с морской волнующейся влагой вступает в бой неравный. Вот конь в могучие ладони кладет огонь лихой погони, и пляшут сумрачные кони в руке травы державной. Где лес глядит в полей просторы, в ночей неслышные уборы, а мы глядим в окно без шторы на свет звезды бездушной, в пустом сомненье сердце прячем, а в ночь не спим томимся плачем, мы ничего почти не значим, мы жизни ждем послушной. Нам восхищенье неизвестно, нам туго, пасмурно и тесно, мы друга предаем бесчестно и Бог нам не владыка. Цветок несчастья мы взрастили, мы нас самим себе простили, нам, тем кто как зола остыли, милей орла гвоздика. Я с завистью гляжу на зверя, ни мыслям, ни делам не веря, умов произошла потеря, бороться нет причины. Мы все воспримем как паденье, и день и тень и сновиденье, и даже музыки гуденье не избежит пучины. В морском прибое беспокойном, в песке пустынном и нестройном и в женском теле непристойном отрады не нашли мы. Беспечную забыли трезвость, воспели смерть, воспели мерзость, воспоминанье мним как дерзость, за то мы и палимы. Летят божественные птицы, их развеваются косицы, халаты их блестят как спицы, в полете нет пощады. Они отсчитывают время, Они испытывают бремя, пускай бренчит пустое стремя — сходить с ума не надо. Пусть мчится в путь ручей хрустальный, пусть рысью конь спешит зеркальный, вдыхая воздух музыкальный — вдыхаешь ты и тленье. Возница хилый и сварливый, в последний час зари сонливой, гони, гони возок ленивый — лети без промедленья. Не плещут лебеди крылами над пиршественными столами, совместно с медными орлами в рог не трубят победный. Исчезнувшее вдохновенье теперь приходит на мгновенье, на смерть, на смерть держи равненье певец и всадник бедный.
Москва
Георгий Иванов
Опять в минувшее влюбленный Под солнцем утренним стою И вижу вновь с горы Поклонной Красу чудесную твою. Москва! Кремлевские твердыни, Бесчисленные купола. Мороз и снег… А дали сини — Ясней отертого стекла. И не сказать, как сердцу сладко… Вдруг — позабыты все слова. Как вся Россия — ты загадка, Золотоглавая Москва! Горит пестро Замоскворечье, И вьется лентою река… …Я — в темной церкви. Дышут свечи, Лампадки теплятся слегка. Здесь ночью темной и беззвездной Слова бедны, шаги глухи: Сам царь Иван Васильич Грозный Пришел замаливать грехи. Глаза полны — тоскливой жаждой, Свеча в пергаментной руке… Крутом опричники — и каждый Монах в суровом клобуке. Он молит о раю загробном, И сладко верует в любовь, А поутру — на месте лобном Сверкнет топор и брызнет кровь. …Опять угар замоскворецкий Блеснул и вновь туманом скрыт… …На узких улицах — стрелецкий Несется крик, и бунт кипит… Но кто сей всадник гневноликий! Глаза блистающие чьи Пронзили буйственные крики, Как Божий меч — в руке судьи! И снова кровь на черной плахе, И снова пытки до утра. Но в грубой силе, темном страхе Начало славное Петра!.. …Сменяли снег листы и травы, И за весною шла весна… Дохнуло пламенем и славой В тот год — с полей Бородина. И вдохновенный и влюбленный В звезду счастливую свою, Великий, — на горе Поклонной Он здесь стоял, как я стою. И все дышало шумной славой Одолевавшего всегда, Но пред тобой, золотоглавой, Его померкнула звезда… А ты все та же — яркий, вольный Угар огня и пестроты. На куполах первопрестольной Все те же светлые кресты. И души русские все те же: Скудеют разом все слова Перед одним, как ветер свежим, Как солнце сладостным: Москва.
Говорит Москва
Илья Эренбург
Трибун на цоколе безумца не напоит. Не крикнут ласточки средь каменной листвы. И вдруг доносится, как смутный гул прибоя, Дыхание далекой и живой Москвы. Всем пасынкам земли знаком и вчуже дорог (Любуются на улиц легкие стежки) — Он для меня был нежным детством, этот город, Его Садовые и первые снежки. Дома кочуют. Выйдешь утром, а Тверская Свернула за угол. Мостов к прыжку разбег. На реку корабли высокие спускают, И, как покойника, сжигают ночью снег. Иду по улицам, и прошлого не жалко. Ни сверстников, ни площади не узнаю. Вот только слушаю все ту же речь с развалкой И улыбаюсь старожилу-воробью. Сердец кипенье: город взрезан, взорван, вскопан, А судьбы сыплются меж пальцев, как песок. И, слыша этот шум, покорно ночь Европы Из рук роняет шерсти золотой моток.
