Слепой
Вот ругань плавает, как жир, пьяна и самовита. Висят над нею этажи, гудят под нею плиты, и рынок плещется густой, как борщ густой и пышный, а на углу сидит слепой, он важен и напыщен. Лицо рябее решета, в прорехи брезжит тело. А на коленях отперта слепая книга смело. А женщины сомкнули круг, все в горестях, в поту, следят за пляской тощих рук по бледному листу. За потный рыжий пятачок, за скудный этот звон судьбу любой из них прочтет по мягкой книге он. И каждая уйдет горда слепым его ответом… Но сам гадатель не видал ни женщин и ни света… Всё смыла темная вода… К горстям бутылка льнет, и влага скользкая тогда качает и поет. И видит он тогда, что свет краснеет густо, вязко, что линий не было и нет, и нет иной окраски… И вот когда он для себя на ощупь ждет пророчеств, гнусаво матерясь, скорбя, лист за листом ворочая. Но предсказанья ни к чему, и некому сказать, что смерть одна вернет ему небывшие глаза.
Похожие по настроению
Очки
Агния Барто
Скоро десять лет Сереже, Диме Нет еще шести,— Дима Все никак не может До Сережи дорасти. Бедный Дима, Он моложе! Он завидует Сереже! Брату все разрешено — Он в четвертом классе! Может он ходить в кино, Брать билеты в кассе. У него в портфеле ножик, На груди горят значки, А теперь еще Сереже Доктор выписал очки. Нет, ребята, это слишком! Он в очках явился вдруг! Во дворе сказал мальчишкам: — Я ужасно близорук! И наутро вот что было: Бедный Дима вдруг ослеп. На окне лежало мыло — Он сказал, что это хлеб. Со стола он сдернул скатерть, Налетел на стул спиной И спросил про тетю Катю: — Это шкаф передо мной? Ничего не видит Дима. Стул берет — садится мимо И кричит:— Я близорукий! Мне к врачу необходимо! Я хочу идти к врачу, Я очки носить хочу! — Не волнуйся и не плачь,— Говорит больному врач. Надевает он халат, Вынимает шоколад. Не успел сказать ни слова, Раздается крик больного: — Шоколада мне не надо, Я не вижу шоколада! Доктор смотрит на больного. Говорит ему сурово: — Мы тебе не дурачки! Не нужны тебе очки! Вот шагает Дима к дому, Он остался в дурачках. Не завидуйте другому, Даже если он в очках.
Повесть
Александр Александрович Блок
Г. ЧулковуВ окнах, занавешенных сетью мокрой пыли, Темный профиль женщины наклонился вниз. Серые прохожие усердно проносили Груз вечерних сплетен, усталых стертых лиц. Прямо перед окнами — светлый и упорный — Каждому прохожему бросал лучи фонарь. И в дождливой сети — не белой, не черной — Каждый скрывался — не молод и не стар. Были как виденья неживой столицы — Случайно, нечаянно вступающие в луч. Исчезали спины, возникали лица, Робкие, покорные унынью низких туч. И — нежданно резко — раздались проклятья, Будто рассекая полосу дождя: С головой открытой — кто-то в красном платье Поднимал на воздух малое дитя… Светлый и упорный, луч упал бессменный — И мгновенно женщина, ночных веселий дочь, Бешено ударилась головой о стену, С криком исступленья, уронив ребенка в ночь… И столпились серые виденья мокрой скуки. Кто-то громко ахал, качая головой. А она лежала на спине, раскинув руки, В грязно-красном платье, на кровавой мостовой. Но из глаз открытых — взор упорно-дерзкий Всё искал кого-то в верхних этажах… И нашел — и встретился в окне у занавески С взором темной женщины в узорных кружевах. Встретились и замерли в беззвучном вопле взоры, И мгновенье длилось… Улица ждала… Но через мгновенье наверху упали шторы, А внизу — в глазах открытых — сила умерла… Умерла — и вновь в дождливой сети тонкой Зычные, нестройные звучали голоса. Кто-то поднял на руки кричащего ребенка И, крестясь, украдкой утирал глаза… Но вверху сомнительно молчали стекла окон. Плотно-белый занавес пустел в сетях дождя. Кто-то гладил бережно ребенку мокрый локон. Уходил тихонько. И плакал, уходя.
