Естество
Я не печалюсь, что с природы Покров, ее скрывавший, снят, Что древний лес, седые воды Не кроют фавнов и наяд.Не человеческою речью Гудят пустынные ветра, И не усталость человечью Нам возвещают вечера.Нет, в этих медленных, инертных Преображеньях естества — Залог бессмертия для смертных, Первоначальные слова.Поэт, лишь ты единый в силе Постичь ужасный тот язык, Которым сфинксы говорили В кругу драконовых владык.Стань ныне вещью, Богом бывши И слово вещи возгласи, Чтоб шар земной, тебя родивший, Вдруг дрогнул на своей оси.
Похожие по настроению
Непреодолеваемая природа
Александр Петрович Сумароков
Не сыщетъ рыбы въ лужѣ, Колико во трудахъ прилѣженъ ты ни будь, И цѣлой годъ хотя ты въ лужѣ рыбу удь: Не сыщешъ ни когда ты розы въ зимнѣй стужѣ, Ни мягкости во чорствомъ калачѣ, Ни жалости во пьяномъ полачѣ, Ни разума въ безмозгломъ риѳмачѣ. Ворону говорить училъ учитель: Ворону сѣкъ, и былъ воронинъ онъ мучитель: И надъ наукою ворону онъ моритъ; Ворона ни чево не говоритъ. Не здѣлаешъ во вѣкъ красавца изъ урода; Ни кто тово не дастъ, чего не дастъ природа.
Поэт (Дума)
Алексей Кольцов
В душе человека Возникают мысли, Как в дали туманной Небесные звезды… Мир есть тайна бога, Бог есть тайна жизни; Целая природа — В душе человека. Проникнуты чувством, Согреты любовью, Из нее все силы В образах выходят… Властелин-художник Создает картину — Великую драму, Историю царства. В них дух вечной жизни, Сам себя сознавши, В видах бесконечных Себя проявляет. И живет столетья, Ум ваш поражая, Над бездушной смертью Вечно торжествуя. Дивные созданья Мысли всемогущей! Весь мир перед вами Со мной исчезает…
Околдовал я всю природу
Федор Сологуб
Околдовал я всю природу, И оковал я каждый миг. Какую страшную свободу Я, чародействуя, постиг! И развернулась без предела Моя предвечная вина, И далеко простёрлось тело, И так разверзлась глубина! Воззвав к первоначальной силе, Я бросил вызов небесам, Но мне светила возвестили, Что я природу создал сам.
И рыжик, и ландыш, и слива
Игорь Северянин
1Природа всегда молчалива, Ее красота в немоте. И рыжик, и ландыш, и слива Безмолвно стремятся к мечте. Их губят то птицы, то черви, То люди их губят; но злак Лазурит спокойствие в нерве, Не зная словесных клоак. Как жили бы люди красиво, Какой бы светились мечтой, Когда бы (скажу для курсива): Их Бог одарил немотой. Безмолвие только — стыдливо, Стыдливость близка Красоте. Природа всегда молчалива, И счастье ее — в немоте.2Постой… Что чирикает чижик, Летящий над зрелым овсом? — — И слива, и ландыш, и рыжик Всегда, и везде, и во всем: И в осах, и в синих стрекозах, И в реках, и в травах, и в пнях, И в сочно пасущихся козах, И в борзо-бегущих конях, И в зареве грядковых ягод, И в нимфах заклятых прудов, И в палитре сияющих радуг, И в дымных домах городов… Природа всегда бессловесна, И звуки ее — не слова. Деревьям, поверь; неизвестно — Чем грезит и дышит трава… Мечтанья алеющих ягод Неясны пчеле и грибам. Мгновенье им кажется за год; Все в мире приходит к гробам.3Я слышу, над зарослью речек, Где ночь — бирюзы голубей, Как внемлет ажурный кузнечик Словам голубых голубей: «И рыжик, и слива, и ландыш Безмолвно стремятся к мечте. Им миг ослепительный дан лишь, Проходит их жизнь в немоте. Но слушай! В природе есть громы, И бури, и штормы, и дождь. Вторгаются вихри в хоромы Спокойно мечтающих рощ, И губят, и душат былинки, Листву, насекомых, цветы, Срывая с цветов пелеринки,— Но мы беззаботны, как ты. Мы все, будет время, погибнем,— Закон изменения форм. Пусть гимну ответствует гимном Нам злом угрожающий шторм. Она справедлива — стихия,— Умрет, что должно умереть. Налеты ее огневые Повсюду: и в прошлом, и впредь. Восславим грозовые вихри: Миры освежает гроза. И если б стихии затихли, Бог, в горе, закрыл бы глаза. Но помни: Бессмертное — живо! Стремись к величавой мечте! Величье всегда молчаливо И сила его — в немоте!»