У могилы друга
Иван Суриков
Посетил я могилу твою, Мой товарищ, мой друг позабытый; Поросла вся крапивой она, Крест свалился, дождями подмытый.И шумят над ней ивы, склонясь, И поет над ней птичка уныло… C невеселой я думою стал Пред твоею заросшей могилой.Я припомнил былое твое, — Дни печальные юности бедной. Как сейчас предо мною стоишь Ты, больной, исхудалый и бледный.Сквозь цветы, что стоят на окне, Пробивается солнце лучами; Ты уселся на стуле в углу И глядишь на меня со слезами.Оба были в то время с тобой Мы задавлены злою нуждою: Без приюта ходил я кой-где, Не имел ты гроша за душою.Я бумагу, а ты — полотно, Оба дружно мы, с жаром, марали; Проливали мы слезы на них, И по целым мы дням голодали.Я был крепче тебя и сильней, Под тяжелой бедой я не гнулся, И с суровой моею судьбой Устоял я в борьбе, не качнулся.Ты ж не выдержал этой борьбы, Перед злою судьбою смирился, Обессилел и духом упал, И под тяжестью горя сломился.Спи же, спи, мой товарищ, в земле! Там тебя уже горе не тронет; Там покоен бедняк: от тоски И тяжелой нужды не застонет…
Москва
Каролина Павлова
День тихих грез, день серый и печальный; На небе туч ненастливая мгла, И в воздухе звон переливно-дальный, Московский звон во все колокола. И, вызванный мечтою самовластной, Припомнился нежданно в этот час Мне час другой, — тогда был вечер ясный, И на коне я по полям неслась. Быстрей! быстрей! и, у стремнины края Остановив послушного коня, Взглянула я в простор долин: пылая, Касалось их уже светило дня. И город там палатный и соборный, Раскинувшись широко в ширине, Блистал внизу, как бы нерукотворный, И что-то вдруг проснулося во мне. Москва! Москва! что в звуке этом? Какой отзыв сердечный в нем? Зачем так сроден он с поэтом? Так властен он над мужиком? Зачем сдается, что пред нами В тебе вся Русь нас ждет любя? Зачем блестящими глазами, Москва, смотрю я на тебя? Твои дворцы стоят унылы, Твой блеск угас, твой глас утих, И нет в тебе ни светской силы, Ни громких дел, ни благ земных. Какие ж тайные понятья Так в сердце русском залегли, Что простираются объятья, Когда белеешь ты вдали? Москва! в дни страха и печали Храня священную любовь, Недаром за тебя же дали Мы нашу жизнь, мы нашу кровь. Недаром в битве исполинской Пришел народ сложить главу И пал в равнине Бородинской, Сказав: «Помилуй, бог, Москву!» Благое было это семя, Оно несет свой пышный цвет, И сбережет младое племя Отцовский дар, любви завет.
Москва на взморье
Николай Николаевич Асеев
Взметни скорей булавою, затейница русских лет, над глупою головою, в которой веселья нет. Ты звонкие узы ковала вкруг страшного слова «умрем». А музыка — ликовала во взорванном сердце моем. Измята твоих полей лень, за клетью пустеет клеть, и росный ладан молелен рассыпан по небу тлеть, Яркоголовая правда, ступи же кривде на лоб, чтоб пред настающим завтра упало вчера — холоп! Чтоб, в облаках еще пенясь, истаяла б там тоска! Чтоб город, морей отщепенец, обрушился в волн раскат! Над этой широкой солью, над болью груженых барж — лишь бровь шевельни соболью — раздастся северный марш. Взмахни ж пустыми очами, в которых выжжена жуть,- я здесь морскими ночами хожу и тобой грожу!