Ночь каменеет на мосту
Александр Введенский
Ночь каменеет на мосту, Холодный снег и сух и прост. Послушайте, трактир мой пуст, Где звёзды лошадиный хвост. У загнанного неба мало Глядят глаза на нас, когда Влетают в яркие вокзалы Глухонемые поезда; Где до утра Ревут кондуктора. А ночь горбатая взрастает до зари, И хмуро жмурятся от снега фонари. Надень меха! По улицам пройдись! Она тиха Воров безумных летопись. Чёрный Гарри крался по лестнице Держа в руке фонарь и отмычки; А уличные прелестницы Гостей ласкали по привычке. Чёрной ночью сладок мрак Для проделок вора. Трусит лишь один дурак В серых коридорах. О пустынный кабинет, Электрический фонарик! Чуть скрипит сухой паркет, — Осторожен тихий Гарри. А в трактире осталась та, Ради которой он у цели. О, красавица твои уста И они участвуют в деле! Вот уж близок тёмный шкаф С милыми деньгами. Но предстал нежданно граф С грозными усами. И моментально в белый лоб Вцепилась пуля револьвера. Его сложила в нищий гроб Ни сифилис и не холера. Не пойте черноглазых од над жертвою слепого рока. Пусть месяц скорбный идиот Целует руки у востока.
Слепой
Алексей Константинович Толстой
1 Князь выехал рано средь гридней своих В сыр-бор полеванья изведать; Гонял он и вепрей, и туров гнедых, Но время доспело, звон рога утих, Пора отдыхать и обедать. 2 В логу они свежем под дубом сидят И брашна примаются рушать; И князь говорит: «Мне отрадно звучат Ковши и братины, но песню бы рад Я в зелени этой послушать!» 3 И отрок озвался: «За речкою там Убогий мне песенник ведом; Он слеп, но горазд ударять по струнам»; И князь говорит: «Отыщи его нам, Пусть тешит он нас за обедом!» 4 Ловцы отдохнули, братины допив, Сидеть им без дела не любо, Поехали дале, про песню забыв,— Гусляр между тем на княжой на призыв Бредёт ко знакомому дубу. 5 Он щупает посохом корни дерев, Плетётся один чрез дубраву, Но в сердце звучит вдохновенный напев, И дум благодатных уж зреет посев, Слагается песня на славу. 6 Пришёл он на место: лишь дятел стучит, Лишь в листьях стрекочет сорока — Но в сторону ту, где, не видя, он мнит, Что с гриднями князь в ожиданье сидит, Старик поклонился глубоко: 7 «Хвала тебе, княже, за ласку твою, Бояре и гридни, хвала вам! Начать песнопенье готов я стою — О чём же я, старый и бедный, спою Пред сонмищем сим величавым? 8 Что в вещем сказалося сердце моём, То выразить речью возьмусь ли?» Пождал — и, не слыша ни слова кругом, Садится на кочку, поросшую мхом, Персты возлагает на гусли. 9 И струн переливы в лесу потекли, И песня в глуши зазвучала… Все мира явленья вблизи и вдали: И синее море, и роскошь земли, И цветных камений начала, 10 Что в недрах подземия блеск свой таят, И чудища в море глубоком, И в тёмном бору заколдованный клад, И витязей бой, и сверкание лат — Всё видит духовным он оком. 11 И подвиги славит минувших он дней, И всё, что достойно, венчает: И доблесть народов, и правду князей — И милость могучих он в песне своей На малых людей призывает. 