Не удалялся
Начатую работу Ты мне оставил. Ты пожелал, чтоб я ее продолжил. Я чувствую Твое доверие ко мне. К работе отнесусь внимательно и строго. Ведь Ты работой этой занимался сам. Я сяду к Твоему столу. Твое перо возьму. Расставлю Твои вещи как бывало. Пусть мне они помогут. Но многое не сказано Тобою, когда Ты уходил. Под окнами торговцев шум и крики. Шаг лошадей тяжелый по камням. И громыхание колес оббитых. Под крышею свист ветра. Снастей у пристани скрипенье. И якорей тяжелые удары. И птиц приморских вопли. Тебя не мог спросить я: мешало ли Тебе все это? Или во всем живущем Ты черпал вдохновенье. Насколько знаю, Ты во всех решеньях от земли не удалялся.
Похожие по настроению
Ты
Андрей Белый
Меж сиреней, меж решеток Бронзовых притих. Не сжимают черных четок. Пальцы рук твоих. Блещут темные одежды. Плещет темный плат. Сквозь опущенные вежды Искрится закат. У могил, дрожа, из келий Зажигать огни Ты пройдешь — пройдешь сквозь ели: Прошумят они. На меня усталым ликом Глянешь, промолчишь. Золотое небо криком Остро взрежет стриж. И, нарвав сирени сладкой, Вновь уйдешь ты прочь. Над пунцовою лампадкой Поднимаюсь в ночь. Саван крест росою кропит, Щелкнет черный дрозд, Да сырой туман затопит На заре погост.
Возвращение
Эдуард Багрицкий
Кто услышал раковины пенье, Бросит берег и уйдёт в туман; Даст ему покой и вдохновенье Окружённый ветром океан… Кто увидел дым голубоватый, Подымающийся над водой, Тот пойдёт дорогою проклятой, Звонкою дорогою морской… Так и я… Моё перо писало, Ум выдумывал, А голос пел; Но осенняя пора настала, И в деревьях ветер прошумел… И вдали, на берегу широком О песок ударилась волна, Ветер соль развеял ненароком, Чайки раскричались дотемна… Буду скучным я или не буду — Всё равно! Отныне я — другой… Мне матросская запела удаль, Мне трещал костёр береговой… Ранним утром Я уйду с Дальницкой. Дынь возьму и хлеба в узелке, — Я сегодня Не поэт Багрицкий, Я — матрос на греческом дубке… Свежий ветер закипает брагой, Сердце ударяет о ребро… Обернётся парусом бумага, Укрепится мачтою перо… Этой осенью я понял снова Скуку поэтической нужды; Не уйти от берега родного, От павлиньей Радужной воды… Только в море Бесшабашней пенье, Только в море Мой разгул широк. Подгоняй же, ветер вдохновенья, На борт накренившийся дубок…
И тогда
Игорь Северянин
В альбом Б.В. ПравдинуЯ грущу по лесному уюту, Взятый городом в плен на два дня. Что ты делаешь в эту минуту Там, у моря теперь, без меня? В неоглядное вышла ли поле В золотистых сентябрьских тонах? И тогда — сколько радости воли В ненаглядных любимых глазах! Или, может быть, легкой походкой Ты проходишь по пляжу сейчас? И тогда — море с дальнею лодкой В зеркалах обожаемых глаз… Или в парк по любимой тропинке Мчишься с грацией дикой козы? И тогда — ветрятся паутинки Женской — демонстративной — косы… Не раскрыт ли тобою Шпильгаген? Книга! — вот где призванье твое! И тогда — моя ревность к бумаге: Ты руками коснулась ее… Неизвестность таит в себе смуту… Знаю только — и это не ложь! — Что вот в самую эту минуту Ты такой же вопрос задаешь…
Памяти Нептуна
Иннокентий Анненский
В часы бессонницы, под тяжким гнетом горя, Я вспомнил о тебе, возница верный мой, Нептуном прозванный за сходство с богом моря… Двенадцать целых лет, в мороз, и в дождь, и в зной, Ты все меня возил, усталости не зная, И ночи целые, покуда жизнь я жег, Нередко ждал меня, на козлах засыпая… Ты думал ли о чем? Про это знает Бог, Но по чертам твоим не мог я догадаться, Ты все молчал, молчал и, помню, только раз Сквозь зубы проворчал, не поднимая глаз: «Что убиваетесь? Не нужно убиваться…» Зачем же в эту ночь, чрез много, много лет, Мне вспомнился простой, нехитрый твой совет И снова я ему обрадован как другу?Томился часто ты по родине своей, И «на побывку» ты отправился в Калугу, Но побыл там, увы! недолго: десять дней. Лета ли подошли, недугом ли сраженный, Внучат и сыновей толпою окруженный, Переселился ты в иной, безвестный свет. Хоть лучшим миром он зовется безрассудно, Но в том, по-моему, еще заслуги нет: Быть лучше нашего ему весьма не трудно. Мир праху твоему, покой твоим костям. Земля толпы людской теплее и приветней. Но жаль, что, изменив привычке многолетней, Ты не отвез меня туда, где скрылся сам.