На разлуку с Петровым
Николай Михайлович Карамзин
Настал разлуки горький час!.. Прости, мой друг! В последний раз Тебя я к сердцу прижимаю; Хочу сказать: не плачь! — и слезы проливаю! Но так назначено судьбой — Прости, — и ангел мира В дыхании зефира Да веет за тобой!Уже я вижу пред собой Весь путь, на коем знатность, слава Тебя с дарами ждут. Души твоей и нрава Ничто не пременит; ты будешь вечно ты — Я в том, мой друг, уверен. Не ослепят тебя блестящие мечты; Рассудку, совести всегда пребудешь верен И, видя вкруг себя пороки, подлость, лесть, Которых цель есть суетная честь, Со вздохом вспомнишь то приятнейшее время, Когда со мной живал под кровом тишины; Когда нам жизнь была не тягостное бремя, Но радостный восторг; когда, удалены От шума, от забот, с весельем мы встречали Аврору на лугах и в знойные часы В прохладных гротах отдыхали; Когда вечерние красы И песни соловья вливали в дух наш сладость… Ах! часто мрак темнил над нами синий свод; Но мы, вкушая радость, Внимали шуму горных вод И сон с тобою забывали! Нередко огнь блистал, гремел над нами гром; Но мы сердечно ликовали И улыбались пред отцом, Который простирал к нам с неба длань благую; В восторге пели мы гимн славы, песнь святую, На крыльях молнии к нему летел наш дух!.. Ты вспомнишь всё сие, и слезы покатятся По бледному лицу. Ах милый, нежный друг! Сии блаженны дни вовек не возвратятся! — Невольный тяжкий вздох колеблет грудь мою… Грядет весна в наш мир, и холмы зеленеют, И утренний певец гласит нам песнь свою — Увы! тебя здесь нет!.. цветы везде пестреют, Но сердце у меня в печали не цветет… Прости! благий отец и гений твой с тобою; Кто в мире и любви умеет жить с собою, Тот радость и любовь во всех странах найдет. Прости! твой друг умрет тебя достойным, Послушным истине, в душе своей покойным, Не скажут ввек об нем, чтоб он чинов искал, Чтоб знатным подлецам когда нибудь ласкал. Пред богом только он колена преклоняет; Страшится — одного себя; Достоинства одни сердечно уважает И любит всей душой тебя.
Москва
Петр Вяземский
Город холмов и оврагов, Город зеленых садов, Уличных пестрых зигзагов, Чистых и всяких прудов. Город — церквей не дочтешься: Их колокольный напев Слушая, к небу несешься, Душу молитвой согрев. Гордым величьем красуясь, Город с кремлевских вершин Смотрит в поляны, любуясь Прелестью свежих картин. Лентой река голубая Тихо струится кругом, Жатвы, леса огибая, Стены боярских хором. Иноков мирных жилища, Веры народной ковчег, — Пристани жизни — кладбища, Общий семейный ночлег. Город причудливо странный, Красок и образов смесь: Древности благоуханной Веет поэзия здесь. Город — восточная сказка! Город — российская быль! Хартий нам родственных связка! Святы их ветхость и пыль. Молча читает их время! С заревом славных веков Льется на позднее племя Доблестный отблеск отцов. Город минувшего! Старче С вечно младою душой Всё и священней, и ярче Блещет своей сединой! Город сердечных страданий! Город — моя колыбель: Здесь мне в года обаяний Жизни мерещилась цель. Сколько здесь жизни я прожил! Сколько растратил я сил! Мысли и чувства тревожил Юный, заносчивый пыл. Позже смирилась отвага, Волны души улеглись, Трезвые радость и блага В светлом затишьи слились. Думы окрепли, созрели В опыте, в бденьи, в борьбе: Новые грани и цели Жизнь призывали к себе. Дружбы звезда засияла, Дружба согрела мне грудь, Душу мою воспитала, Жизни украсила путь. Прелесть труда, наслажденье Мысль в стройный образ облечь, Чувству найти выраженье, Тайнам сердечным дать речь! Творчества тихая радость, Внутренней жизни очаг, Вашу вкусил я здесь сладость В чистом источнике благ. Ныне, когда мне на плечи Тяжкие годы легли, С ними надежды далече В тайную глубь отошли. В памяти набожной ныне Прошлым нежней дорожу: Старый паломник, к святыне Молча к Москве подхожу. Жертвы вечерней кадилом Будет Москве мой привет, В память о прошлом, мне милом, Братьям, которых уж нет. Манит меня их дружина, Полный раздумья стою: Благословила бы сына, Милую матерь молю.
