К лагунам, как frutti di mare
К лагунам, как frutti di mare, Я крепко и сонно прирос. Что было — с днем каждым всё старей, Что будет? Мне чужд сей вопрос.Сегодня второе изданье Того, что прочел я вчера; А завтра? Напрасно гаданье! Еще доживу ль до утра?А если дожить и придется, Не сыщется новая цель: По-прежнему мне приведется Всё ту же тянуть канитель.Спросите улитку: чего бы Она пожелала себе? Страстями любви или злобы Горит ли, томится ль в борьбе?Знакома ль ей грусть сожалений? Надежда — сей призрак в тени? И мучит ли жажда сомнений Ее равнодушные дни?И если ваш розыск подметит В ней признак и смысл бытия, И если улитка ответит, — Быть может, ответ дам и я.
Похожие по настроению
На дне моей жизни…
Александр Твардовский
На дне моей жизни, на самом донышке Захочется мне посидеть на солнышке, На теплом пенушке. И чтобы листва красовалась палая В наклонных лучах недалекого вечера. И пусть оно так, что морока немалая - Твой век целиком, да об этом уж нечего. Я думу свою без помехи подслушаю, Черту подведу стариковскою палочкой: Нет, все-таки нет, ничего, что по случаю Я здесь побывал и отметился галочкой.
Влачится жизнь моя в кругу
Федор Сологуб
Влачится жизнь моя в кругу Ничтожных дел и впечатлений, И в море вольных вдохновений Не смею плыть — и не могу. Стою на звучном берегу, Где ропщут волны песнопений, Где веют ветры всех стремлений, И всё чего-то стерегу. Быть может, станет предо мною, Одетый пеною морскою, Прекрасный гость из чудных стран, И я услышу речь живую Про всё, о чем я здесь тоскую, Про всё, чем дивен океан.
Бредет старик на рыбный рынок
Георгий Иванов
Бредет старик на рыбный рынок Купить полфунта судака. Блестят мимозы от дождинок, Блестит зеркальная река.Провинциальные жилища. Туземный говор. Лай собак. Все на земле — питье и пища, Кровать и крыша. И табак.Даль. Облака. Вот это — ангел, Другое — словно водолаз, А третье — совершенный Врангель, Моноклем округливший глаз.Но Врангель, это в Петрограде, Стихи, шампанское, снега… О, пожалейте, Бога ради: Склероз в крови, болит нога.Никто его не пожалеет, И не за что его жалеть. Старик скрипучий околеет, Как всем придется околеть.Но все-таки… А остальное, Что мне дано еще, пока — Сады цветущею весною, Мистраль, полфунта судака?
Устрицы
Игорь Северянин
О, замороженные льдом, Вы, под олуненным лимоном, Своим муарным перезвоном Заполонившие мой дом, Зеленоустрицы, чей писк И моря влажно-сольный запах, — В оттенках всевозможных самых — Вы, что воздвигли обелиск Из ваших раковин, — мой взор, Взор вкуса моего обнищен: Он больше вами не насыщен, — Во рту растаял ваш узор… Припоминаю вас с трудом, Готовый перерезать вены, О, с лунным запахом вервэны, Вы, замороженные льдом!