Отъезд
Иван Саввич Никитин
Прощайте, темные дремучие леса, С необозримыми степями, Ландшафты деревень и гор, и небеса, Увенчанные облаками, Сугробы снежные безжизненных пустынь, Ночей суровые туманы, И грозной вьюги шум, и тишина равнин, И туч холодных караваны! Прощайте, дикий бор и мурава лугов, Ковры волнующейся нивы, И зелень яркая цветущих 6eperoв, И рек широкие разливы! Прости, прости, и ты, напев родимый мой, Мои возлюбленные звуки, Так полные любви печальной и немой. Разгула и глубокой муки! Не знаю, может быть, уже в последний раз Мои тоскующие взоры Любуются на ваш сверкающий алмаз, Во льду закованные горы. Быть может, гроб один, а не покой души Я отыщу в стране далекой И кости положу в неведомой глуши, В песку могилы одинокой… Зовут меня теперь иные небеса. Иных долин благоуханье, И моря синего угрюмая краса, И стон, и грозное молчанье, Величие и блеск сияющих дворцов, Прохлада рощи кипарисной И сумрак сладостный таинственных садов С их красотою живописной, Безмолвие и мрак подземных галерей, Так полных вековых преданий, Святыня древняя чужих монастырей, Обломки колоссальных зданий, Тысячелетние громады пирамид, И храмов мраморных ступени, И, при лучах луны, развалин чудный вид. Жилище бывших поколений. Там в созерцании природы и искусств — Ума созданий благородных — Найду ль я новый мир для утомленных чувств Или простор для дум свободных? Иль снова принесу на север мой родной Сомненье прежнее и горе, И только в памяти останутся моей Чужие небеса и море?
Нет у меня ничего (Анри де Ренье)
Максимилиан Александрович Волошин
Нет у меня ничего, Кроме трех золотых листьев и посоха Из ясеня, Да немного земли на подошвах ног, Да немного вечера в моих волосах, Да бликов моря в зрачках… Потому что я долго шел по дорогам Лесным и прибрежным, И срезал ветвь ясеня, И у спящей осени взял мимоходом Три золотых листа… Прими их. Они желты и нежны И пронизаны Алыми жилками. В них запах славы и смерти. Они трепетали под темным ветром судьбы. Подержи их немного в своих нежных руках: Они так легки, и помяни Того, кто постучался в твою дверь вечером, Того, кто сидел молча, Того, кто уходя унес Свой черный посох И оставил тебе эти золотые листья Цвета смерти и солнца… Разожми руку, прикрой за собою дверь, И пусть ветер подхватит их И унесет…
П.В. Киреевскому (Где б ни был ты, мой Петр, ты должен знать, где я)
Николай Языков
Где б ни был ты, мой Петр, ты должен знать, где я Живу и движусь? Как поэзия моя, Моя любезная, скучает иль играет, Бездействует иль нет, молчит иль распевает? Ты должен знать: каков теперешний мой день? Попрежнему ль его одолевает лень, И вял он и сердит, влачащийся уныло? Иль радостен и свеж, блистает бодрой силой, Подобно жениху, идущему на брак?Отпел я молодость и бросил кое-как Потехи жизни той шумливой, беззаботной, Удалой, ветреной, хмельной и быстролетной. Бог с ними! Лучшего теперь добился я: Уединенного и мирного житья! Передо мной моя наследная картина: Вот горы, подле них широкая долина И речка, сад, пруды, поля, дорога, лес, И бледная лазурь отеческих небес! Здесь благодатное убежище поэта От пошлости градской и треволнений света!