12 Привет полонённому шлёт он рабу, Укор градоимцам суровым, Насилье ж над слабым, с гордыней на лбу, К позорному он пригвождает столбу Грозящим пророческим словом. 13 Обильно растёт его мысли зерно, Как в поле ячмень золотистый; Проснулось, что в сердце дремало давно — Что было от лет и от скорбей темно, Воскресло прекрасно и чисто. 14 И лик озарён его тем же огнём, Как в годы борьбы и надежды, Явилася власть на челе поднятом, И кажутся царской хламидой на нём Лохмотья раздранной одежды. 15 Не пелось ему ещё так никогда, В таком расцветанье богатом Ещё не сплеталася дум череда — Но вот уж вечерняя в небе звезда Зажглася над алым закатом. 16 К исходу торжественный клонится лад, И к небу незрящие взоры Возвёл он, и, духом могучим объят, Он песнь завершил — под перстами звучат Последние струн переборы. 17 Но мёртвою он тишиной окружён, Безмолвье пустынного лога Порой прерывает лишь горлицы стон, Да слышны сквозь гуслей смолкающий звон Призывы далёкого рога. 18 На диво ему, что собранье молчит, Поник головою он думной — И вот закачалися ветви ракит, И тихо дубрава ему говорит: «Ты гой еси, дед неразумный! 19 Сидишь одинок ты, обманутый дед, На месте ты пел опустелом! Допиты братины, окончен обед, Под дубом души человеческой нет, Разъехались гости за делом! 20 Они средь моей, средь зелёной красы Порскают, свой лов продолжая; Ты слышишь, как, в след утыкая носы, По зверю вдали заливаются псы, Как трубит охота княжая! 21 Ко сбору ты, старый, прийти опоздал, Ждать некогда было боярам, Ты песней награды себе не стяжал, Ничьих за неё не услышишь похвал, Трудился, убогий, ты даром!» 22 «Ты гой еси, гой ты, дубравушка-мать, Сдаётся, ты правду сказала! Я пел одинок, но тужить и роптать Мне, старому, было б грешно и нестать — Наград моё сердце не ждало! 23 Воистину, если б очей моих ночь Безлюдья от них и не скрыла, Я песни б не мог и тогда перемочь, Не мог от себя отогнать бы я прочь, Что душу мою охватило! 24 Пусть по следу псы, заливаясь, бегут, Пусть ловлею князь удоволен! Убогому петь не тяжёлый был труд, А песня ему не в хвалу и не в суд, Зане он над нею не волен! 25 Она, как река в половодье, сильна, Как росная ночь, благотворна, Тепла, как душистая в мае весна, Как солнце приветна, как буря грозна, Как лютая смерть необорна! 26 Охваченный ею не может молчать, Он раб ему чуждого духа, Вожглась ему в грудь вдохновенья печать, Неволей иль волей он должен вещать, Что слышит подвластное ухо! 27 Не ведает горный источник, когда Потоком он в степи стремится, И бьёт и кипит его, пенясь, вода, Придут ли к нему пастухи и стада Струями его освежиться! 28 Я мнил: эти гусли для князя звучат, Но песня, по мере как пелась, Невидимо свой расширяла охват, И вольный лился без различия лад Для всех, кому слушать хотелось! 29 И кто меня слушал, привет мой тому! Земле-государыне слава! Ручью, что ко слову журчал моему! Вам, звёздам, мерцавшим сквозь синюю тьму! Тебе, мать сырая дубрава! 30 И тем, кто не слушал, мой также привет! Дай Бог полевать им не даром! Дай князю без горя прожить много лет, Простому народу без нужды и бед, Без скорби великим боярам!»
