Сготовить деду круп
Сготовить деду круп, помочь развесить сети, Лучину засветить и, слушая пургу, Как в сказке, задремать на тридевять столетий, В Садко оборотясь иль в вещего Вольгу.«Гей, други! Не в бою, а в гуслях нам удача,- Соловке-игруну претит вороний грай…» С палатей смотрит Жуть, гудит, как било, Лаче, И деду под кошмой приснился красный рай.Там горы-куличи и сыченые реки, У чаек и гагар по мисе яйцо… Лучина точит смоль, смежив печурки-веки, Теплынью дышит печь — ночной избы лицо.Но уж рыжеет даль, пурговою метлищей Рассвет сметает темь, как из сусека сор, И слышно, как сова, спеша засесть в дуплище, Гогочет и шипит на солнечный костер.Почуя скитный звон, встает с лежанки бабка, Над ней пятно зари, как венчик у святых, А Лаче ткет валы размашисто и хлябко, Теряяся во мхах и далях ветровых.
Похожие по настроению
Лодырский паек
Демьян Бедный
Вешней ласкою Алешку Воздух утренний свежит. Растянулся лодырь влежку И — лежит, лежит, лежит.Пашут пусть, кому охота, Кто колхозом дорожит, Для кого мила работа. Он, Алешка, полежит.Встала рожь густой стеною, Спелым колосом дрожит. Книзу брюхом, вверх спиною Лодырь рядышком лежит.Весь колхоз воспрянул духом: «Урожай нам ворожит!» Вверх спиною, книзу брюхом Лодырь, знай свое, лежит.Вот и осень. После лежки Лодырь мчит с мешком в колхоз. «Ты чего?» — «Насчет дележки!» — «Шутишь, парень, аль всерьез?!»Все смеются: «Ну и штуки ж!» У Алешки сердце — ёк! Обернулся в голый кукиш Полный лодырский паек!
Сельская вечеря
Федор Глинка
Пора! устали кони наши, Уж солнца в небе нет давно; И в сельском домике мелькает сквозь окно Свеча. Там стол накрыт: на нем простых две чаши. Луна не вторится на пышном серебре; Но весело кипит вся дворня на дворе: Игра в веревку! Вот кричат: «Кузьму хватай-ка! Куда он суется, болван!» А между тем в толпе гудет губной варган, Бренчит лихая балалайка, И пляска... Но пора! Давно нас ждет хозяйка, Здоровая, с светлеющим лицом; Дадут ботвиньи нам с душистым огурцом, Иль холодец, лапшу, иль с желтым маслом кашу (В деревне лишних нет потреб), Иль белоснежную, с сметаной, простоквашу И черный благовонный хлеб!
Дачные мальчики
Федор Сологуб
Босые, в одежде короткой, Два дачные мальчика шли С улыбкою милой и кроткой, Но злой разговор завели. — Суровских не видно здесь лавок. Жуков удалось наловить, Боюсь, не достанет булавок, А папу забыл попросить. — — Хотел бы поймать я кукушку И сделать кукушкин скелет, А то подарили мне пушку, Скелета же птичьего нет. — — Да сделать приятно скелетик, Да пушкою птиц не набьешь. Мне тетя сказала: Букетик Цветов полевых принесешь. — — Ну, что Же, нарвем для забавы, Хоть это немножко смешно. — — Смотри — ка, вон там, у канавы, Вон там, полевее, пятно. — — Вон скачет, какая-то птица. — О, птица! А как ее звать? Сорока? — Ворона. — Синица — И стали камнями швырять.
Умер булочник сосед
Георгий Иванов
Умер булочник сосед. На поминках выпил дед. Пил старик молодцевато, — Хлоп да хлоп — и ничего. Ночью было туговато, Утром стало не того, — Надобно опохмелиться. Начал дедушка молиться: «Аллилуйа, аль-люли, Боже, водочки пошли!» Дождик льет, собака лает, Водки Бог не посылает. «Аллилуйа! Как же так — Нешто жаль Ему пятак?» Пятаков у Бога много, Но просить-то надо Бога Раз и два, и двадцать пять, И еще , и опять Помолиться, попоститься, Оказать Ему почет, Перед тем как угоститься На Его небесный счет.
