Лакшми-победительница
В светлом саду живет благая Лакшми. На востоке от горы Зент-Лхамо. В вечном труде она украшает свои семь покрывал успокоения. Это знают все люди. Все они чтут Лакшми, Счастье несущую. Боятся все люди сестру ее Сиву Тандаву. Она злая и страшная и гибельная. Она разрушает. Ах ужас, идет из гор Сива Тандава. Злая подходит к храму Лакшми. Тихо подошла злая и, усмирив голос свой, окликает благую. Отложила Лакшми свои покрывала. И выходит на зов. Открыто прекрасное тело благое. Глаза у благой бездонные. Волосы очень темные. Ногти янтарного цвета. Вокруг грудей и плеч разлиты ароматы из особенных трав. Чисто умыта Лакшми и ее девушки. Точно после ливня изваяния храмов Аджанты. Но вот ужасна была Сива Тандава. Даже в смиренном виде своем. Из песьей пасти торчали клыки. Тело непристойно обросло волосами. Даже запястья из горячих рубинов не могли украсить злую Сиву Тандаву. Усмирив голос свой, позвала злая благую сестру. «Слава тебе, Лакшми, родня моя! Много ты натворила счастья и благоденствия. Слишком много прилежно ты наработала. Ты настроила города и башни. Ты украсила золотом храмы. Ты расцветила землю садами. Ты — красоту возлюбившая. Ты сделала богатых и дающих. Ты сделала бедных, но получающих и тому радующихся. Мирную торговлю и добрые связи ты устроила. Ты придумала радостные людям отличия. Ты наполнила души сознанием приятным и гордостью. Ты щедрая! Радостно люди творят себе подобных. Слава тебе! Спокойно глядишь ты на людские шествия. Мало что осталось делать тебе. Боюсь, без труда утучнеет тело твое. И прекрасные глаза станут коровьими. Забудут тогда люди принести тебе приятные жертвы. И не найдешь для себя отличных работниц. И смешаются все священные узоры твои. Вот я о тебе позаботилась, Лакшми, родня моя. Я придумала тебе дело. Мы ведь близки с тобою. Тягостно мне долгое разрушение временем. А ну-ка давай все людское строение разрушим. Давай разобьем все людские радости. Изгоним все накопленные людские устройства. Мы обрушим горы. И озера высушим. И пошлем и войну и голод. И снесем города. Разорви твои семь покрывал успокоения. И сотворю я все дела мои. Возрадуюсь. И ты возгоришься потом, полная заботы и дела. Вновь спрядешь еще лучшие свои покрывала. Опять с благодарностью примут люди все дары твои. Ты придумаешь для людей столько новых забот и маленьких умыслов! Даже самый глупый почувствует себя умным и значительным. Уже вижу радостные слезы, тебе принесенные. Подумай, Лакшми, родня моя! Мысли мои полезны тебе. И мне, сестре твоей, они радостны». Вот хитрая Сива Тандава! Только подумайте, что за выдумки пришли в ее голову. Но Лакшми рукою отвергла злобную выдумку Сивы. Тогда приступила злая уже, потрясая руками и клыками лязгая. Но сказала Лакшми: «Не разорву для твоей радости и для горя людей мои покрывала. Тонкою пряжью успокою людской род. Соберу от всех знатных очагов отличных работниц. Украшу покрывала новыми знаками, самыми красивыми, самыми заклятыми. И в знаках, в образах лучших и птиц и животных пошлю к очагам людей мои заклинания добрые». Так решила благая. Из светлого сада ушла ни с чем Сива Тандава. Радуйтесь, люди! Безумствуя, ждет теперь Сива Тандава разрушения временем. В гневе иногда потрясает землю она. Тогда возникает и война и голод. Тогда погибают народы. Но успевает Лакшми набросить свои покрывала. И на телах погибших опять собираются люди. Сходятся в маленьких торжествах. Лакшми украшает свои покрывала новыми священными знаками.