Глухая ночь
Алексей Жемчужников
Темная, долгая зимняя ночь… Я пробуждаюсь среди этой ночи; Рой сновидений уносится прочь; Зрячие в мрак упираются очи. Сумрачных дум прибывающий ряд Быстро сменяет мои сновиденья… Ночью, когда все замолкнут и спят, Грустны часы одинокого бденья. Чувствую будто бы в гробе себя. Мрак и безмолвье. Не вижу, не слышу… Хочется жить, и, смертельно скорбя, Сбросить я силюсь гнетущую крышу. Гроба подобие — сердцу невмочь; Духа слабеет бывалая сила… Темная, долгая зимняя ночь Тишью зловещей меня истомила. Вдруг, между тем как мой разум больной Грезил, что час наступает последний,— Гулко раздался за рамой двойной Благовест в колокол церкви соседней. Слава тебе, возвеститель утра! Сонный покой мне уж больше не жуток. Света и жизни настанет пора! Темный подходит к концу промежуток!
Слепой
Евгений Агранович
Сбивая привычной толпы теченье, Высокий над уровнем шляп и спин, У аптеки на площади Возвращения В чёрной полумаске стоит гражданин.Но где же в бархате щели-глазки, Лукавый маскарадный разрез косой? По насмерть зажмуренной чёрной маске Скользит сумбур пестроты земной.Проходит снаружи, не задевая, Свет фар, салютные искры трамвая И блеск слюдяной Земли ледяной.А под маской – то, что он увидал В последний свой зрячий миг: Кабины вдруг замерцавший металл, Серого дыма язык, Земля, поставленная ребром, И тонкий бич огня под крылом.Когда он вернулся… Но что рассказ – Что объяснит он вам? А ну зажмурьтесь хотя б на час – Ступайте-ка в путь без глаз.Когда б без света вы жить смогли Хоть час на своём веку, Натыкаясь на каждую вещь земли. На сочувствие, на тоску, —Представьте: это не шутка, не сон – Вы век так прожить должны… О чём вы подумали? Так и он Думал, вернувшись с войны.Как жить? Как люди живут без глаз, В самом себе, как в тюрьме, заточась, Без окон в простор зелёный? Расписаться за пенсию в месяц раз При поддержке руки почтальона, Запомнить где койка, кухня, вода, Да плакать под радио иногда…Приди, любовь, если ты жива! Пришла. Но как над живой могилой – Он слышит – мучительно клея слова Гримасничает голос милой.«Уйди, не надо, — сказал он ей, — Жалость не сделаешь лаской». Дверь – хлоп. И вдруг стало втрое темней Под бархатной полумаской.Он сидел до полуночи не шевелясь. А в городе за стеной Ликовала огней звёздная вязь Сказкою расписной.Сверкают – театр, проспект, вокзал, Алмазинки пляшут в инее, И блистают у молодости глаза – Зелёные, карие, синие…Морозу окно распахнул слепой, И крикнул в ночь: «Не возьмёшь, погоди ты!..» А поздний прохожий на мостовой Нашёл пистолет разбитый.Недели шли ощупью. Но с тех пор Держал он данное ночью слово. В сто двадцать секунд сложнейший прибор Собирают мудрые пальцы слепого.По прибору, который слепой соберёт, Зрячий водит машину в слепой полёт.И когда через месяц опять каблучки Любимую в дом занесли несмело, С ней было поступлено по-мужски, И больше она уйти не сумела.И теперь, утомясь в теплоте ночной, Она шепчет о нём: «Ненаглядный мой!»Упорством день изнутри освещён – И отступает несчастье слепое. Сегодня курсантам читает он Лекцию «Стиль воздушного боя».И теперь не заметить вам, как жестоко Прошла война по его судьбе. Только вместо «Беречь как зеницу ока» Говорит он – «Беречь, как волю к борьбе».Лицо его пристально и сурово, Равнодушно к ласке огней и теней. Осмотрели зоркие уши слепого Улицу, площадь, машины на ней.Пред ними ревели, рычали, трубили И взвивали шинами снежный прах. Мчался чёрный ледоход автомобилей В десятиэтажных берегах.Я беру его под руку «Разреши?» Он чуть улыбается в воротник: «Спасибо, не стоит, сам привык…» — И один уходит в поток машин.На миг немею я от смущенья: Зачем ты отнял руку? Постой! Через грозную улицу Возвращенья Переведи ты меня, слепой!
Нищие слепцы и калеки
Георгий Иванов
Нищие слепцы и калеки Переходят горы и реки, Распевают песни про Алексия, А кругом широкая Россия.Солнце подымается над Москвою, Солнце садится за Волгой, Над татарской Казанью месяц Словно пленной турчанкой вышит.И летят исправничьи тройки, День и ночь грохочут заводы, Из Сибири доходят вести, Что Второе Пришествие близко.Кто гадает, кто верит, кто не верит. Солнце всходит и заходит… Вот осилим страдное лето, Ясной осенью видно будет.
Шарль Бодлер. Слепые
Иннокентий Анненский
О, созерцай, душа: весь ужас жизни тут Разыгран куклами, но в настоящей драме. Они, как бледные лунатики, идут И целят в пустоту померкшими шарами.И странно: впадины, где искры жизни нет, Всегда глядят наверх, и будто не проронит Луча небесного внимательный лорнет, Иль и раздумие слепцу чела не клонит?А мне, когда их та ж сегодня, что вчера, Молчанья вечного печальная сестра, Немая ночь ведет по нашим стогнам шумным С их похотливою и наглой суетой,Мне крикнуть хочется — безумному безумным: «Что может дать, слепцы, вам этот свод пустой?»Год написания: без даты
Осязать, вкушать и слышать
Наталья Горбаневская
Осязать, вкушать и слышать, чуять, но не видеть мир и кривою гладью вышить это имя — Ладомир.Ладо-ладушки, ой-ладо, ладно ладим ай-люли, чтоб из виновертограда наши вины проросли.Нескладные наши вины, наши слезы в пол-лица. Не дойдя до половины, жизнь уже исполнится.
Нищ и светел
Вячеслав Всеволодович
Млея в сумеречной лени, бледный день Миру томный свет оставил, отнял тень.И зачем-то загорались огоньки, И текли куда-то искорки реки.И текли навстречу люди мне, текли… Я вблизи тебя искал, ловил вдали.Вспоминал: ты в околдованном саду… Но твой облик был со мной, в моем бреду.Но твой голос мне звенел — манил, звеня… Люди встречные глядели на меня.И не знал я: потерял иль раздарил? Словно клад свой в мире светлом растворил,Растворил свою жемчужину любви… На меня посмейтесь, дальние мои!Нищ и светел, прохожу я и пою,- Отдаю вам светлость щедрую мою.
Другие стихи этого автора
Всего: 213Я говорю
Ольга Берггольц
Я говорю: нас, граждан Ленинграда, не поколеблет грохот канонад, и если завтра будут баррикады- мы не покинем наших баррикад… И женщины с бойцами встанут рядом, и дети нам патроны поднесут, и надо всеми нами зацветут старинные знамена Петрограда.
Здравствуй
Ольга Берггольц
Сердцем, совестью, дыханьем, Всею жизнью говорю тебе: «Здравствуй, здравствуй. Пробил час свиданья, Светозарный час в людской судьбе. Я четыре года самой гордой — Русской верой — верила, любя, Что дождусь — Живою или мертвой, Все равно, — Но я дождусь тебя. Пусть же твой огонь неугасимый В каждом сердце светит и живет Ради счастья Родины любимой, Ради гордости твоей, Народ.**
Я сердце свое никогда не щадила…
Ольга Берггольц
Я сердце свое никогда не щадила: ни в песне, ни в дружбе, ни в горе, ни в страсти… Прости меня, милый. Что было, то было Мне горько. И все-таки всё это — счастье. И то, что я страстно, горюче тоскую, и то, что, страшась небывалой напасти, на призрак, на малую тень негодую. Мне страшно… И все-таки всё это — счастье. Пускай эти слезы и это удушье, пусть хлещут упреки, как ветки в ненастье. Страшней — всепрощенье. Страшней — равнодушье. Любовь не прощает. И всё это — счастье. Я знаю теперь, что она убивает, не ждет состраданья, не делится властью. Покуда прекрасна, покуда живая, покуда она не утеха, а — счастье.