День я хлеба не пекла
Иван Суриков
День я хлеба не пекла, Печку не топила — В город с раннего утра Мужа проводила. Два лукошка толокна Продала соседу, И купила я вина, Назвала беседу. Всё плясала да пила; Напилась, свалилась; В это время в избу дверь Тихо отворилась. И с испугом я в двери Увидала мужа. Дети с голода кричат И дрожат от стужи. Поглядел он на меня, Покосился с гневом — И давай меня стегать Плёткою с припевом: **«Как на улице мороз, В хате не топлёно, Нет в лукошках толокна, Хлеба не печёно.** У соседа толокно Детушки хлебают; Отчего же у тебя Зябнут, голодают? О тебя, моя душа, Изобью всю плётку — Не меняй ты никогда Толокна на водку!» Уж стегал меня, стегал, Да, знать, стало жалко: Бросил в угол свою плеть Да схватил он палку. Раза два перекрестил, Плюнул с злостью на пол, Поглядел он на детей — Да и сам заплакал. Ох, мне это толокно Дорого досталось! Две недели на боках, Охая, валялась! Ох, болит моя спина, Голова кружится; Лягу спать, а толокно И во сне мне снится!
Садко
Константин Бальмонт
Был Садко молодец, молодой Гусляр, Как начнет играть, пляшет млад и стар. Как начнут у него гусли звончаты петь, Тут выкладывать медь, серебром греметь. Так Садко ходил, молодой Гусляр, И богат бывал от певучих чар. И любим бывал за напевы струн, Так Садко гулял, и Садко был юн. Загрустил он раз: «Больно беден я, Пропадет вот так вся и жизнь моя». Закручинился он, к Ильменю пришел, Гусли звончаты взял, зазвенел лес и дол. Заходила волна, загорелась волна, Всколыхнулась со дна вся вода-глубина. Он так раз проиграл, проиграл он и два, А на третий мелькнула пред ним голова. Водный Царь перед ним, словно белый пожар, Разметался, встает, смотрит юный Гусляр. «Все, что хочешь, проси». — «Дай мне рыб золотых». — «Опускай невода, много вытащишь их». Трижды бросил в Ильмень он свои невода, Рыбой белой и красной дарила вода, И пока допевал он напевчатый стих, Дал Ильмень ему в невод и рыб золотых. Положил он всю рыбу на полных возах, Он в глубоких ее хоронил погребах. Через день он пришел и открыл погреба, — Эх Садко молодец, вот судьба так судьба: Там, где красная рыба — несчетная медь, Там, где белая — серебра полная клеть, А куда положил он тех рыб золотых, Все червонцы лежат, сколько их, сколько их! Тут Гусляр молодой стал богатый Купец, Гость Богатый Садко. Ну Гусляр молодец! Он по Новгороду ходит и глядит. «Где товары тут у вас?» — он говорит. «Я их выкуплю, товары все дотла». Вечно молодость хвастливою была. «Я сто тысячей казны вам заплачу. Где товары? Все товары взять хочу». Он поит Новогородских мужиков, Во хмелю-то напоить он всех готов. Выставляли тут товаров без конца, Да не считана казна у молодца. Все купил он, все, что было, он скупил, Он, сто тысячей отдав, богатым был. Терем выстроил, в высоком терему Камни ночью самоцветятся во тьму. Он Можайского Николу сорудил, Он вес маковицы ярко золотил. Изукрашивал иконы по стенам, Чистым жемчугом убрал иконы нам. Вызолачивал он царские врата, Пред жемчужной — золотая красота. А как в Новгороде снова он пошел, Он товаров на полушку не нашел, И зашел тогда Садко во темный ряд, Черепки, горшки там битые стоят. Усмехнулся он, купил и те горшки: «Пригодятся», говорит, «и черепки», «Дети малые», мол, «будут в