Похожие по настроению
Примирение
Алексей Кольцов
На пир сердечных наслаждений, На светлый пир любви младой С судьбою грозной злые люди Напали буйною толпой. И я, в бездомном исступленьи, Из мира девственной любви К моим врагам на праздник шумный С челом открытым гордо вышел, На злобу — злобой ополчился; И на беду — с бедой пошёл; Против людей я грудью стал, На смертный бой судьбу я вызвал! И где ж она?.. где злые люди?.. Где сила их, оружье, власть?.. Их зло на них же обратилось; И всё кругом меня безмолвно В одно мгновенье покорилось; А я стоял, глядел на небо — И улыбнулось небо мне… Не небо — нет! Её прекрасный, Приветный взор я встретил там… Теперь, лукавый соблазнитель, Ты, демон гибнущей души, Оставь меня. Ни прелестью порока, Ни буйной страстью грешных наслаждений Не увлечёшь меня ты больше; Не для тебя — для ней одной Я жизнью пламенной живу. И вот уж нет пространства между нами; И вот уж нет в пространстве пустоты; Она и я — различные два мира — В одну гармонию слились, Одною жизнию живём! Но что за грустные сомненья Порой ещё мою волнуют грудь? Ужель, души моей надежды, Есть за могилой вам конец? Ужель все истины на свете — Одна лишь выдумка ума? Ужель и ты, святая вера чувств, Людских страстей пустая тень?.. Нет, нет! не для того на небе солнце ходит, Чтоб белый день покрылся тьмой…
Смерть
Евгений Абрамович Боратынский
Смерть дщерью тьмы не назову я И, раболепною мечтой Гробовый остов ей даруя, Не ополчу ее косой.О дочь верховного Эфира! О светозарная краса! В руке твоей олива мира, А не губящая коса.Когда возникнул мир цветущий Из равновесья диких сил, В твое храненье всемогущий Его устройство поручил.И ты летаешь над твореньем, Согласье прям его лия И в нем прохладным дуновеньем Смиряя буйство бытия.Ты укрощаешь восстающий В безумной силе ураган, Ты, на брега свои бегущий, Вспять возвращаешь океан.Даешь пределы ты растенью, Чтоб не покрыл гигантский лес Земли губительною тенью, Злак не восстал бы до небес.А человек! Святая дева! Перед тобой с его ланитМгновенно сходят пятна гнева, Жар любострастия бежит.Дружится праведной тобою Людей недружная судьба: Ласкаешь тою же рукою Ты властелина и раба.Недоуменье, принужденье – Условье смутных наших дней, Ты всех загадок разрешенье, Ты разрешенье всех цепей.
Секстина IX (Две силы в мире борются от века)
Игорь Северянин
Две силы в мире борются от века: Одна — Дух Тьмы, другая — Светлый Дух. Подвластна силам сущность человека, И целиком зависит он от двух. И будь то Эсмеральда иль Ревекка, У них все тот же двойственный пастух. На пастуха восстал другой пастух. Для их борьбы им не хватает века. Для Эсмеральды точит нож Ревекка — То ею управляет Злобный Дух. Когда ж победа лучшей сил из двух, Тогда прощают люди человека. Кто выше — оправданья человека?! Когда блюдет стада людей Пастух В одежде белой, грешницы, из двух Оправданными будут обе: века Ограда и надежда — Светлый Дух, И как ты без него жила б, Ревекка? Нет, ты не зла злых вовсе нет, Ревекка, Но горе причинить для человека Тебе легко: так хочет Черный Дух… Но светозарный не уснул Пастух: Он зло твое рассеял вихрем века, — И ты невинна, как дитя лет двух. Но так как ты во власти грозных двух Великих сил, ничтожная Ревекка, Но так как ты и облик человека Имеешь данный Силами, то века Тебе не переделать: Злой Пастух В тебя опять вмещает грешный дух. Издревле так. Но будет день — и Дух В одежде солнца и луны, из двух Планет сотканной, встанет как Пастух И Духа тьмы, и твой, и всех, Ревекка! Господь покажет взору человека, Что покорен Бунтующий от века!..