Что лучше может быть природы
Константин Аксаков
Что лучше может быть природы! Взгляни, как чисты небеса! Взгляни, как тихо льются воды, Как на цветах блестит роса! Послушай — внемлешь ли ты пенье Неподкупных лесных певцов? Кто им внушает вдохновенье? Кто учит языку богов?Природа, всё она — природа! Они всегда ее поют: Как тучи с голубого свода, Омыв лицо земли, сойдут; Или когда рассвет туманный, Играя в водяной пыли, Им возвестит приход желанный Светила неба и земли;Или когда в сияньи чистом Луна всплывет на небеса, И блеском томным, серебристым Покроет воды и леса, И небо пышно уберется В блестящий звездами покров, И пенье соловьев несется — Неподкупных лесных певцов!
Осень
Николай Гнедич
Дубравы пышные, где ваше одеянье? Где ваши прелести, о холмы и поля, Журчание ключей, цветов благоуханье? Где красота твоя, роскошная земля? Куда сокрылися певцов пернатых хоры, Живившие леса гармонией своей? Зачем оставили приют их мирных дней? И всё уныло вкруг — леса, долины, горы! Шумит порывный ветр между дерев нагих И, желтый лист крутя, далеко завевает, — Так всё проходит здесь, явление на миг: Так гордый сын земли цветет и исчезает! На крыльях времени безмолвного летят И старость и зима, гроза самой природы; Они, нещадные и быстрые, умчат, Как у весны цветы, у нас младые годы! Но что ж? крутитесь вы сей мрачною судьбой, Вы, коих низкие надежды и желанья Лишь пресмыкаются над бренною землей, И дух ваш заключат в гробах без упованья. Но кто за темный гроб с возвышенной душой, С святой надеждою взор ясный простирает, С презреньем тот на жизнь, на мрачный мир взирает И улыбается превратности земной. Весна украсить мир ужель не возвратится? И солнце пало ли на вечный свой закат? Нет! новым пурпуром восток воспламенится, И новою весной дубравы зашумят. А я остануся в ничтожность погруженный, Как всемогущий перст цветок животворит? Как червь, сей житель дня, от смерти пробужденный, На крыльях золотых вновь к жизни полетит! Сменяйтесь, времена, катитесь в вечность, годы! Но некогда весна несменная сойдет! Жив бог, жива душа! и, царь земной природы, Воскреснет человек: у бога мертвых нет!