них играть, Будут в играх про Садко воспоминать. Я Садко Богатый Гость, Садко Гусляр, Я люблю, чтобы плясал и млад и стар. Гусли звончаты недаром говорят: Я Садко Богатый Гость, весенний сад!» Вот по Морю, Морю синему, средь пенистых зыбей, Выбегают, выгребают тридцать быстрых кораблей. Походили, погуляли, торговали далеко, А на Соколе на светлом едет сам купец Садко. Корабли бегут проворно, Сокол лишь стоит один, Видно чара тут какая, есть решение глубин. И промолвил Гость Богатый, говорит Садко Купец: «Будем жеребья метать мы, на кого пришел конец». Все тут жеребья метали, написавши имена, — Все плывут, перо Садково поглотила глубина. Дважды, трижды повторили, — вал взметнется, как гора, Ничего тот вал не топит, лишь Хмелева нет пера. Говорит тут Гость Богатый, говорит своим Садко: «Видно час мой подступает, быть мне в море глубоко, Я двенадцать лет по Морю, Морю синему ходил, Дани-пошлины я Морю, возгордившись, не платил. Говорил я: Что мне море? Я плачу кому хочу. Я гуляю на просторе, миг забав озолочу. А уж кланяться зачем же! Кто такой, как я, другой? Видно, Море осерчало. Жертвы хочет Царь Морской». Говорил так Гость Богатый, но, бесстрашный, гусли взял, В вал спустился — тотчас Сокол прочь от места побежал. Далеко ушел. Над Морем воцарилась тишина. А Садко спустился в бездну, он живой дошел до дна. Видит он великую там на дне избу, Тут Садко дивуется, узнает судьбу. Раковины светятся, месяцы дугой, На разных палатях сам там Царь Морской. Самоцветны камни с потолка висят, Жемчуга такие — не насытишь взгляд. Лампы из коралла, изумруд — вода, Так бы и осталась там душа всегда. «Здравствуй», Царь Морской промолвил Гусляру, «Ждал тебя долгонько, помню я игру. Что ж, разбогател ты — гусли позабыл? Ну-ка, поиграй мне, звонко, что есть сил». Стал Садко тут тешить Водного Царя, Заиграли гусли, звоном говоря, Заиграли гусли звончаты его, Царь Морской — плясать, не помнит ничего. Голова Морского словно сена стог, Пляшет, размахался, бьет ногой в порог, Шубою зеленой бьет он по стенам, А вверху — там Море с ревом льнет к скалам. Море разгулялось, тонут корабли, И когда бы сверху посмотреть могли, Видели б, что нет сильнее ничего, Чем Садко и гусли звончаты его. Наплясались ноги. Царь Морской устал. Гостя угощает, Гость тут пьяным стал. Развалялся в Море, на цветистом дне, И Морские Девы встали как во сне. Царь Морской смеется: «Выбирай жену. Ту бери, что хочешь. Лишь бери одну». Тридцать красовалось перед ним девиц Белизною груди, красотою лиц. А Садко причудник: ту, что всех скромней, Выбрал он, Чернава было имя ей. Спать легли, и странно в глубине морской Раковины рдели, месяцы дугой. Рыбы проходили в изумрудах вод, Видело мечтанье, как там кит живет, Сколько трав нездешних смотрит к вышине, Сколько тайн сокрыто на глубоком дне. И Садко забылся в красоте морской, И жену он обнял левою ногой. Что-то колыхнулось в сердце у него, Вспомнил, испугался, что ли, он чего. Только вдруг проснулся. Смотрит — чудеса: Новгород он видит, светят Небеса, Вон, там храм Николы, то его приход, С колокольни звон к заутрени зовет. Видит — он лежит над утренней рекой, Он в реке Чернаве левою ногой. Корабли на Волхе светят далеко. «Здравствуй, Гость Богатый! Здравствуй, наш Садко!»
С покоса
Тимофей Белозеров
Еду, Еду я с покоса, Ночь осенняя темна. В сене возятся колёса, Ноют руки и спина. Еду, лёжа на возу, Лошадь фыркает внизу. Вот и щами потянуло Из протопленной печи. Осветили переулок Прясел Белые Лучи.
Побудка
Валентин Берестов
Мышь летучая в пещере Спит и ухом не ведёт. Перед сном почистив перья, Дремлет сыч – летучий кот. Серый волк ложится спать… А тебе пора вставать!Мы в лесу у старых пней Наловили окуней. А в реке боровичок Нам попался на крючок. Мы с реки Несём садки, Бьются в них боровики, Из лесу – лукошки, Полные рыбёшки!Не осталось ничего Для лентяя одного. Если ты проспал рассвет, Для тебя удачи нет!
Чурлю-журль
Василий Каменский
Звенит и смеется, Солнится, весело льется Дикий лесной журчеек. Своевольный мальчишка Чурлю-журль. Звенит и смеется. И эхо живое несется Далеко в зеленой тиши Корнистой глуши: Чурлю-журль, Чурлю-журль! Звенит и смеется: «Отчего никто не проснется И не побежит со мной Далеко, далеко… Вот далеко!» Чурлю-журль, Чурлю-журль! Звенит и смеется, Песню несет свою. Льется. И не видит: лесная Белинка Низко нагнулась над ним. И не слышит лесная цветинка Песню отцветную, поет и зовет… Все зовет еще: «Чурлю-журль… А чурлю-журль?.»
Новь
Василий Лебедев-Кумач
Тает облачко тумана… Чуть светает… Раным-рано Вышел старый дед с клюкой. Бел как лунь, в рубашке длинной, Как из повести старинной, — Ну, совсем, совсем такой! Вот тропа за поворотом, Где мальчишкой желторотым К быстрой речке бегал дед… В роще, в поле — он как дома, Все вокруг ему знакомо Вот уж семь десятков лет… Семь десятков лет — не мало!.. Все случалось, все бывало… Голод, войны и цари, — Все ушло, покрылось новью… И на новь глядит с любовью Белый, высохший старик. Он стоит, склонясь над нивой. Золотой густою гривой Колосится в поле рожь. Нет межей во ржи огромной, И своей полоски скромной В этом море не найдешь. Деловитый и серьезный, Смотрит дед, и хлеб колхозный Сердце радует ему. — Эх! И знатно колосится! — Дед хотел перекреститься, Да раздумал… Ни к чему!
Другие стихи этого автора
Всего: 79Просинь — море, туча — кит
Николай Клюев
Просинь — море, туча — кит, А туман — лодейный парус. За окнищем моросит Не то сырь, не то стеклярус. Двор — совиное крыло, Весь в глазастом узорочьи. Судомойня — не село, Брань — не щёкоты сорочьи. В городище, как во сне, Люди — тля, а избы — горы. Примерещилися мне Беломорские просторы. Гомон чаек, плеск весла, Вольный промысел ловецкий: На потух заря пошла, Чуден остров Соловецкий. Водяник прядёт кудель, Что волна, то пасмо пряжи… На извозчичью артель Я готовлю харч говяжий. Повернёт небесный кит Хвост к теплу и водополью… Я, как невод, что лежит На мели, изьеден солью. Не придёт за ним помор — Пододонный полонянник… Правят сумерки дозор, Как ночлег бездомный странник.
Матрос
Николай Клюев
Грохочет Балтийское море, И, пенясь в расщелинах скал, Как лев, разъярившийся в ссоре, Рычит набегающий вал. Со стоном другой, подоспевший, О каменный бьется уступ, И лижет в камнях посиневший, Холодный, безжизненный труп. Недвижно лицо молодое, Недвижен гранитный утес… Замучен за дело святое Безжалостно юный матрос. Не в грозном бою с супостатом, Не в чуждой, далекой земле — Убит он своим же собратом, Казнен на родном корабле. Погиб он в борьбе за свободу, За правду святую и честь… Снесите же, волны, народу, Отчизне последнюю весть. Снесите родной деревушке Посмертный, рыдающий стон И матери, бедной старушке, От павшего сына — поклон! Рыдает холодное море, Молчит неприветная даль, Темна, как народное горе, Как русская злая печаль. Плывет полумесяц багровый И кровью в пучине дрожит… О, где же тот мститель суровый, Который за кровь отомстит?
Лесные сумерки
Николай Клюев
Лесные сумерки — монах За узорочным часословом, Горят заставки на листах Сурьмою в золоте багровом.И богомольно старцы-пни Внимают звукам часословным… Заря, задув свои огни, Тускнеет венчиком иконным. Лесных погостов старожил, Я молодею в вечер мая, Как о судьбе того, кто мил, Над палой пихтою вздыхая. Забвенье светлое тебе В многопридельном хвойном храме, По мощной жизни, по борьбе, Лесными ставшая мощами! Смывает киноварь стволов Волна финифтяного мрака, Но строг и вечен часослов Над котловиною, где рака.
Костра степного взвивы
Николай Клюев
Костра степного взвивы, Мерцанье высоты, Бурьяны, даль и нивы — Россия — это ты! На мне бойца кольчуга, И, подвигом горя, В туман ночного луга Несу светильник я. Вас, люди, звери, гады, Коснется ль вещий крик: Огонь моей лампады — Бессмертия родник! Всё глухо. Точит злаки Степная саранча… Передо мной во мраке Колеблется свеча, Роняет сны-картинки На скатертчатый стол — Минувшего поминки, Грядущего символ.
В златотканные дни сентября
Николай Клюев
В златотканные дни сентября Мнится папертью бора опушка. Сосны молятся, ладан куря, Над твоей опустелой избушкой. Ветер-сторож следы старины Заметает листвой шелестящей. Распахни узорочье сосны, Промелькни за березовой чащей! Я узнаю косынки кайму, Голосок с легковейной походкой… Сосны шепчут про мрак и тюрьму, Про мерцание звезд за решеткой, Про бубенчик в жестоком пути, Про седые бурятские дали… Мир вам, сосны, вы думы мои, Как родимая мать, разгадали! В поминальные дни сентября Вы сыновнюю тайну узнайте И о той, что погибла любя, Небесам и земле передайте.
За лебединой белой долей
Николай Клюев
За лебединой белой долей, И по-лебяжьему светла, От васильковых меж и поля Ты в город каменный пришла. Гуляешь ночью до рассвета, А днем усталая сидишь И перья смятого берета Иглой неловкою чинишь. Такая хрупко-испитая Рассветным кажешься ты днем, Непостижимая, святая,- Небес отмечена перстом. Наедине, при встрече краткой, Давая совести отчет, Тебя вплетаю я украдкой В видений пестрый хоровод. Панель… Толпа… И вот картина, Необычайная чета: В слезах лобзает Магдалина Стопы пречистые Христа. Как ты, раскаяньем объята, Янтарь рассыпала волос,- И взором любящего брата Глядит на грешницу Христос.
Запечных потёмок чурается день
Николай Клюев
Запечных потемок чурается день, Они сторожат наговорный кистень,- Зарыл его прадед-повольник в углу, Приставя дозором монашенку-мглу. И теплится сказка. Избе лет за двести, А всё не дождется от витязя вести. Монашка прядет паутины кудель, Смежает зеницы небесная бель. Изба засыпает. С узорной божницы Взирают Микола и сестры Седмицы, На матице ожила карлиц гурьба, Топтыгин с козой — избяная резьба. Глядь, в горенке стол самобранкой накрыт На лавке разбойника дочка сидит, На ней пятишовка, из гривен блесня, Сама же понурей осеннего дня. Ткачиха-метель напевает в окно: «На саван повольнику ткися, рядно, Лежит он в логу, окровавлен чекмень, Не выведал ворог про чудо-кистень!» Колотится сердце… Лесная изба Глядится в столетья, темна, как судьба, И пестун былин, разоспавшийся дед, Спросонок бормочет про тутошний свет.