Нимфы (Стихотворения в прозе)
Иван Сергеевич Тургенев
Я стоял перед цепью красивых гор, раскинутых полукругом; молодой зеленый лес покрывал их сверху донизу. Прозрачно синело над ними южное небо; солнце с вышины играло лучами; внизу, полузакрытые травою, болтали проворные ручьи. И вспомнилось мне старинное сказание о том, как, в первый век по рождестве Христове, один греческий корабль плыл по Эгейскому морю. Час был полуденный… Стояла тихая погода. И вдруг, в высоте, над головою кормчего, кто-то явственно произнес: — Когда ты будешь плыть мимо острова, воззови громким голосом: «Умер Великий Пан!» Кормчий удивился… испугался. Но когда корабль побежал мимо острова, он послушался, он воззвал: — Умер Великий Пан! И тотчас же, в ответ на его клик, по всему протяжению берега (а остров был необитаем) раздались громкие рыданья, стоны, протяжные, жалостные возгласы: — Умер! Умер Великий Пан! Мне вспомнилось это сказание… и странная мысль посетила меня. «Что, если и я кликну клич?» Но в виду окружавшего меня ликования я не мог подумать о смерти — и что было во мне силы закричал: — Воскрес! Воскрес Великий Пан! И тотчас же — о чудо! — в ответ на мое восклицание по всему широкому полукружию зеленых гор прокатился дружный хохот, поднялся радостный говор и плеск. — Он воскрес! Пан воскрес! » — шумели молодые голоса. Всё там впереди внезапно засмеялось, ярче солнца в вышине, игривее ручьев, болтавших под травою. Послышался торопливый топот легких шагов, сквозь зеленую чащу замелькала мраморная белизна волнистых туник, живая алость обнаженных тел… То нимфы, нимфы, дриады, вакханки бежали с высот в равнину… Они разом показались по всем опушкам. Локоны вьются по божественным головам, стройные руки поднимают венки и тимпаны — и смех, сверкающий, олимпийский смех бежит и катится вместе с ними… Впереди несется богиня. Она выше и прекраснее всех, — колчан за плечами, в руках лук, на поднятых кудрях серебристый серп луны… Диана, это — ты? Но вдруг богиня остановилась… и тотчас, вслед за нею, остановились все нимфы. Звонкий смех замер. Я видел, как лицо внезапно онемевшей богини покрылось смертельной бледностью; я видел, как опустились и повисли ее руки, как окаменели ноги, как невыразимый ужас разверз ее уста, расширил глаза, устремленные вдаль… Что она увидала? Куда глядела она? Я обернулся в ту сторону, куда она глядела… На самом краю неба, за низкой чертою полей, горел огненной точкой золотой крест на белой колокольне христианской церкви… Этот крест увидала богиня. Я услышал за собою неровный, длинный вздох, подобный трепетанию лопнувшей струны, — и когда я обернулся снова, уже от нимф не осталось следа… Широкий лес зеленел по-прежнему, — и только местами сквозь частую сеть ветвей виднелись, таяли клочки чего-то белого. Были ли то туники нимф, поднимался ли пар со дна долин — не знаю. Но как мне было жаль исчезнувших богинь!
Лихо
Константин Бальмонт
I[/I] Жить было душно. Совсем погибал я. В лес отошел я, и Лиха искал я. Думу свою словно тяжесть несу. Шел себе шел, и увидел в лесу Замок железный. Кругом — черепа, частоколом. Что-то я в замке найду? Может, такую беду, Что навсегда позабуду, как можно быть в жизни веселым? Все же иду В замок железный. Вижу, лежит Великан. Вид у него затрапезный. Тучен он, грязен, и нагл, и как будто бы пьян. Кости людские для мерзкого — ложе. Лихо! Вокруг него — Злыдни, Журьба. А по углам, вкруг стола, по стенам, вместо сидений, гроба. Лихо! Ну что же? Я Лиха искал. Страшное Лихо, слепое. Потчует гостя «Поешь-ка» Мне голову мертвую дал. Взял я ее да под лавку. Лицо усмехнулось тупое. «Скушал?» — спросил Великан. «Скушал». Но Лихо уж знало, какая сноровка Тех, кто в бесовский заходить туман. «Где ты, головка-мутовка?» «Здесь я, под лавкою, здесь». Жаром и холодом я преисполнился весь. «Лучше на стол уж, головка-мутовка Скушай, голубчик, ты будешь, сам будешь, вкусней». В эту минуту умножилось в мире число побледневших людей. Поднял я мертвую голову, спрятал на сердце. Уловка Мне помогла. Повторился вопрос и ответ. «Где ты, головка-мутовка?» «Здесь я под сердцем». — «Ну, съедена значит», — подумал дурак-людоед, «Значит, черед за тобой», — закричало мне Лихо. Бросились Злыдни слепые ко мне, зашаталась слепая Журьба. В нежитей черепом тут я ударил, и закипела борьба. Бились мы. Падал я. Бил их. Убил их. И в замке железном вдруг сделалось тихо. Вольно вздохнул я Да здравствует воля, понявшею чудищ, раба!