Другие стихи этого автора
Всего: 279Когда? Когда?
Петр Вяземский
Когда утихнут дни волненья И ясным дням придет чреда, Рассеется звездой спасенья Кровавых облаков гряда? Когда, когда? Когда воскреснут добры нравы, Уснет и зависть и вражда? Престанут люди для забавы Желать взаимного вреда? Когда, когда? Когда корысть, не зная страха, Не будет в храминах суда И в погребах, в презренье Вакха, Вино размешивать вода? Когда, когда? Когда поэты будут скромны, При счастье глупость не горда, Красавицы не вероломны И дружба в бедствиях тверда? Когда, когда? Когда очистится с Парнаса Неверных злобная орда И дикого ее Пегаса Смирит надежная узда? Когда, когда? Когда на языке любовном Нет будет нет, да будет да И у людей в согласье ровном Расти с рассудком борода? Когда, когда? Когда не по полу прихожей Стезю проложат в господа И будет вывеской вельможей Высокий дух, а не звезда? Когда, когда? Когда газета позабудет Людей морочить без стыда, Суббота отрицать не будет Того, что скажет середа? Когда, когда?
Послушать: век наш — век свободы…
Петр Вяземский
Послушать: век наш — век свободы, А в сущность глубже загляни — Свободных мыслей коноводы Восточным деспотам сродни. У них два веса, два мерила, Двоякий взгляд, двоякий суд: Себе дается власть и сила, Своих наверх, других под спуд. У них на всё есть лозунг строгой Под либеральным их клеймом: Не смей идти своей дорогой, Не смей ты жить своим умом. Когда кого они прославят, Пред тем — колена преклони. Кого они опалой давят, Того и ты за них лягни. Свобода, правда, сахар сладкий, Но от плантаторов беда; Куда как тяжки их порядки Рабам свободного труда! Свобода — превращеньем роли — На их условном языке Есть отреченье личной воли, Чтоб быть винтом в паровике; Быть попугаем однозвучным, Который, весь оторопев, Твердит с усердием докучным Ему насвистанный напев. Скажу с сознанием печальным: Не вижу разницы большой Между холопством либеральным И всякой барщиной другой. [I]16 мая 1860[/I]
Русский бог
Петр Вяземский
Нужно ль вам истолкованье, Что такое русский бог? Вот его вам начертанье, Сколько я заметить мог. Бог метелей, бог ухабов, Бог мучительных дорог, Станций — тараканьих штабов, Вот он, вот он русский бог. Бог голодных, бог холодных, Нищих вдоль и поперек, Бог имений недоходных, Вот он, вот он, русский бог. Бог грудей и ... отвислых, Бог лаптей и пухлых ног, Горьких лиц и сливок кислых, Вот он, вот он, русский бог. Бог наливок, бог рассолов, Душ, представленных в залог, Бригадирш обоих полов, Вот он, вот он, русский бог. Бог всех с анненской на шеях, Бог дворовых без сапог, Бар в санях при двух лакеях, Вот он, вот он, русский бог. К глупым полн он благодати, К умным беспощадно строг, Бог всего, что есть некстати, Вот он, вот он, русский бог. Бог всего, что из границы, Не к лицу, не под итог, Бог по ужине горчицы, Вот он, вот он, русский бог. Бог бродяжных иноземцев, К нам зашедших за порог, Бог в особенности немцев, Вот он, вот он, русский бог.
С тех пор как упраздняют будку…
Петр Вяземский
С тех пор как упраздняют будку, Наш будочник попал в журнал Иль журналист наш не на шутку Присяжным будочником стал. Так или эдак — как угодно, Но дело в том, что с этих пор Литература всенародно Пустилась в уличный дозор. На площади ль случится драка, Буян ли пьяный зашумит, Иль без намордника собака По переулку пробежит, Воришка обличился ль в краже, Иль заподозрен кто-нибудь — От литераторов на страже Ничто не может ускользнуть. За шум, бывало, так и знают, Народ на съезжую ведут. Теперь в журнальную сажают: Там им расправа, там и суд.
Два ангела
Петр Вяземский
На жизнь два ангела нам в спутники даны И в соглядатаи за нами: У каждого из них чудесной белизны Тетрадь с летучими листами. В одну заносится добро, что мы творим, Все, чем пред совестью мы правы; В другую все, в чем пред ближними грешим, И каждый умысел лукавый. Поспешно добрых дел возносит список свой Один к стопам Отца-Владыки; Другой все ждет: авось раскаянья слезой Не смоются ль на нас улики?