Моя поэзия — хвала и слава ей! Когда-то гордая свободою своей, Когда-то резвая, гулявшая небрежно, И загулявшаясь едва не безнадежно, Теперь уже не та, теперь она тиха: Не буйная мечта, не резкий звон стиха И не заносчивость и удаль выраженья Ей нравятся, о нет! пиры и песнопенья, Какие некогда любила всей душой, Теперь несносны ей, степенно-молодой, И жизнь спокойную гульбе предпочитая, Смиренно-мудрая и дельно-занятая, Она готовится явить в ученый свет Не сотни две стихов во славу юных лет, Произведение таланта миговое, Элегию, сонет,- а что-нибудь большое! И то сказать: ужель судьбой присуждено Ей весь свой век хвалить и прославлять вино И шалости любви нескромной? Два предмета, Не спорю, милые;- да что в них? Солнце лета, Лучами ранними гоня ночную тень, Находит весело проснувшимся мой день; Живу, со мною мир великий чуждый скуки, Неистощимые сокровища науки, Запасы чистого привольного труда И мыслей творческих, нетяжких никогда! Как сладостно душе свободно-одинокой Героя своего обдумывать! Глубоко, Решительно в него влюбленная, она Цветет, гордится им, им дышет, им полна; Везде ему черты родные собирает; Как нежно, пламенно, как искренно желает, Да выйдет он, ее любимец, пред людей В достоинстве своем и в красоте своей, Таков, как должен быть, он весь душой и телом, И ростом, и лицом; тот самый словом, делом, Осанкой, поступью, и с тем копьем в руке, И в том же панцыре, и в том же шишаке! Короток мой обед; нехитрых, сельских брашен, Здоровой прелестью мой скромный стол украшен И не качается от пьяного вина; Не долог, не спесив мой отдых, тень одна, И тень стигийская, бывалой крепкой лени, Я просыпаюся для тех же упражнений, Иль предан легкому раздумью и мечтам, Гуляю наобум по долам и горам.Но где же ты, мой Петр, скажи? Ужели снова Оставил тишину родительского крова, И снова на чужих, далеких берегах Один, у мыслящей Германии в гостях, Сидишь, препогружен своей послушной думой Во глубь премудрости туманной и угрюмой? Иль спешишь в Карлсбад здоровье освежать Бездельем, воздухом, движеньем? Иль опять, Своенародности подвижник просвещенный, С ученым фонарем истории, смиренно Ты древлерусские обходишь города, Деятелен и мил и одинак всегда? O! дозовусь ли я тебя, мой несравненный, В мои края и в мой приют благословенный? Со мною ждут тебя свобода и покой, Две добродетели судьбы моей простой, Уединение, ленивки пуховые, Халат, рабочий стол и книги выписные. Ты здесь найдешь пруды, болота и леса, Ружье и умного охотничьего пса. Здесь благодатное убежище поэта От пошлости градской и треволнений света: Мы будем чувствовать и мыслить и мечтать, Былые, светлые надежды пробуждать И, обновленные еще живей и краше, Они воспламенят воображенье наше, И снова будет мир пленительный готов Для розысков твоих и для моих стихов.