Отдохни
Константин Романов
Отдохни, отдохни! Совершая Утомительный жизненный путь, Ты устала, моя дорогая! Не пора ли тебе отдохнуть? Среди всякого зла и гоненья, Всякой злобы и желчи людской Не нашла ты себе утешенья В этой грустной юдоли земной. Как волна беспокойного моря, Вез тревоги ты жить не могла: Если б даже и не было горя, Ты сама бы его создала! Но вглядись: в нашей жизни печальной Разве нет и хороших сторон? Ведь не все слышен звон погребальный, Раздается ж и радости звон. Помирись же с судьбою суровой, Горемычной земли не кляни И, сбираяся с силою новой, Милый друг, отдохни, отдохни!
Сон весталки
Мирра Лохвицкая
На покатые плечи упала волна Золотисто каштановых кос… Тихо зыблется грудь, и играет луна На лице и на глянце волос.Упоительный сон и горяч, и глубок, Чуть алеет румянец ланит… Белых лилий ее позабытый венок Увядает на мраморе плит.Но какая мечта взволновала ей грудь, Отчего улыбнулась она? Или запах цветов не дает ей уснуть, В светлых грезах покойного сна?Снится ей, – весь зеленым плющом обвитой, В колеснице на тиграх ручных Едет Вакх, едет радости бог молодой Средь вакханок и фавнов своихБеззаботные речи, и пенье, и смех. Опьяняющий роз аромат – Ей неведомый мир незнакомых утех, Наслажденья и счастья сулят.Снится ей: чернокудрый красавец встает, Пестрой шкурой окутав плечо, К ней склоняется … смотрит… смеется… и вот – Он целует ее горячо!Поцелуй этот страстью ей душу прожег, В упоенье проснулась она… Но исчез, как в тумане, смеющийся бог, Бог веселья, любви и вина…Лишь откуда-то к ней доносились во храм Звуки чуждые флейт и кимвал, Да в кадильницах Весты потух фимиам… И священный огонь угасал.
Сготовить деду круп
Николай Клюев
Сготовить деду круп, помочь развесить сети, Лучину засветить и, слушая пургу, Как в сказке, задремать на тридевять столетий, В Садко оборотясь иль в вещего Вольгу.«Гей, други! Не в бою, а в гуслях нам удача,- Соловке-игруну претит вороний грай…» С палатей смотрит Жуть, гудит, как било, Лаче, И деду под кошмой приснился красный рай.Там горы-куличи и сыченые реки, У чаек и гагар по мисе яйцо… Лучина точит смоль, смежив печурки-веки, Теплынью дышит печь — ночной избы лицо.Но уж рыжеет даль, пурговою метлищей Рассвет сметает темь, как из сусека сор, И слышно, как сова, спеша засесть в дуплище, Гогочет и шипит на солнечный костер.Почуя скитный звон, встает с лежанки бабка, Над ней пятно зари, как венчик у святых, А Лаче ткет валы размашисто и хлябко, Теряяся во мхах и далях ветровых.
Веселися
Николай Константинович Рерих
За моим окном опять светит солнце. В радугу оделись все былинки. По стенам развеваются блестящие знамена света. От радости трепещет бодрый воздух. Отчего ты неспокоен, дух мой? Устрашился тем — чего не знаешь. Для тебя закрылось солнце тьмою. И поникли танцы радостных былинок. Но вчера ты знал, мой дух, так мало. Так же точно велико твое незнанье. Но от вьюги было все так бедно, что себя ты посчитал богатым. Но ведь солнце вышло для тебя сегодня. Для тебя знамена света развернулись. Принесли тебе былинки радость. Ты богат, мой дух. К тебе приходит знанье. Знамя света над тобою блещет! Веселися!
В руках забытое письмо коснело
Велимир Хлебников
В руках забытое письмо коснело. Небо закатное краснело. О, открыватель истин томный! Круг — прамин бога вспомни. Мощь нежная дитяти Сильно кольцо потяти. Но что ж: бог длинноты в кольце нашел уют, И птицы вечности в кольце поют. Так и в душе сумей найти кольцо — И бога нового к вселенной обратишь лицо. И, путнику, тебе придвинут боги чашу с возгласом: «Сам пей! Волну истоков Эксампей!» Я, тать небесных прав для человека, Запрятал мысль под слов туманных веко. Но, может быть, не умертвил,— взор подарит свой Вий Тому, кто на языке понятном молвит: «Главу-дерзавицу овей!»