К сердцу Родины руку тянет
Ольга Берггольц
К сердцу Родины руку тянет трижды прбклятый миром враг. На огромнейшем поле брани кровь отметила каждый шаг. О, любовь моя, жизнь и радость, дорогая моя земля! Из отрезанного Ленинграда вижу свет твоего Кремля. Пятикрылые вижу звезды, точно стали еще алей. Сквозь дремучий, кровавый воздух вижу Ленинский Мавзолей. И зарю над стеною старой, и зубцы ее, как мечи. И нетленный прах коммунаров снова в сердце мое стучит. Наше прошлое, наше дерзанье, все, что свято нам навсегда,— на разгром и на поруганье мы не смеем врагу отдать. Если это придется взять им, опозорить свистом плетей, пусть ложится на нас проклятье наших внуков и их детей! Даже клятвы сегодня мало. Мы во всем земле поклялись. Время смертных боев настало — будь неистов. Будь молчалив. Всем, что есть у тебя живого, чем страшна и прекрасна жизнь кровью, пламенем, сталью, словом,— задержи врага. Задержи!
Разговор с соседкой
Ольга Берггольц
Дарья Власьевна, соседка по квартире, сядем, побеседуем вдвоем. Знаешь, будем говорить о мире, о желанном мире, о своем. Вот мы прожили почти полгода, полтораста суток длится бой. Тяжелы страдания народа — наши, Дарья Власьевна, с тобой. О, ночное воющее небо, дрожь земли, обвал невдалеке, бедный ленинградский ломтик хлеба — он почти не весит на руке… Для того чтоб жить в кольце блокады, ежедневно смертный слышать свист — сколько силы нам, соседка, надо, сколько ненависти и любви… Столько, что минутами в смятенье ты сама себя не узнаешь: «Вынесу ли? Хватит ли терпенья? — «Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь». Дарья Власьевна, еще немного, день придет — над нашей головой пролетит последняя тревога и последний прозвучит отбой. И какой далекой, давней-давней нам с тобой покажется война в миг, когда толкнем рукою ставни, сдернем шторы черные с окна. Пусть жилище светится и дышит, полнится покоем и весной… Плачьте тише, смейтесь тише, тише, будем наслаждаться тишиной. Будем свежий хлеб ломать руками, темно-золотистый и ржаной. Медленными, крупными глотками будем пить румяное вино. А тебе — да ведь тебе ж поставят памятник на площади большой. Нержавеющей, бессмертной сталью облик твой запечатлят простой. Вот такой же: исхудавшей, смелой, в наскоро повязанном платке, вот такой, когда под артобстрелом ты идешь с кошелкою в руке. Дарья Власьевна, твоею силой будет вся земля обновлена. Этой силе имя есть — Россия Стой же и мужайся, как она!
Родине
Ольга Берггольц
1 Все, что пошлешь: нежданную беду, свирепый искус, пламенное счастье, - все вынесу и через все пройду. Но не лишай доверья и участья. Как будто вновь забьют тогда окно щитом железным, сумрачным и ржавым… Вдруг в этом отчуждении неправом наступит смерть — вдруг станет все равно. 2 Не искушай доверья моего. Я сквозь темницу пронесла его. Сквозь жалкое предательство друзей. Сквозь смерть моих возлюбленных детей. Ни помыслом, ни делом не солгу. Не искушай — я больше не могу… 3 Изранила и душу опалила, лишила сна, почти свела с ума… Не отнимай хоть песенную силу, - не отнимай, — раскаешься сама! Не отнимай, чтоб горестный и славный твой путь воспеть. Чтоб хоть в немой строке мне говорить с тобой, как равной с равной, - на вольном и жестоком языке!
Взял неласковую, угрюмую
Ольга Берггольц
Взял неласковую, угрюмую, с бредом каторжным, с темной думою, с незажившей тоскою вдовьей, с непрошедшей старой любовью, не на радость взял за себя, не по воле взял, а любя.
Чуж-чуженин, вечерний прохожий
Ольга Берггольц
Чуж-чуженин, вечерний прохожий, хочешь — зайди, попроси вина. Вечер, как яблоко, — свежий, пригожий, теплая пыль остывать должна… Кружева занавесей бросают на подоконник странный узор… Слежу по нему, как угасает солнце мое меж дальних гор… Чуж-чуженин, заходи, потолкуем. Русый хлеб ждет твоих рук. А я все время тоскую, тоскую — смыкается молодость в тесный круг. Расскажи о людях, на меня не похожих, о землях далеких, как отрада моя… Быть может, ты не чужой, не прохожий, быть может, близкий, такой же, как я? Томится сердце, а что — не знаю. Всё кажется — каждый лучше меня; всё мнится — завиднее доля чужая, и все чужие дороги манят… Зайди, присядь, обопрись локтями о стол умытый — рассказывай мне. Я хлеб нарежу большими ломтями и занавесь опущу на окне…
Феодосия
Ольга Берггольц
Юрию Герману Когда я в мертвом городе искала ту улицу, где были мы с тобой, когда нашла — и всё же не узнала А сизый прах и ржавчина вокзала!… Но был когда-то синий-синий день, и душно пахло нефтью, и дрожала седых акаций вычурная тень… От шпал струился зной — стеклянный, зримый, — дышало море близкое, а друг, уже чужой, но всё еще любимый, не выпускал моих холодных рук. Я знала: всё. Уже ни слов, ни споров, ни милых встреч… И всё же будет год: один из нас приедет в этот город и всё, что было, вновь переживет. Обдаст лицо блаженный воздух юга, подкатит к горлу незабытый зной, на берегу проступит облик друга — неистребимой радости земной. О, если б кто-то, вставший с нами рядом, шепнул, какие движутся года! Ведь лишь теперь, на эти камни глядя, я поняла, что значит — «никогда», что прошлого — и то на свете нет, что нет твоих свидетелей отныне, что к самому себе потерян след для всех, прошедших зоною пустыни…
Ты в пустыню меня послала
Ольга Берггольц
Ты в пустыню меня послала,- никаких путей впереди. Ты оставила и сказала: — Проверяю тебя. Иди. Что ж, я шла… Я шла как умела. Выло страшно и горько,- прости! Оборвалась и обгорела, истомилась к концу пути. Я не знала, зачем ты это испытание мне дала. Я не спрашивала ответа: задыхалась, мужала, шла. Вот стою пред тобою снова — прямо в сердце мое гляди. Повтори дорогое слово: — Доверяю тебе. Иди.
Ты будешь ждать
Ольга Берггольц
Ты будешь ждать, пока уснут, окостенеют окна дома, и бледных вишен тишину нарушит голос мой знакомый. Я прибегу в большом платке, с такими жаркими руками, чтоб нашей радостной тоске кипеть вишневыми цветами…
Ты у жизни мною добыт
Ольга Берггольц
Ты у жизни мною добыт, словно искра из кремня, чтобы не расстаться, чтобы ты всегда любил меня. Ты прости, что я такая, что который год подряд то влюбляюсь, то скитаюсь, только люди говорят… Друг мой верный, в час тревоги, в час раздумья о судьбе все пути мои, дороги приведут меня к тебе, все пути мои, дороги на твоем сошлись пороге… Я ж сильней всего скучаю, коль в глазах твоих порой ласковой не замечаю искры темно-золотой, дорогой усмешки той — искры темно-золотой. Не ее ли я искала, в очи каждому взглянув, не ее ли высекала в ту холодную весну?..