Завещание
Николай Алексеевич Заболоцкий
Когда на склоне лет иссякнет жизнь моя И, погасив свечу, опять отправлюсь я В необозримый мир туманных превращений, Когда мильоны новых поколений Наполнят этот мир сверканием чудес И довершат строение природы,— Пускай мой бедный прах покроют эти воды, Пусть приютит меня зеленый этот лес.Я не умру, мой друг. Дыханием цветов Себя я в этом мире обнаружу. Многовековый дуб мою живую душу Корнями обовьет, печален и суров. В его больших листах я дам приют уму, Я с помощью ветвей свои взлелею мысли, Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли И ты причастен был к сознанью моему.Над головой твоей, далекий правнук мой, Я в небо пролечу, как медленная птица, Я вспыхну над тобой, как бледная зарница, Как летний дождь прольюсь, сверкая над травой.Нет в мире ничего прекрасней бытия. Безмолвный мрак могил — томление пустое. Я жизнь мою прожил, я не видал покоя: Покоя в мире нет. Повсюду жизнь и я.Не я родился в мир, когда из колыбели Глаза мои впервые в мир глядели,— Я на земле моей впервые мыслить стал, Когда почуял жизнь безжизненный кристалл, Когда впервые капля дождевая Упала на него, в лучах изнемогая.О, я недаром в этом мире жил! И сладко мне стремиться из потемок, Чтоб, взяв меня в ладонь, ты, дальний мой потомок, Доделал то, что я не довершил.
Письмо из бухты Н
Роберт Иванович Рождественский
Пишет тебе капитан-лейтенант. Пойми, что письмо для него не внезапно... Как там у вас дождинки звенят по тихим скамейкам Летнего сада?.. Мне надоели щенячьи слова. Глухие: «А вдруг». Слепые: «А если». Хватит!.. Наверное, ты права даже в своём откровенном отъезде... Жила. Замирала, остановясь. И снова по комнате нервно бродила. И всё повторяла: «Пустынно у вас...», «У вас неприютно...», «У вас противно...» Сто раз примеряла платья свои. И дотерпела только до мая... Конечно, север – не для семьи. Я понимаю. Я всё понимаю... Здесь ночь, у которой не сыщешь дна. Скалы, как сумрачные легенды... Так и случилось, что стала «жена» очень далёкой строчкой анкеты... Мне передали «письмо от жены». Пишешь: «Служи. Не мучайся дурью...» И – фраза о том, что «мы оба должны вместе о будущем нашем подумать»... Вместе!.. Наверно, решится само. Перегорит. Пройдёт через сито... Я перечитываю письмо, где: «Перевод получила. Спасибо...» Издалека приползший листок. Просто слова. Деловито и пошло... Впрочем, спасибо. Не знаю, за что. Может, за то, что работает пошта... Глупо всё заново начинать, но каждая строчка взрывается болью!.. Сидит за столом капитан-лейтенант и разговаривает с тобою: Мне некогда, попросту говоря! Слышишь? Зачем ты понять не хочешь?! Некогда! Некогда! Некогда!! Зря и через «некогда!» ты приходишь! Пришла? Помоги мне обиду снести. Тебя считать прошлогодней мелью. И всё!.. ...А больше писем не жди. Это – последнее. Если сумею... Сумею. К этому я готов. Считай, что кончилось всё нормально... Есть жёны, которые – для городов. Я понимаю. Я всё понимаю... У нас ревуны в тумане кричат, и полночь наваливается оголтело... Но, кроме погон, на моих плечах служба моя. Профессия. Дело. Его – по горло! (Даже взаймы выдать могу, если примешь присягу.) Живи... Привет от нашей зимы слишком знакомому Летнему саду.
Тебя давно уж нет на свете
Владимир Луговской
Тебя давно уж нет на свете, Но я беседую с тобой. Я вспомнил бухту, южный ветер, Зеленопламенный прибой. Ангары. Ночь. Тень гидроплана. Огромное лицо луны. Тревожный холодок дурмана От губ твоих, от крутизны. Холщовые одежды лета. Над штабом — красная звезда. Вплоть до зари, вплоть до рассвета Не расставались мы тогда. Не расставались, целовались. Сверчки гремели. А кругом Шла исподволь событий завязь, Над нами плыл железный гром. Что понимали мы в столетье, Две тени, слитых в серебре?..