Гимн
Николай Михайлович Карамзин
Перевод с английского Сим гимном заключает Томсон свою поэму «Сезон»./I] Четыре времена, в пременах ежегодных, Ничто иное суть, как в разных видах бог. Вращающийся год, отец наш всемогущий, Исполнен весь тебя. Приятною весной Повсюду красота твоя, господь, сияет, И нежность и любовь твоя везде видна. Краснеются поля, бальзамом воздух дышит, И эхо по горам разносится, звучит; С улыбкою леса главу свою подъемлют — Веселием живут все чувства и сердца. Грядет к нам в летних днях твоя, о боже! слава; Повсюду на земле блистает свет и жар; От солнца твоего лиется совершенство На полнящийся год; и часто к нам твой глас, Свод неба потряся, вещает в страшных громах; И часто на заре, в средине жарких дней, В тенистом вечеру, по рощам и потокам, Приятно шепчет он в прохладном ветерке. В обильной осени твоя безмерна благость И милость без конца бывает нам явна, Всеобще празднество для тварей учреждая. Зимою страшен ты! Там бури, облака Свивая вкруг себя, гоняя вьюгу вьюгой, В величественной тьме на вихрях вознесясь, Ты мир благоговеть со страхом заставляешь; Натуру всю смирит шумливый твой Борей! О таинственный круг! Какой великий Разум, Какую силу в сем глубоко ощутишь! Простейший оборот, но благо учрежденный, — Столь мудро и добро, добро для тварей всех, — Столь неприметно тень в другую переходит, И в целом, вместе всё так стройно, хорошо, Что всякий новый вид вновь сердце восхищает. Но часто человек, в безумии бродя, Совсем не зрит тебя, твоей руки всесильной, Чертящей в тишине безмолвных сфер пути И действующей в сей сокрытой, тайной бездне, Откуду чрез пары те блага шлешь ты к нам, Которые весну всегда обогащают, — Руки, которая огнем палящий день Из солнца прямо к нам на землю извергает, Питает тварей всех и бури мещет вниз; Которая — когда приятная премена Является везде на радостной земле — Восторгом движет все пружины жизни в мире. Внимай Натура вся! и всё, что в ней живет, Соединись под сим пространным храмом неба, Усердием горя воспеть всеобщий гимн! Приятные певцы, прохладные Зефиры, Да веете тому, чей дух дыхает в вас! Вещайте вы о нем во тьмах уединенных, Где сосна на горе, едва качая верх, Священных ужасов мрак теней исполняет! И вы, которых рев слух издали разит И весь смятенный мир приводит в ужас, в трепет! Возвысьте к небесам свою бурливу песнь! Поведайте, кто вас толь грозно разъяряет! Журчите вы, ручьи, трепещущий поток, Журчите песнь ему, хвалу его гласите, Вещайте мне сию сладчайшую хвалу, Когда я в тишине глубоко размышляю! Вы, реки быстрые, кипящи глубины — Кротчайшая вода, блестящим лавиринфом Текущая в лугах, — великий Океан, Мир тайный, мир чудес, чудес неисчислимых! Воскликните его предивную хвалу, Того, который вам величественным гласом Шуметь и утихать мгновенно, вдруг велит! Чистейший фимиам все вкупе воскурите, Травы, цветы, плоды, в смешенных облаках Тому, который вас всех солнцем возвышает, Дыханием своим вливает запах сей И кистию своей толь чудно испещряет! Качайтеся, леса, волнуйтесь, нивы все, Волнуйтеся ему и песнь свою ввевайте В сердечный слух жнецу, когда идет домой, На отдых по труде, при лунном кротком свете! Вы, стражи в небесах, когда без чувств земля В глубоком сне лежит, — созвездия! излейте Кротчайшие лучи, когда на тверди сей, Блистающей в огнях, все ангелы играют На лирах сребряных! О ты, источник дня, Великого творца внизу здесь лучший образ, О солнце, — что всегда из мира в мир лиешь Сей жизни океан! пиши на всей Натуре Огнем лучей своих хвалу сего творца! Гремит ужасный гром!.. Молчи благоговейно, Преклонший выю мир, доколе облака, Едино за другим, поют сей гимн великий! Да холмы возгласят блеяние свое! Удерживайте звук, громады мшистых