Зима
Петр Вяземский
В дни лета природа роскошно, Как дева младая, цветет И радостно денно и нощно Ликует, пирует, поет. Красуясь в наряде богатом, Природа царицей глядит, Сафиром, пурпуром, златом Облитая, чудно горит. И пышные кудри и косы Скользят с-под златого венца, И утром и вечером росы Лелеют румянец лица. И полные плечи и груди — Всё в ней красота и любовь, И ею любуются люди, И жарче струится в них кровь. С приманки влечет на приманку! Приманка приманки милей! И день с ней восторг спозаранку, И ночь упоительна с ней! Но поздняя осень настанет: Природа состарится вдруг; С днем каждым всё вянет, всё вянет, И ноет в ней тайный недуг. Морщина морщину пригонит, В глазах потухающих тьма, Ко сну горемычную клонит, И вот к ней приходит зима. Из снежно-лебяжьего пуху Спешит пуховик ей постлать, И тихо уложит старуху, И скажет ей: спи, наша мать! И спит она дни и недели, И полгода спит напролет, И сосны над нею и ели Раскинули темный намет. И вьюга ночная тоскует И воет над снежным одром, И месяц морозный целует Старушку, убитую сном.
Еще тройка
Петр Вяземский
Тройка мчится, тройка скачет, Вьётся пыль из-под копыт, Колокольчик звонко плачет И хохочет, и визжит. По дороге голосисто Раздаётся яркий звон, То вдали отбрякнет чисто, То застонет глухо он. Словно леший ведьме вторит И аукается с ней, Иль русалка тараторит В роще звучных камышей. Русской степи, ночи тёмной Поэтическая весть! Много в ней и думы томной, И раздолья много есть. Прянул месяц из-за тучи, Обогнул своё кольцо И посыпал блеск зыбучий Прямо путнику в лицо. Кто сей путник? И отколе, И далёк ли путь ему? По неволе иль по воле Мчится он в ночную тьму? На веселье иль кручину, К ближним ли под кров родной Или в грустную чужбину Он спешит, голубчик мой? Сердце в нём ретиво рвётся В путь обратный или вдаль? Встречи ль ждёт он не дождётся Иль покинутого жаль? Ждёт ли перстень обручальный, Ждут ли путника пиры Или факел погребальный Над могилою сестры? Как узнать? Уж он далёко! Месяц в облако нырнул, И в пустой дали глубоко Колокольчик уж заснул.
Друзьям
Петр Вяземский
Я пью за здоровье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней. Я пью за здоровье далёких, Далёких, но милых друзей, Друзей, как и я, одиноких Средь чуждых сердцам их людей. В мой кубок с вином льются слёзы, Но сладок и чист их поток; Так, с алыми — чёрные розы Вплелись в мой застольный венок. Мой кубок за здравье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней; За здравье и ближних далеких, Далёких, но сердцу родных, И в память друзей одиноких, Почивших в могилах немых.
Давыдову
Петр Вяземский
Давыдов! где ты? что ты? сроду Таких проказ я не видал; Год канул вслед другому году… Или, перенимая моду Певцов конфект и опахал И причесав для них в угоду Жеманной музе мадригал, Скажу: май два раза природу Зеленым бархатом постлал, И разогрел дыханьем воду, И вечных граций хороводу Резвиться в рощах заказал,— С тех пор, как от тебя ни строчки, Ни двоеточия, ни точки Хоть на смех я не получал. Чем мне почесть твое забвенье? Теряюсь я в недоуменье. Иль, как мундирный идеал, Под ношей тучных эполетов, Ты вместо речи и ответов Плечом да шпорой говоришь, И лучшего пера не знаешь, Как то, которым щеголяешь И гордо с шляпы шевелишь? Иль дружба, может быть, в отставке, Отбитая сестрой своей, Сидит печально на прилавке У непризнательных дверей. И для отсутственных друзей Помина нет в походной ставке Непостоянных усачей? Ты наслаждайся с новой гостью, Но берегись, чтоб наконец, Платя за хлеб-соль сердца злостью, Не захозяйничал жилец. Иль, может быть, мудрец угрюмый, На светлое свое чело Ты, розам радостей назло, Навел бразды спесивой думы; Оценщик строгий строгих благ, Страшась любви и дружбы ныне, От двух сердечных побродяг Ты держишь сердце в карантине. Чем не пошутит хитрый враг? Уж верить ли моим гаданьям? Сказав прости очарованьям, Назло пленительных грехов, И упоительным мечтаньям Весны, веселий и стихов, Любви призыву ты не внемлешь, Но в клире нравственных певцов Перо Хераскова приемлешь И мысленно заране дремлешь В академических венках! В твоем камине на кострах Пылают: красоты угодник — Роскошный Душеньки певец, Теоса мудрый греховодник И соблазнительный мудрец — Наставник счастия Гораций; И окаянного Парни, Поклонника единых граций, Которому и ты сродни (Сказать не в гнев, а мимоходом), Уж не заставишь в оны дни Ожить под русским переводом. Простясь и чувством и умом, Не знаешь прежних мясоедов, Ни шумных дружеских обедов, Ни тайных ужинов вдвоем, Где с полночи до ранней зори Веселье бодро спорит с сном. Теперь живой memento mori, Мороча и себя и нас, Не испугавшись Молиера, Играешь ролю лицемера6; Иль, может… но на этот раз Моим поклепам и догадкам И стихотворческим нападкам Пора мне положить конец. Лихого Бурцова знакомец7, Тройного хмеля будь питомец — Вина, и песен, и любви, Или, мудрец тяжеловесный, Свой стих веселый протрезви Водою нравственности пресной,— До этого мне дела нет: Рядись как хочешь на досуге, Но мне на голос дай ответ, И, помня о старинном друге, Ты будь Денисом прежних лет!
В каких лесах, в какой долине
Петр Вяземский
В каких лесах, в какой долине, В часы вечерней тишины, Задумчиво ты бродишь ныне Под светлым сумраком луны? Кто сердце мыслью потаенной, Кто прелестью твоей мечты? Кого на одр уединенный С зарею призываешь ты? Чей голос слышишь ты в журчанье Ручья, бегущего с холмов, В таинственном лесов молчанье, В шептаньи легких ветерков? Кто первым чувством пробужденья, Последней тайной перед сном? Чье имя беглый след смущенья Наводит на лице твоем? Кто и в отсутствии далеком Присутствен сердцу одному? Кого в борьбе с жестоким роком Зовешь к спасенью своему? Чей образ на душе остылой Погаснет с пламенем в крови, С последней жизненною силой, С последней ласкою любви?
Василий Львович милый, здравствуй
Петр Вяземский
Василий Львович милый! здравствуй! Я бью челом на новый год! Веселье, мир с тобою царствуй, Подагру черт пусть поберет. Пусть смотрят на тебя красотки Как за двадцать смотрели лет, И говорят — на зов твой ходки — Что не стареется поэт. Пусть цедится рукою Вакха В бокал твой лучший виноград, И будешь пить с Толстым1 без страха, Что за плечами Гиппократ. Пусть Феб умножит в двадцать первый На рифмы у тебя расход, И кляп наложится Минервой Всем русским Вральманам на рот. Пусть Вестник, будто бы Европы, По-европейски говорит, И разных глупостей потопы Рассудка солнце осушит. Пусть нашим ценсорам дозволят Дозволить мысли вход в печать; Пусть баре варварства не холят И не невежничает знать. Будь в этот год, другим не равный: Все наши умники умны, Менандры невские забавны, А Еврипиды не смешны, Исправники в судах исправны, Полковники не палачи, Министры не самодержавны, А стражи света не сычи. Пусть щук поболе народится, Чтоб не дремали караси; Пусть белых негров прекратится Продажа на святой Руси. Но как ни будь и в слове прыток, Всего нельзя спустить с пера; Будь в этот год нам в зле убыток И прибыль в бюджете добра.
Черные очи
Петр Вяземский
Южные звезды! Черные очи! Неба чужого огни! Вас ли встречают взоры мои На небе хладном бледной полночи? Юга созвездье! Сердца зенит! Сердце, любуяся вами, Южною негой, южными снами Бьется, томится, кипит. Тайным восторгом сердце объято, В вашем сгорая огне; Звуков Петрарки, песней Торквато Ищешь в немой глубине. Тщетны порывы! Глухи напевы! В сердце нет песней, увы! Южные очи северной девы, Нежных и страстных, как вы!