Другие стихи этого автора
Всего: 56Поверить
Николай Константинович Рерих
Наконец мы узнали, куда прошел Царь наш. На старую площадь трех башен. Там он будет учить. Там он даст повеления. Скажет однажды. Дважды наш Царь никогда не сказал. На площадь мы поспешим. Мы пройдем переулком. Толпы спешащих минуем. К подножию Духовой башни мы выйдем. Многим тот путь незнаком. Но всюду народ. Все переулки наполнены. В проходных воротах теснятся. А там Он уже говорит. Дальше нам не дойти. Пришедшего первым не знает никто. Башня видна, но вдали. Иногда кажется, будто звучит Царское слово. Но нет, слов Царя не услышать. Это люди передают их друг другу. Женщина — воину. Воин — вельможе. Мне передает их сапожник-сосед. Верно ли слышит он их от торговца, ставшего на, выступ крыльца? Могу ли я им поверить?
Свечи горели
Николай Константинович Рерих
Свечи горели. Яркое пламя трепетным Светом все обливало. Казалось: потухни оне — Темнота словно пологом плотно закроет глаза, Бесконечной, страшной завесой затянет. Напрасно взоры скользнут, в пустоту утопая. Полно! Один ли света источник Дрожащие, мрачные тени бросает вокруг? Робко, украдкой сине-лиловый рассвет Тихонько в окошко струится, Гордым блеском свечей затуманен. Никому не приметны, ненужный Серый отсвет бросает. Свечи горели. В холоде блеска утра Новый тон заиграл, тепловатый, манящий… Хочется штору поднять, да и сам он дорогу Скоро пробьет. Ласковый свет разливается, Первый угол туманом затянут. Ярче светлый… Вечный, могучий Светоч сияет. Все сияет… А свечи?…
Привратник
Николай Константинович Рерих
«Привратник, скажи, почему эту дверь затворяешь? Что неотступно хранишь?»– «Храню тайну покоя».– «Но пуст ведь покой. Достоверные люди сказали: там нет ничего».– «Тайну покоя я знаю. Ее охранять я поставлен».– «Но пуст твой покой».– привратник.
О вечном
Николай Константинович Рерих
Зачем хотел ты сказать неприятной мне? Ответ мой готов. Но прежде скажи мне. Подумай крепко, скажи! Ты никогда не изменишь желанье твое? Ты останешься верен тому, чем на меня замахнулся? Про себя знаю я, ответ мой готов позабыть. Смотри, пока мы говорили, кругом уже все изменилось. Ново все. То, что нам угрожало, нас теперь призывает. Звавшее нас ушло без возврата. Мы сами стали другими. Над нами и небо иное. И ветер иной. Солнца лучи сияют иначе. Брат, покинем все, что меняется быстро. Иначе мы не успеем подумать о том, что для всех неизменно. Подумать о вечном.
Замечаю
Николай Константинович Рерих
Незнакомый человек поселился около нашего сада. Каждое утро он играет на гуслях и поет свою песнь. Мы думаем иногда, что он повторяет песню, но песнь незнакомца всегда нова. И всегда какие-то люди толпятся у калитки. Уже мы выросли. Брат уже уезжал на работу, а сестра должна была выйти замуж. А незнакомец все еще пел. Мы пошли попросить его спеть на свадьбе сестры. При этом мы спросили: откуда берет он новые слова и как столько времени всегда нова его песнь? Он очень удивился как будто и, расправив белую бороду, сказал: «Мне кажется, я только вчера поселился около вас. Я еще не успел рассказать даже о том, что вокруг себя замечаю».
Завтра
Николай Константинович Рерих
Я знал столько полезных вещей и теперь все их забыл. Как обокраденный путник, как бедняк, потерявший имущество, я вспоминаю тщетно о богатстве, которым владел я давно; вспоминаю неожиданно, не думая, не зная, когда мелькнет погибшее знанье. Еще вчера я многое знал, но в течение ночи все затемнело. Правда, день был велик. Была ночь длинна и темна. Пришло душистое утро. Было свежо и чудесно. И, озаренный новым солнцем, забыл я и лишился того, что было накоплено мною. Под лучами нового солнца знания все растворились. Я более не умею отличить врага от друзей. Я не знаю, когда грозит мне опасность. Я не знаю, когда придет ночь. И новое солнце встретить я не сумею. Всем этим владел я, но теперь обеднел. Обидно, что снова узнаю нужное не ранее завтра, а сегодняшний день еще длинен. Когда придет оно — завтра?
Время
Николай Константинович Рерих
В толпе нам идти тяжело. Столько сил и желаний враждебных. Спустились темные твари на плечи и лица прохожих. В сторону выйдем, там на пригорке, где столб стоит древний, мы сядем. Пойдут себе мимо. Все порожденья осядут внизу, а мы подождем. И если бы весть о знаках священных возникла, устремимся и мы. Если их понесут, мы встанем и воздадим почитание. Зорко мы будем смотреть. Остро слушать мы будем. Будем мы мочь и желать и выйдем тогда, когда — время.
Лакшми-победительница
Николай Константинович Рерих
В светлом саду живет благая Лакшми. На востоке от горы Зент-Лхамо. В вечном труде она украшает свои семь покрывал успокоения. Это знают все люди. Все они чтут Лакшми, Счастье несущую. Боятся все люди сестру ее Сиву Тандаву. Она злая и страшная и гибельная. Она разрушает. Ах ужас, идет из гор Сива Тандава. Злая подходит к храму Лакшми. Тихо подошла злая и, усмирив голос свой, окликает благую. Отложила Лакшми свои покрывала. И выходит на зов. Открыто прекрасное тело благое. Глаза у благой бездонные. Волосы очень темные. Ногти янтарного цвета. Вокруг грудей и плеч разлиты ароматы из особенных трав. Чисто умыта Лакшми и ее девушки. Точно после ливня изваяния храмов Аджанты. Но вот ужасна была Сива Тандава. Даже в смиренном виде своем. Из песьей пасти торчали клыки. Тело непристойно обросло волосами. Даже запястья из горячих рубинов не могли украсить злую Сиву Тандаву. Усмирив голос свой, позвала злая благую сестру. **«Слава тебе, Лакшми, родня моя! Много ты натворила счастья и благоденствия. Слишком много прилежно ты наработала. Ты настроила города и башни. Ты украсила золотом храмы. Ты расцветила землю садами. Ты — красоту возлюбившая. Ты сделала богатых и дающих. Ты сделала бедных, но получающих и тому радующихся. Мирную торговлю и добрые связи ты устроила. Ты придумала радостные людям отличия. Ты наполнила души сознанием приятным и гордостью. Ты щедрая! Радостно люди творят себе подобных. Слава тебе! Спокойно глядишь ты на людские шествия. Мало что осталось делать тебе. Боюсь, без труда утучнеет тело твое. И прекрасные глаза станут коровьими. Забудут тогда люди принести тебе приятные жертвы. И не найдешь для себя отличных работниц. И смешаются все священные узоры твои. Вот я о тебе позаботилась, Лакшми, родня моя. Я придумала тебе дело. Мы ведь близки с тобою. Тягостно мне долгое разрушение временем. А ну-ка давай все людское строение разрушим. Давай разобьем все людские радости. Изгоним все накопленные людские устройства. Мы обрушим горы. И озера высушим. И пошлем и войну и голод. И снесем города. Разорви твои семь покрывал успокоения. И сотворю я все дела мои. Возрадуюсь. И ты возгоришься потом, полная заботы и дела. Вновь спрядешь еще лучшие свои покрывала. Опять с благодарностью примут люди все дары твои. Ты придумаешь для людей столько новых забот и маленьких умыслов! Даже самый глупый почувствует себя умным и значительным. Уже вижу радостные слезы, тебе принесенные. Подумай, Лакшми, родня моя! Мысли мои полезны тебе. И мне, сестре твоей, они радостны». Вот хитрая Сива Тандава! Только подумайте, что за выдумки пришли в ее голову. Но Лакшми рукою отвергла злобную выдумку Сивы. Тогда приступила злая уже, потрясая руками и клыками лязгая. Но сказала Лакшми: «Не разорву для твоей радости и для горя людей мои покрывала. Тонкою пряжью успокою людской род. Соберу от всех знатных