Есть на свете край обширный
Николай Клюев
Есть на свете край обширный, Где растут сосна да ель, Неисследный и пустынный,- Русской скорби колыбель. В этом крае тьмы и горя Есть забытая тюрьма, Как скала на глади моря, Неподвижна и нема. За оградою высокой Из гранитных серых плит, Пташкой пленной, одинокой В башне девушка сидит. Злой кручиною объята, Все томится, воли ждет, От рассвета до заката, День за днем, за годом год. Но крепки дверей запоры, Недоступно-страшен свод, Сказки дикого простора В каземат не донесет. Только ветер перепевный Шепчет ей издалека: «Не томись, моя царевна, Радость светлая близка. За чертой зари туманной, В ослепительной броне, Мчится витязь долгожданный На вспененном скакуне».
Есть две страны
Николай Клюев
Есть две страны; одна — Больница, Другая — Кладбище, меж них Печальных сосен вереница, Угрюмых пихт и верб седых! Блуждая пасмурной опушкой, Я обронил свою клюку И заунывною кукушкой Стучусь в окно к гробовщику:«Ку-ку! Откройте двери, люди!» «Будь проклят, полуночный пес! Кому ты в глиняном сосуде Несешь зарю апрельских роз?! Весна погибла, в космы сосен Вплетает вьюга седину…» Но, слыша скрежет ткацких кросен, Тянусь к зловещему окну. И вижу: тетушка Могила Ткет желтый саван, и челнок, Мелькая птицей чернокрылой, Рождает ткань, как мерность строк. В вершинах пляска ветродуев, Под хрип волчицыной трубы. Читаю нити: «Н. А. Клюев,- Певец олонецкой избы!»
Безответным рабом
Николай Клюев
«Безответным рабом Я в могилу сойду, Под сосновым крестом Свою долю найду». Эту песню певал Мой страдалец-отец, И по смерть завещал Допевать мне конец. Но не стоном отцов Моя песнь прозвучит, А раскатом громов Над землей пролетит. Не безгласным рабом, Проклиная житье, А свободным орлом Допою я её.
Горние звёзды как росы
Николай Клюев
Горние звезды как росы. Кто там в небесном лугу Точит лазурные косы, Гнет за дугою дугу? Месяц, как лилия, нежен, Тонок, как профиль лица. Мир неоглядно безбрежен. Высь глубока без конца. Слава нетленному чуду, Перлам, украсившим свод, Скоро к голодному люду Пламенный вестник придет. К зрячим нещадно суровый, Милостив к падшим в ночи, Горе кующим оковы, Взявшим от царства ключи. Будьте ж душой непреклонны Все, кому свет не погас, Ткут золотые хитоны Звездные руки для вас.
Есть в Ленине керженский дух
Николай Клюев
Есть в Ленине керженский дух, Игуменский окрик в декретах, Как будто истоки разрух Он ищет в «Поморских ответах». Мужицкая ныне земля, И церковь — не наймит казенный, Народный испод шевеля, Несется глагол краснозвонный. Нам красная молвь по уму: В ней пламя, цветенье сафьяна,— То Черной Неволи басму Попрала стопа Иоанна. Борис, златоордный мурза, Трезвонит Иваном Великим, А Лениным — вихрь и гроза Причислены к ангельским ликам. Есть в Смольном потемки трущоб И привкус хвои с костяникой, Там нищий колодовый гроб С останками Руси великой. «Куда схоронить мертвеца»,— Толкует удалых ватага. Поземкой пылит с Коневца, И плещется взморье-баклага. Спросить бы у тучки, у звезд, У зорь, что румянят ракиты… Зловещ и пустынен погост, Где царские бармы зарыты. Их ворон-судьба стережет В глухих преисподних могилах… О чем же тоскует народ В напевах татарско-унылых?