камней! Долины да гласят отзывный громкий рев! Великий пастырь царь, и царство безмятежно Сего царя царей еще приидет впредь. Проснитесь все леса! из рощ да изнесется Пространнейшая песнь! Когда ж мятежный день, Кончаяся, весь мир вертящийся повергнет В дремоту, в крепкий сон, — сладчайшая из птиц, Прогнеина сестра! пленяй молчащи тени И нощи возвещай премудрого хвалу! А вы, для коих всё творение ликует, — Вы сердце и глава всего, всего язык! Вам должно увенчать сей важный гимн Природы! В обширных городах толпящийся народ! Соедини свой глас с глубоким сим органом [I/I], Долгоотзывный глас, который по часам, Сквозь толстый, шумный бас, в торжественные стойки Пронзительно звучит; и как единый жар, Смешаяся с другим, жар общий увеличит, В усердии все вдруг возвысьте вы его, — Возвысьте все свой глас к превыспреннему небу! Когда же лучше вам густые тени сел, Когда для вас суть храм священныя дубравы, — То пусть всегда свирель пастушья, девы песнь — Прелестный серафим, в восторги приводящий, — И лира бардова там бога всех времен, Во всё теченье их согласно воспевают! А если б я забыл любезный свой предмет, Когда цветут цветы, луч солнца жжет равнину И осень на земле, лия в сердца восторг, Сияет и блестит; когда с востока ветры, Навея мрак на всё, к нам зиму принесут, — То пусть тогда язык мой вовсе онемеет, Утратит мысль моя всю живость, весь свой жар И, радостям умрев, забудет сердце биться! Хотя бы мне судьба на отдаленный край Зеленыя земли сокрыться повелела — В те дальние страны, где варвары живут, К рекам, которых ввек не поминали песни, Где солнце наперед лучом своим златит Верхи Индийских гор, где луч его вечерний Блистает посреде Атлантских островов,— Равно то для меня, когда господь присутствен И чувствуем везде: в пустынях и степях, Равно как в городах, наполненных народом,— Где жизнью дышит он, там радость быть должна. Когда же наконец настанет час важнейший Мистический полет мой окрилить в миры, Которым быти впредь, — я рад повиноваться; И там, усилясь вновь, начну я воспевать Велики чудеса, которые увижу. Куда я ни пойду, везде, везде узрю Всеобщая Любви блаженную улыбку; Любви, которою круги миров стоят, Живут все их сыны и коя вечно благо Выводит из того, что кажется нам злом, Из блага лучшее, и лучшее во веки… Конца сей цепи нет. Но я теряюсь в нем, Теряюся совсем в Неизреченном Свете. Молчание! гряди витийственно вникать, Вникать в хвалу его!.. [I Кто знает музыку, тому не странно покажется выражение глубокий орган, т. е. орган, издающий глубокие тоны.[/I]
Природа — тот же Рим и отразилась в нем…
Осип Эмильевич Мандельштам
Природа — тот же Рим и отразилась в нем. Мы видим образы его гражданской мощи В прозрачном воздухе, как в цирке голубом, На форуме полей и в колоннаде рощи. Природа — тот же Рим, и, кажется, опять Нам незачем богов напрасно беспокоить,— Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать, Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить!
О том, как хороша природа…
Самуил Яковлевич Маршак
О том, как хороша природа, Не часто говорит народ Под этой синью небосвода, Над этой бледной синью вод. Не о закате, не о зыби, Что серебрится вдалеке, — Народ беседует о рыбе, О сплаве леса по реке. Но, глядя с берега крутого На розовеющую гладь, Порой одно он скажет слово, И это слово — «Благодать!».
Природа здесь верна стезе привычной
Василий Андреевич Жуковский
Природа здесь верна стезе привычной, Без ужаса берем удел обычный. Но если вдруг, нежданная, вбегает Беда в семью играющих Надежд; Но если жизнь изменою слетает С веселых, ей лишь миг знакомых вежд И Счастие младое умирает, Еще не сняв и праздничных одежд… Тогда наш дух объемлет трепетанье, И силой в грудь врывается роптанье.