К морю
Иннокентий Анненский
Увы, не в первый раз, с подавленным рыданьем, Я подхожу к твоим волнам И, утомясь бесплодным ожиданьем, Всю ночь просиживаю там… Тому уж много лет: неведомая сила Явилася ко мне, как в мнимо-светлый рай, Меня, как глупого ребенка, заманила, Шепнула мне — люби, сказала мне — страдай! И с той поры, ее велению послушный, Я с каждым днем любил сильнее и больней… О, как я гнал любовь, как я боролся с ней, Как покорялся малодушно!.. Но наконец, устав страдать, Я думал — пронеслась невзгода… Я думал — вот моя свобода Ко мне вернулася опять… И что ж: томим тоскою, снова Сижу на этом берегу, Как жалкий раб, кляну свои оковы, Но — сбросить цепи не могу. О, если слышишь ты глагол, тебе понятный, О море темное, приют сердец больных, — Пусть исцелят меня простор твой необъятный И вечный ропот волн твоих. Пускай твердят они мне ежечасно Об оскорблениях, изменах, обо всем, Что вынес я в терпении тупом… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Теперь довольно. Уж мне прежних дней не видеть, Но если суждено мне дальше жизнь влачить, Дай силы мне, чтоб мог я ненавидеть, Дай ты безумье мне, чтоб мог я позабыть!…
Я как сокровище на памяти моей
Сергей Дуров
Я как сокровище на памяти моей Сберег прошедшее: надежды прежних дней, Желанья, радости, мелькавшие когда-то, Всё, всё мне дорого и всё доселе свято. Я памятью живу: и как не жить? Я был Для счастия рожден. Я с детства полюбил Уединение, природу, кров домашний И лень беспечную. Мечтой моей всегдашней Выл тихий уголок в родном моем селе, Хозяйка умная, щи-каша на столе, Да полка добрых книг, да лес густой, да поле, Где мог бы я порой размыкать грусть на воле. Не то сбылось со мной. Мой юношеский сон Развеян случаем. Я в жертву принесен Тщеславья, чуждого душе моей (в угоду Чужого мнения). Я потерял свободу, Которая была любимого мечтой Души восторженной. Теперь в толпе людской Вполне затерянный — без цели, без участья И без надежд иду по скользкому пути: Как мало, кажется, нам надобно для счастья. Как много надобно, чтоб нам его найти!..
Как темно сегодня в море
Надежда Тэффи
Как темно сегодня в море, Как печально темно! Словно все земное горе Опустилось на дно… Но не может вздох свободный Разомкнуть моих губ — Я недвижный, я холодный, Неоплаканный труп. Мхом и тиной пестро вышит Мой подводный утес, Влага дышит и колышет Пряди длинных волос… Странной грезою волнуя, Впился в грудь и припал, Словно знак от поцелуя, Темно-алый коралл. Ты не думай, что могила Нашу цепь разорвет! То, что будет, то, что было, В вечном вечно живет! И когда над тусклой бездной Тихо ляжет волна, Заиграет трепет звездный, Залучится луна, Я приду к тебе, я знаю, Не могу не прийти, К моему живому раю Нет другого пути! Я войду в твой сон полночный, И жива, и тепла — Эту силу в час урочный Моя смерть мне дала! На груди твоей найду я (Ты забыл? Ты не знал?) Алый знак от поцелуя, Словно темный коралл. Отдадимся тайной силе В сне безумном твоем… Мы все те же! Мы как были В вечном вечно живем! Не согнут ни смерть, ни горе Страшной цепи звено… Как темно сегодня в море! Как печально темно!
Я на море гляжу из мраморного храма
Владимир Владимирович Набоков
Я на море гляжу из мраморного храма: в просветах меж колонн, так сочно, так упрямо бьет в очи этот блеск, до боли голубой. Там благовония, там — звоны, там — прибой, а тут, на вышине,— одна молитва линий стремительно простых; там словно шелк павлиний, тут целомудренность бессмертной белизны. О, муза, будь строга! Из храма, с вышины,— гляжу на вырезы лазури беспокойной,— и вот восходит стих, мой стих нагой и стройный, и наполняется прохладой и огнем, и возвышается, как мраморный, и в нем сквозят моей души тревоги и отрады, как жаркая лазурь в просветах колоннады.