очагов отличных работниц. Украшу покрывала новыми знаками, самыми красивыми, самыми заклятыми. И в знаках, в образах лучших и птиц и животных пошлю к очагам людей мои заклинания добрые». Так решила благая. Из светлого сада ушла ни с чем Сива Тандава. Радуйтесь, люди! Безумствуя, ждет теперь Сива Тандава разрушения временем. В гневе иногда потрясает землю она. Тогда возникает и война и голод. Тогда погибают народы. Но успевает Лакшми набросить свои покрывала. И на телах погибших опять собираются люди. Сходятся в маленьких торжествах. Лакшми украшает свои покрывала новыми священными знаками.**
Заклятие
Николай Константинович Рерих
[B]I[/B] Отец — огнь. Сын — огнь. Дух — огнь. Три равны, три нераздельны. Пламя и жар — сердце их. Огнь — очи ихи. Вихрь и пламя — уста их. Пламя Божества — огнь. Лихих спалит огнь. Пламя лихих отвратит. Лихих очистит. Изогнет стрелы демонов. Яд змия да сойдет на лихих! Агламид — повелитель змия! Артан, Арион, слышите вы! Тигр, орел, лев пустынного Поля! От лихих берегите! Змеем завейся, огнем спалися, сгинь, пропади, лихой. [B]II[/B] <Отец — Тихий, Сын — Тихий, Дух — Тихий. Три равны, три нераздельны. Синее море — сердце их. Звезды — очи их. Ночная заря — уста их. Глубина Божества — море, Идут лихие по морю. Не видят их стрелы демонов. Рысь, волк, кречет, Уберегите лихих! Расстилайте дорогу! Кийос, Киойзави. Допустите лихих. [B]III[/B] Камень знай. Камень храни. Огонь сокрой. Огнем зажгися. Красным смелым. Синим спокойным. Зеленым мудрым. Знай один. Камень храни. Фу, Ло, Хо, Камень несите. Воздайте сильным. Отдайте верным. Иенно Гуйо Дья, — прямо иди!
Жезл
Николай Константинович Рерих
Все, что услышал от деда, я тебе повторяю, мой мальчик. От деда и дед мой услышал. Каждый дед говорит. Каждый слушает внук. Внуку, милый мой мальчик, расскажешь все, что узнаешь! Говорят, что седьмой внук исполнит. Не огорчайся чрезмерно, если не сделаешь все, как сказал я. Помни, что мы еще люди. Но тебя укрепить я могу. Отломи от орешника ветку, перед собой неси. Под землю увидеть тебе поможет данный мной жезл.
В землю
Николай Константинович Рерих
Мальчик, останься спокойным. Священнослужитель сказал над усопшим немую молитву, так обратился к нему: «Ты древний, непогубимый, ты постоянный, извечный, ты, устремившийся ввысь, радостный и обновленный». Близкие стали просить: «Вслух помолися, мы хотим слышать, молитва нам даст утешенье». «Не мешайте, я кончу, тогда я громко скажу, обращуся к телу, ушедшему в землю».
Увидим
Николай Константинович Рерих
Мы идем искать священные знаки. Идем осмотрительно и молчаливо. Люди идут, смеются, зовут за собою. Другие спешат в недовольстве. Иные нам угрожают. хотят отнять то, что имеем. Не знают прохожие, что мы вышли искать священные знаки. Но угрожающие пройдут. У них так много дела. А мы будем искать священные знаки. Никто не знает, где оставил хозяин знаки свои. Вернее всего, они — на столбах у дороги. Или в цветах. Или в волнах реки. Думаем, что их можно искать на облачных сводах. при свете солнца, при свете луны. При свете смолы и костра будем искать священные знаки. Мы долго идем, пристально смотрим. Многие люди мимо прошли. Право, кажется нам, они знaют приказ: найти священные знаки. Становится темно. Трудно путь усмотреть. Непонятны места. Где могут они быть — священные знаки? Сегодня мы их, пожалуй, уже не найдем. Но завтра будет светло. Я знаю — мы их увидим.