Другие стихи этого автора
Всего: 518Жираф
Николай Степанович Гумилев
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф. Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озер. Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полет. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю веселые сказки таинственных стран Про черную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Волшебная скрипка
Николай Степанович Гумилев
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры, Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, Что такое темный ужас начинателя игры! Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки, У того исчез навеки безмятежный свет очей, Духи ада любят слушать эти царственные звуки, Бродят бешеные волки по дороге скрипачей. Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад и когда горит восток. Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье, И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, — Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело, В очи глянет запоздалый, но властительный испуг. И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело, И невеста зарыдает, и задумается друг. Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча. На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Шестое чувство
Николай Степанович Гумилев
Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться. Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Мгновение бежит неудержимо, И мы ломаем руки, но опять Осуждены идти всё мимо, мимо. Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Все ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья; Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства.
Среди бесчисленных светил
Николай Степанович Гумилев
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги. Когда тревога и тоска Мне тайно в душу проберётся, Я вглядываюсь в облака, Пока душа не улыбнётся. И если мне порою сон О милой родине приснится, Я так безмерно удивлён, Что сердце начинает биться. Ведь это было так давно И где-то там, за небесами. Куда мне плыть — не всё ль равно, И под какими парусами?
Старые усадьбы
Николай Степанович Гумилев
Дома косые, двухэтажные, И тут же рига, скотный двор, Где у корыта гуси важные Ведут немолчный разговор. В садах настурции и розаны, В прудах зацветших караси, — Усадьбы старые разбросаны По всей таинственной Руси. Порою в полдень льётся по лесу Неясный гул, невнятный крик, И угадать нельзя по голосу, То человек иль лесовик. Порою крестный ход и пение, Звонят во все колокола, Бегут, — то значит, по течению В село икона приплыла. Русь бредит Богом, красным пламенем, Где видно ангелов сквозь дым… Они ж покорно верят знаменьям, Любя своё, живя своим. Вот, гордый новою поддёвкою, Идет в гостиную сосед. Поникнув русою головкою, С ним дочка — восемнадцать лет. — «Моя Наташа бесприданница, Но не отдам за бедняка». — И ясный взор её туманится, Дрожа, сжимается рука. — «Отец не хочет… нам со свадьбою Опять придется погодить». — Да что! В пруду перед усадьбою Русалкам бледным плохо ль жить? В часы весеннего томления И пляски белых облаков Бывают головокружения У девушек и стариков. Но старикам — золотоглавые, Святые, белые скиты, А девушкам — одни лукавые Увещеванья пустоты. О, Русь, волшебница суровая, Повсюду ты своё возьмёшь. Бежать? Но разве любишь новое Иль без тебя да проживёшь? И не расстаться с амулетами, Фортуна катит колесо, На полке, рядом с пистолетами, Барон Брамбеус и Руссо.
Франции
Николай Степанович Гумилев
Франция, на лик твой просветлённый Я ещё, ещё раз обернусь, И как в омут погружусь бездонный В дикую мою, родную Русь. Ты была ей дивною мечтою, Солнцем стольких несравненных лет, Но назвать тебя своей сестрою, Вижу, вижу, было ей не след. Только небо в заревых багрянцах Отразило пролитую кровь, Как во всех твоих республиканцах Пробудилось рыцарское вновь. Вышли кто за что: один — чтоб в море Флаг трёхцветный вольно пробегал, А другой — за дом на косогоре, Где ещё ребенком он играл; Тот — чтоб милой в память их разлуки Принесли «Почётный легион», Этот — так себе, почти от скуки, И средь них отважнейшим был он! Мы собрались, там поклоны клали, Ангелы нам пели с высоты, А бежали — женщин обижали, Пропивали ружья и кресты. Ты прости нам, смрадным и незрячим, До конца униженным, прости! Мы лежим на гноище и плачем, Не желая Божьего пути. В каждом, словно саблей исполина, Надвое душа рассечена, В каждом дьявольская половина Радуется, что она сильна. Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия, Где она, любимая всегда?» Посмотри наверх: в созвездьи Змия Загорелась новая звезда.