Жизнь моя, что мне делать с нею
Владимир Солоухин
Жизнь моя, что мне делать с нею, То блеснет, то нет из-за туч. Помоложе я был цельнее, Был направлен, как узкий луч. За работу берешься круто, По-солдатски жесток режим, Все расписано по минутам: Час обедаем, час лежим. В семь зарядка — и сразу в омут. И за стол рабочий, «к станку», На прогулку выйти из дому Раньше времени не могу. Или вот, простая примета, Вот каким я суровым был,— Дождик выпадет ясным летом, В лес отправишься по грибы, А малина, или черника, Иль ореховая лоза, Земляника и костяника Так и тянутся на глаза. Так и тянутся, так и жаждут. Только цель у меня узка, И не дрогнула ни однажды Ни душа моя, ни рука. И сорвать бы… чего бояться? Что там ягода? Пустяки! Но рискованно распыляться И дробить себя на куски. Нет, соблазны все бесполезны, Если в лес пошел по грибы… Вот каким я тогда железным, Вот каким я хорошим был. А теперь я люблю — окольно, Не по струнке люблю уже, Как-то больно и как-то вольно И раскованно на душе. Позабыл я свою привычку, И хотя по грибы идешь, То орешек, а то брусничку, То цветок по пути сорвешь.
Из цикла «Римские сонеты»
Вячеслав Всеволодович
1Вновь, арок древних верный пилигрим, В мой поздний час вечерним «Ave, Roma» Приветствую, как свод родного дома, Тебя, скитаний пристань, вечный Рим. Мы Трою предков пламени дарим; Дробятся оси колесниц меж грома И фурий мирового ипподрома: Ты, царь путей, глядишь, как мы горим. И ты пылал и восставал из пепла, И памятливая голубизна Твоих небес глубоких не ослепла. И помнит, в ласке золотого сна, Твой вратарь кипарис, как Троя крепла, Когда лежала Троя сожжена. 6Через плечо слагая черепах, Горбатых пленниц, на мель плоской вазы, Где брызжутся на воле водолазы, Забыв, неповоротливые, страх, – Танцуют отроки на головах Курносых чудищ. Дивны их проказы: Под их пятой уроды пучеглазы Из круглой пасти прыщут водный прах. Их четверо резвятся на дельфинах, На бронзовых то голенях, то спинах Лоснится дня зелёно-зыбкий смех. И в этой неге лени и приволий Твоих ловлю я праздничных утех, Твоих, Лоренцо, эхо меланхолий. 9Пью медленно медвяный солнца свет, Густеющий, как долу звон прощальный; И светел дух печалью беспечальной, Весь полнота, какой названья нет. Не мёдом ли воскресших полных лет Он напоён, сей кубок Дня венчальный? Не Вечность ли свой перстень обручальный Простёрла Дню за гранью зримых мет? Зеркальному подобна морю слава Огнистого небесного расплава, Где тает диск и тонет исполин. Ослепшими перстами луч ощупал Верх пинии, и глаз потух. Один, На золоте круглится синий Купол.
Другие стихи этого автора
Всего: 279Когда? Когда?
Петр Вяземский
Когда утихнут дни волненья И ясным дням придет чреда, Рассеется звездой спасенья Кровавых облаков гряда? Когда, когда? Когда воскреснут добры нравы, Уснет и зависть и вражда? Престанут люди для забавы Желать взаимного вреда? Когда, когда? Когда корысть, не зная страха, Не будет в храминах суда И в погребах, в презренье Вакха, Вино размешивать вода? Когда, когда? Когда поэты будут скромны, При счастье глупость не горда, Красавицы не вероломны И дружба в бедствиях тверда? Когда, когда? Когда очистится с Парнаса Неверных злобная орда И дикого ее Пегаса Смирит надежная узда? Когда, когда? Когда на языке любовном Нет будет нет, да будет да И у людей в согласье ровном Расти с рассудком борода? Когда, когда? Когда не по полу прихожей Стезю проложат в господа И будет вывеской вельможей Высокий дух, а не звезда? Когда, когда? Когда газета позабудет Людей морочить без стыда, Суббота отрицать не будет Того, что скажет середа? Когда, когда?
Послушать: век наш — век свободы…
Петр Вяземский
Послушать: век наш — век свободы, А в сущность глубже загляни — Свободных мыслей коноводы Восточным деспотам сродни. У них два веса, два мерила, Двоякий взгляд, двоякий суд: Себе дается власть и сила, Своих наверх, других под спуд. У них на всё есть лозунг строгой Под либеральным их клеймом: Не смей идти своей дорогой, Не смей ты жить своим умом. Когда кого они прославят, Пред тем — колена преклони. Кого они опалой давят, Того и ты за них лягни. Свобода, правда, сахар сладкий, Но от плантаторов беда; Куда как тяжки их порядки Рабам свободного труда! Свобода — превращеньем роли — На их условном языке Есть отреченье личной воли, Чтоб быть винтом в паровике; Быть попугаем однозвучным, Который, весь оторопев, Твердит с усердием докучным Ему насвистанный напев. Скажу с сознанием печальным: Не вижу разницы большой Между холопством либеральным И всякой барщиной другой. [I]16 мая 1860[/I]
Русский бог
Петр Вяземский
Нужно ль вам истолкованье, Что такое русский бог? Вот его вам начертанье, Сколько я заметить мог. Бог метелей, бог ухабов, Бог мучительных дорог, Станций — тараканьих штабов, Вот он, вот он русский бог. Бог голодных, бог холодных, Нищих вдоль и поперек, Бог имений недоходных, Вот он, вот он, русский бог. Бог грудей и ... отвислых, Бог лаптей и пухлых ног, Горьких лиц и сливок кислых, Вот он, вот он, русский бог. Бог наливок, бог рассолов, Душ, представленных в залог, Бригадирш обоих полов, Вот он, вот он, русский бог. Бог всех с анненской на шеях, Бог дворовых без сапог, Бар в санях при двух лакеях, Вот он, вот он, русский бог. К глупым полн он благодати, К умным беспощадно строг, Бог всего, что есть некстати, Вот он, вот он, русский бог. Бог всего, что из границы, Не к лицу, не под итог, Бог по ужине горчицы, Вот он, вот он, русский бог. Бог бродяжных иноземцев, К нам зашедших за порог, Бог в особенности немцев, Вот он, вот он, русский бог.
С тех пор как упраздняют будку…
Петр Вяземский
С тех пор как упраздняют будку, Наш будочник попал в журнал Иль журналист наш не на шутку Присяжным будочником стал. Так или эдак — как угодно, Но дело в том, что с этих пор Литература всенародно Пустилась в уличный дозор. На площади ль случится драка, Буян ли пьяный зашумит, Иль без намордника собака По переулку пробежит, Воришка обличился ль в краже, Иль заподозрен кто-нибудь — От литераторов на страже Ничто не может ускользнуть. За шум, бывало, так и знают, Народ на съезжую ведут. Теперь в журнальную сажают: Там им расправа, там и суд.
Два ангела
Петр Вяземский
На жизнь два ангела нам в спутники даны И в соглядатаи за нами: У каждого из них чудесной белизны Тетрадь с летучими листами. В одну заносится добро, что мы творим, Все, чем пред совестью мы правы; В другую все, в чем пред ближними грешим, И каждый умысел лукавый. Поспешно добрых дел возносит список свой Один к стопам Отца-Владыки; Другой все ждет: авось раскаянья слезой Не смоются ль на нас улики?
Зима
Петр Вяземский
В дни лета природа роскошно, Как дева младая, цветет И радостно денно и нощно Ликует, пирует, поет. Красуясь в наряде богатом, Природа царицей глядит, Сафиром, пурпуром, златом Облитая, чудно горит. И пышные кудри и косы Скользят с-под златого венца, И утром и вечером росы Лелеют румянец лица. И полные плечи и груди — Всё в ней красота и любовь, И ею любуются люди, И жарче струится в них кровь. С приманки влечет на приманку! Приманка приманки милей! И день с ней восторг спозаранку, И ночь упоительна с ней! Но поздняя осень настанет: Природа состарится вдруг; С днем каждым всё вянет, всё вянет, И ноет в ней тайный недуг. Морщина морщину пригонит, В глазах потухающих тьма, Ко сну горемычную клонит, И вот к ней приходит зима. Из снежно-лебяжьего пуху Спешит пуховик ей постлать, И тихо уложит старуху, И скажет ей: спи, наша мать! И спит она дни и недели, И полгода спит напролет, И сосны над нею и ели Раскинули темный намет. И вьюга ночная тоскует И воет над снежным одром, И месяц морозный целует Старушку, убитую сном.
Еще тройка
Петр Вяземский
Тройка мчится, тройка скачет, Вьётся пыль из-под копыт, Колокольчик звонко плачет И хохочет, и визжит. По дороге голосисто Раздаётся яркий звон, То вдали отбрякнет чисто, То застонет глухо он. Словно леший ведьме вторит И аукается с ней, Иль русалка тараторит В роще звучных камышей. Русской степи, ночи тёмной Поэтическая весть! Много в ней и думы томной, И раздолья много есть. Прянул месяц из-за тучи, Обогнул своё кольцо И посыпал блеск зыбучий Прямо путнику в лицо. Кто сей путник? И отколе, И далёк ли путь ему? По неволе иль по воле Мчится он в ночную тьму? На веселье иль кручину, К ближним ли под кров родной Или в грустную чужбину Он спешит, голубчик мой? Сердце в нём ретиво рвётся В путь обратный или вдаль? Встречи ль ждёт он не дождётся Иль покинутого жаль? Ждёт ли перстень обручальный, Ждут ли путника пиры Или факел погребальный Над могилою сестры? Как узнать? Уж он далёко! Месяц в облако нырнул, И в пустой дали глубоко Колокольчик уж заснул.
Друзьям
Петр Вяземский
Я пью за здоровье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней. Я пью за здоровье далёких, Далёких, но милых друзей, Друзей, как и я, одиноких Средь чуждых сердцам их людей. В мой кубок с вином льются слёзы, Но сладок и чист их поток; Так, с алыми — чёрные розы Вплелись в мой застольный венок. Мой кубок за здравье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней; За здравье и ближних далеких, Далёких, но сердцу родных, И в память друзей одиноких, Почивших в могилах немых.
Давыдову
Петр Вяземский
Давыдов! где ты? что ты? сроду Таких проказ я не видал; Год канул вслед другому году… Или, перенимая моду Певцов конфект и опахал И причесав для них в угоду Жеманной музе мадригал, Скажу: май два раза природу Зеленым бархатом постлал, И разогрел дыханьем воду, И вечных граций хороводу Резвиться в рощах заказал,— С тех пор, как от тебя ни строчки, Ни двоеточия, ни точки Хоть на смех я не получал. Чем мне почесть твое забвенье? Теряюсь я в недоуменье. Иль, как мундирный идеал, Под ношей тучных эполетов, Ты вместо речи и ответов Плечом да шпорой говоришь, И лучшего пера не знаешь, Как то, которым щеголяешь И гордо с шляпы шевелишь? Иль дружба, может быть, в отставке, Отбитая сестрой своей, Сидит печально на прилавке У непризнательных дверей. И для отсутственных друзей Помина нет в походной ставке Непостоянных усачей? Ты наслаждайся с новой гостью, Но берегись, чтоб наконец, Платя за хлеб-соль сердца злостью, Не захозяйничал жилец. Иль, может быть, мудрец угрюмый, На светлое свое чело Ты, розам радостей назло, Навел бразды спесивой думы; Оценщик строгий строгих благ, Страшась любви и дружбы ныне, От двух сердечных побродяг Ты держишь сердце в карантине. Чем не пошутит хитрый враг? Уж верить ли моим гаданьям? Сказав прости очарованьям, Назло пленительных грехов, И упоительным мечтаньям Весны, веселий и стихов, Любви призыву ты не внемлешь, Но в клире нравственных певцов Перо Хераскова приемлешь И мысленно заране дремлешь В академических венках! В твоем камине на кострах Пылают: красоты угодник — Роскошный Душеньки певец, Теоса мудрый греховодник И соблазнительный мудрец — Наставник счастия Гораций; И окаянного Парни, Поклонника единых граций, Которому и ты сродни (Сказать не в гнев, а мимоходом), Уж не заставишь в оны дни Ожить под русским переводом. Простясь и чувством и умом, Не знаешь прежних мясоедов, Ни шумных дружеских обедов, Ни тайных ужинов вдвоем, Где с полночи до ранней зори Веселье бодро спорит с сном. Теперь живой memento mori, Мороча и себя и нас, Не испугавшись Молиера, Играешь ролю лицемера6; Иль, может… но на этот раз Моим поклепам и догадкам И стихотворческим нападкам Пора мне положить конец. Лихого Бурцова знакомец7, Тройного хмеля будь питомец — Вина, и песен, и любви, Или, мудрец тяжеловесный, Свой стих веселый протрезви Водою нравственности пресной,— До этого мне дела нет: Рядись как хочешь на досуге, Но мне на голос дай ответ, И, помня о старинном друге, Ты будь Денисом прежних лет!
В каких лесах, в какой долине
Петр Вяземский
В каких лесах, в какой долине, В часы вечерней тишины, Задумчиво ты бродишь ныне Под светлым сумраком луны? Кто сердце мыслью потаенной, Кто прелестью твоей мечты? Кого на одр уединенный С зарею призываешь ты? Чей голос слышишь ты в журчанье Ручья, бегущего с холмов, В таинственном лесов молчанье, В шептаньи легких ветерков? Кто первым чувством пробужденья, Последней тайной перед сном? Чье имя беглый след смущенья Наводит на лице твоем? Кто и в отсутствии далеком Присутствен сердцу одному? Кого в борьбе с жестоким роком Зовешь к спасенью своему? Чей образ на душе остылой Погаснет с пламенем в крови, С последней жизненною силой, С последней ласкою любви?
Василий Львович милый, здравствуй
Петр Вяземский
Василий Львович милый! здравствуй! Я бью челом на новый год! Веселье, мир с тобою царствуй, Подагру черт пусть поберет. Пусть смотрят на тебя красотки Как за двадцать смотрели лет, И говорят — на зов твой ходки — Что не стареется поэт. Пусть цедится рукою Вакха В бокал твой лучший виноград, И будешь пить с Толстым1 без страха, Что за плечами Гиппократ. Пусть Феб умножит в двадцать первый На рифмы у тебя расход, И кляп наложится Минервой Всем русским Вральманам на рот. Пусть Вестник, будто бы Европы, По-европейски говорит, И разных глупостей потопы Рассудка солнце осушит. Пусть нашим ценсорам дозволят Дозволить мысли вход в печать; Пусть баре варварства не холят И не невежничает знать. Будь в этот год, другим не равный: Все наши умники умны, Менандры невские забавны, А Еврипиды не смешны, Исправники в судах исправны, Полковники не палачи, Министры не самодержавны, А стражи света не сычи. Пусть щук поболе народится, Чтоб не дремали караси; Пусть белых негров прекратится Продажа на святой Руси. Но как ни будь и в слове прыток, Всего нельзя спустить с пера; Будь в этот год нам в зле убыток И прибыль в бюджете добра.
Черные очи
Петр Вяземский
Южные звезды! Черные очи! Неба чужого огни! Вас ли встречают взоры мои На небе хладном бледной полночи? Юга созвездье! Сердца зенит! Сердце, любуяся вами, Южною негой, южными снами Бьется, томится, кипит. Тайным восторгом сердце объято, В вашем сгорая огне; Звуков Петрарки, песней Торквато Ищешь в немой глубине. Тщетны порывы! Глухи напевы! В сердце нет песней, увы! Южные очи северной девы, Нежных и страстных, как вы!