Другие стихи этого автора
Всего: 56Поверить
Николай Константинович Рерих
Наконец мы узнали, куда прошел Царь наш. На старую площадь трех башен. Там он будет учить. Там он даст повеления. Скажет однажды. Дважды наш Царь никогда не сказал. На площадь мы поспешим. Мы пройдем переулком. Толпы спешащих минуем. К подножию Духовой башни мы выйдем. Многим тот путь незнаком. Но всюду народ. Все переулки наполнены. В проходных воротах теснятся. А там Он уже говорит. Дальше нам не дойти. Пришедшего первым не знает никто. Башня видна, но вдали. Иногда кажется, будто звучит Царское слово. Но нет, слов Царя не услышать. Это люди передают их друг другу. Женщина — воину. Воин — вельможе. Мне передает их сапожник-сосед. Верно ли слышит он их от торговца, ставшего на, выступ крыльца? Могу ли я им поверить?
Свечи горели
Николай Константинович Рерих
Свечи горели. Яркое пламя трепетным Светом все обливало. Казалось: потухни оне — Темнота словно пологом плотно закроет глаза, Бесконечной, страшной завесой затянет. Напрасно взоры скользнут, в пустоту утопая. Полно! Один ли света источник Дрожащие, мрачные тени бросает вокруг? Робко, украдкой сине-лиловый рассвет Тихонько в окошко струится, Гордым блеском свечей затуманен. Никому не приметны, ненужный Серый отсвет бросает. Свечи горели. В холоде блеска утра Новый тон заиграл, тепловатый, манящий… Хочется штору поднять, да и сам он дорогу Скоро пробьет. Ласковый свет разливается, Первый угол туманом затянут. Ярче светлый… Вечный, могучий Светоч сияет. Все сияет… А свечи?…
Привратник
Николай Константинович Рерих
«Привратник, скажи, почему эту дверь затворяешь? Что неотступно хранишь?»– «Храню тайну покоя».– «Но пуст ведь покой. Достоверные люди сказали: там нет ничего».– «Тайну покоя я знаю. Ее охранять я поставлен».– «Но пуст твой покой».– привратник.
О вечном
Николай Константинович Рерих
Зачем хотел ты сказать неприятной мне? Ответ мой готов. Но прежде скажи мне. Подумай крепко, скажи! Ты никогда не изменишь желанье твое? Ты останешься верен тому, чем на меня замахнулся? Про себя знаю я, ответ мой готов позабыть. Смотри, пока мы говорили, кругом уже все изменилось. Ново все. То, что нам угрожало, нас теперь призывает. Звавшее нас ушло без возврата. Мы сами стали другими. Над нами и небо иное. И ветер иной. Солнца лучи сияют иначе. Брат, покинем все, что меняется быстро. Иначе мы не успеем подумать о том, что для всех неизменно. Подумать о вечном.
Замечаю
Николай Константинович Рерих
Незнакомый человек поселился около нашего сада. Каждое утро он играет на гуслях и поет свою песнь. Мы думаем иногда, что он повторяет песню, но песнь незнакомца всегда нова. И всегда какие-то люди толпятся у калитки. Уже мы выросли. Брат уже уезжал на работу, а сестра должна была выйти замуж. А незнакомец все еще пел. Мы пошли попросить его спеть на свадьбе сестры. При этом мы спросили: откуда берет он новые слова и как столько времени всегда нова его песнь? Он очень удивился как будто и, расправив белую бороду, сказал: «Мне кажется, я только вчера поселился около вас. Я еще не успел рассказать даже о том, что вокруг себя замечаю».
Завтра
Николай Константинович Рерих
Я знал столько полезных вещей и теперь все их забыл. Как обокраденный путник, как бедняк, потерявший имущество, я вспоминаю тщетно о богатстве, которым владел я давно; вспоминаю неожиданно, не думая, не зная, когда мелькнет погибшее знанье. Еще вчера я многое знал, но в течение ночи все затемнело. Правда, день был велик. Была ночь длинна и темна. Пришло душистое утро. Было свежо и чудесно. И, озаренный новым солнцем, забыл я и лишился того, что было накоплено мною. Под лучами нового солнца знания все растворились. Я более не умею отличить врага от друзей. Я не знаю, когда грозит мне опасность. Я не знаю, когда придет ночь. И новое солнце встретить я не сумею. Всем этим владел я, но теперь обеднел. Обидно, что снова узнаю нужное не ранее завтра, а сегодняшний день еще длинен. Когда придет оно — завтра?
Время
Николай Константинович Рерих
В толпе нам идти тяжело. Столько сил и желаний враждебных. Спустились темные твари на плечи и лица прохожих. В сторону выйдем, там на пригорке, где столб стоит древний, мы сядем. Пойдут себе мимо. Все порожденья осядут внизу, а мы подождем. И если бы весть о знаках священных возникла, устремимся и мы. Если их понесут, мы встанем и воздадим почитание. Зорко мы будем смотреть. Остро слушать мы будем. Будем мы мочь и желать и выйдем тогда, когда — время.
Заклятие
Николай Константинович Рерих
[B]I[/B] Отец — огнь. Сын — огнь. Дух — огнь. Три равны, три нераздельны. Пламя и жар — сердце их. Огнь — очи ихи. Вихрь и пламя — уста их. Пламя Божества — огнь. Лихих спалит огнь. Пламя лихих отвратит. Лихих очистит. Изогнет стрелы демонов. Яд змия да сойдет на лихих! Агламид — повелитель змия! Артан, Арион, слышите вы! Тигр, орел, лев пустынного Поля! От лихих берегите! Змеем завейся, огнем спалися, сгинь, пропади, лихой. [B]II[/B] <Отец — Тихий, Сын — Тихий, Дух — Тихий. Три равны, три нераздельны. Синее море — сердце их. Звезды — очи их. Ночная заря — уста их. Глубина Божества — море, Идут лихие по морю. Не видят их стрелы демонов. Рысь, волк, кречет, Уберегите лихих! Расстилайте дорогу! Кийос, Киойзави. Допустите лихих. [B]III[/B] Камень знай. Камень храни. Огонь сокрой. Огнем зажгися. Красным смелым. Синим спокойным. Зеленым мудрым. Знай один. Камень храни. Фу, Ло, Хо, Камень несите. Воздайте сильным. Отдайте верным. Иенно Гуйо Дья, — прямо иди!
Жезл
Николай Константинович Рерих
Все, что услышал от деда, я тебе повторяю, мой мальчик. От деда и дед мой услышал. Каждый дед говорит. Каждый слушает внук. Внуку, милый мой мальчик, расскажешь все, что узнаешь! Говорят, что седьмой внук исполнит. Не огорчайся чрезмерно, если не сделаешь все, как сказал я. Помни, что мы еще люди. Но тебя укрепить я могу. Отломи от орешника ветку, перед собой неси. Под землю увидеть тебе поможет данный мной жезл.
В землю
Николай Константинович Рерих
Мальчик, останься спокойным. Священнослужитель сказал над усопшим немую молитву, так обратился к нему: «Ты древний, непогубимый, ты постоянный, извечный, ты, устремившийся ввысь, радостный и обновленный». Близкие стали просить: «Вслух помолися, мы хотим слышать, молитва нам даст утешенье». «Не мешайте, я кончу, тогда я громко скажу, обращуся к телу, ушедшему в землю».
Увидим
Николай Константинович Рерих
Мы идем искать священные знаки. Идем осмотрительно и молчаливо. Люди идут, смеются, зовут за собою. Другие спешат в недовольстве. Иные нам угрожают. хотят отнять то, что имеем. Не знают прохожие, что мы вышли искать священные знаки. Но угрожающие пройдут. У них так много дела. А мы будем искать священные знаки. Никто не знает, где оставил хозяин знаки свои. Вернее всего, они — на столбах у дороги. Или в цветах. Или в волнах реки. Думаем, что их можно искать на облачных сводах. при свете солнца, при свете луны. При свете смолы и костра будем искать священные знаки. Мы долго идем, пристально смотрим. Многие люди мимо прошли. Право, кажется нам, они знaют приказ: найти священные знаки. Становится темно. Трудно путь усмотреть. Непонятны места. Где могут они быть — священные знаки? Сегодня мы их, пожалуй, уже не найдем. Но завтра будет светло. Я знаю — мы их увидим.
Под землею
Николай Константинович Рерих
Черепа мы снова нашли. Но не было знаков на них. Один топором был рассечен. Другой пронзен был стрелою. Но не для нас эти знаки. Тесно лежали, без имени все, схожие между собою. Под ними лежали монеты. И лики их были стерты. Милый друг, ты повел меня ложно. Знаки священные мы не найдем под землею.