Второй год
Николай Степанович Гумилев
И год второй к концу склоняется, Но так же реют знамена, И так же буйно издевается Над нашей мудростью война. Вслед за её крылатым гением, Всегда играющим вничью, С победной музыкой и пением Войдут войска в столицу. Чью? И сосчитают ли потопленных Во время трудных переправ, Забытых на полях потоптанных, И громких в летописи слав? Иль зори будущие, ясные Увидят мир таким, как встарь, Огромные гвоздики красные И на гвоздиках спит дикарь; Чудовищ слышны рёвы лирные, Вдруг хлещут бешено дожди, И всё затягивают жирные Светло-зелёные хвощи. Не всё ль равно? Пусть время катится, Мы поняли тебя, земля! Ты только хмурая привратница У входа в Божии Поля.
Смерть
Николай Степанович Гумилев
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя господне, твердь. И за это знаешь так ясно, Что в единственный, строгий час, В час, когда, словно облак красный, Милый день уплывет из глаз, Свод небесный будет раздвинут Пред душою, и душу ту Белоснежные кони ринут В ослепительную высоту. Там начальник в ярком доспехе, В грозном шлеме звездных лучей, И к старинной, бранной потехе Огнекрылых зов трубачей. Но и здесь на земле не хуже Та же смерть — ясна и проста: Здесь товарищ над павшим тужит И целует его в уста. Здесь священник в рясе дырявой Умиленно поет псалом, Здесь играют марш величавый Над едва заметным холмом.
Священные плывут и тают ночи
Николай Степанович Гумилев
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зелёные, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьём тирольского стрелка. Но прелесть ясная живёт в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье, И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной». А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далёком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне.
Пятистопные ямбы
Николай Степанович Гумилев
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг; могучих волн громаду Взрывали мощно лопасти винта, И встречные суда, очей отраду, Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странно Мне думать, что они идут назад И не остались в бухте необманной, Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны, Что гор алмазных не нашел Синдбад И Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер — мне нравились их пятна — И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен, Но дух земли молчал, высокомерен, И умерли слепящие мечты, Как умирают птицы и цветы. Теперь мой голос медлен и размерен, Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие, как сталь, Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: «Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом всевидящего Бога, Быть может, самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук, Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук, И ты ушла, в простом и темном платье, Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно, Жарой и духотою небывалой, Такой, что сразу делалось темно И сердце биться вдруг переставало, В полях колосья сыпали зерно, И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы, В гуденье проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: «Скорей вперед! Могила, так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом — зеленая листва, Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня, И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью; о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим, Славнейшую славнейших серафим, Земных надежд небесное свершенье Она величит каждое мгновенье И чувствует к простым словам своим Вниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырь Из камня белого, золотоглавый, Он озарен немеркнущею славой. Туда б уйти, покинув мир лукавый, Смотреть на ширь воды и неба ширь… В тот золотой и белый монастырь!
После победы
Николай Степанович Гумилев
Солнце катится, кудри мои золотя, Я срываю цветы, с ветерком говорю. Почему же не счастлив я, словно дитя, Почему не спокоен, подобно царю? На испытанном луке дрожит тетива, И все шепчет и шепчет сверкающий меч. Он, безумный, еще не забыл острова, Голубые моря нескончаемых сеч. Для кого же теперь вы готовите смерть, Сильный меч и далеко стреляющий лук? Иль не знаете вы — завоевана твердь, К нам склонилась земля, как союзник и друг; Все моря целовали мои корабли, Мы почтили сраженьями все берега. Неужели за гранью широкой земли И за гранью небес вы узнали врага?
Наступление
Николай Степанович Гумилев
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого, что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки. Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий. Это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. Словно молоты громовые Или волны гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей. И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага.