Италия

Николай Васильевич Гоголь

Италия — роскошная страна! По ней душа и стонет и тоскует. Она вся рай, вся радости полна, И в ней любовь роскошная веснует. Бежит, шумит задумчиво волна И берега чудесные целует; В ней небеса прекрасные блестят; Лимон горит и веет аромат.

И всю страну объемлет вдохновенье; На всем печать протекшего лежит; И путник зреть великое творенье, Сам пламенный, из снежных стран спешит; Душа кипит, и весь он — умиленье, В очах слеза невольная дрожит; Он, погружен в мечтательную думу, Внимает дел давно минувших шуму.

Здесь низок мир холодной суеты, Здесь гордый ум с природы глаз не сводит; И радужней в сияньи красоты, И жарче, и ясней по небу солнце ходит. И чудный шум и чудные мечты Здесь море вдруг спокойное наводит; В нем облаков мелькает резвый ход, Зеленый лес и синий неба свод.

А ночь, а ночь вся вдохновеньем дышит. Как спит земля, красой упоена! И страстно мирт над ней главой колышет, Среди небес, в сиянии луна Глядит на мир, задумалась и слышит, Как под веслом проговорит волна; Как через сад октавы пронесутся, Пленительно вдали звучат и льются.

Земля любви и море чарований! Блистательный мирской пустыни сад! Тот сад, где в облаке мечтаний Еще живут Рафаэль и Торкват! Узрю ль тебя я, полный ожиданий? Душа в лучах, и думы говорят, Меня влечет и жжет твое дыханье, — Я в небесах, весь звук и трепетанье!..

Похожие по настроению

Флоренция

Александр Александрович Блок

1 Умри, Флоренция, Иуда, Исчезни в сумрак вековой! Я в час любви тебя забуду, В час смерти буду не с тобой! О, Bella[1], смейся над собою, Уж не прекрасна больше ты! Гнилой морщиной гробовою Искажены твои черты! Хрипят твои автомобили, Твои уродливы дома, Всеевропейской желтой пыли Ты предала себя сама! Звенят в пыли велосипеды Там, где святой монах сожжен, Где Леонардо сумрак ведал, Беато снился синий сон! Ты пышных Медичей тревожишь, Ты топчешь лилии свои, Но воскресить себя не можешь В пыли торговой толчеи! Гнусавой мессы стон протяжный И трупный запах роз в церквах — Весь груз тоски многоэтажный — Сгинь в очистительных веках! Май-июнь 19092 Флоренция, ты ирис нежный; По ком томился я один Любовью длинной, безнадежной, Весь день в пыли твоих Кашин? О, сладко вспомнить безнадежность: Мечтать и жить в твоей глуши; Уйти в твой древний зной и в нежность Своей стареющей души… Но суждено нам разлучиться, И через дальние края Твой дымный ирис будет сниться, Как юность ранняя моя. Июнь 19093 Страстью длинной, безмятежной Занялась душа моя, Ирис дымный, ирис нежный, Благовония струя, Переплыть велит все реки На воздушных парусах, Утонуть велит навеки В тех вечерних небесах, И когда предамся зною, Голубой вечерний зной В голубое голубою Унесет меня волной… Июнь 19094 Жгут раскаленные камни Мой лихорадочный взгляд. Дымные ирисы в пламени, Словно сейчас улетят. О, безысходность печали, Знаю тебя наизусть! В черное небо Италии Черной душою гляжусь. Июнь 19095 Окна ложные на? небе черном, И прожектор на древнем дворце. Вот проходит она — вся в узорном И с улыбкой на смуглом лице. А вино уж мутит мои взоры И по жилам огнем разлилось… Что мне спеть в этот вечер, синьора? Что мне спеть, чтоб вам сладко спалось? Июнь 19096 Под зноем флорентийской лени Еще беднее чувством ты: Молчат церковные ступени, Цветут нерадостно цветы. Так береги остаток чувства, Храни хоть творческую ложь: Лишь в легком челноке искусства От скуки мира уплывешь. 17 мая 19097 Голубоватым дымом Вечерний зной возносится, Долин тосканских царь… Он мимо, мимо, мимо Летучей мышью бросится Под уличный фонарь… И вот уже в долинах Несметный сонм огней, И вот уже в витринах Ответный блеск камней, И город скрыли горы В свой сумрак голубой, И тешатся синьоры Канцоной площадной. Дымится пыльный ирис, И легкой пеной пенится Бокал Христовых Слез… Пляши и пой на пире, Флоренция, изменница, В венке спаленных роз!.. Сведи с ума канцоной О преданной любви, И сделай ночь бессонной, И струны оборви, И бей в свой бубен гулкий, Рыдания тая! В пустынном переулке Скорбит душа твоя…

Сен-Бернар

Александр Одоевский

Во льдяных шлемах великаны Стоят, теряясь в облаках, И молний полные колчаны Гремят на крепких раменах; Туманы зыбкими грядами, Как пояс, стан их облегли, И расступилась, грудь земли Под их гранитными стопами. Храните благодатный Юг, Соединясь в заветный полукруг, Вы, чада пламени, о Альпы, исполины! Храните вы из века в век Источники вечно-шумящих рек И нежно-злачные Ломбардии долины. Кто мчится к Альпам? кто летит На огненном питомце Нила? В одах покойный взор горит Души неодолимой сила! В нем зреет новая борьба — Грядущий ряд побед летучих; И неизбежны, как судьба, Решенья дум его могучих. С коня сошел он. Чуя бой, Воскликнул Сен-Бернар: «Кто мой покой Нарушить смел?» Он рек,— и шумная лавина Ниспала и закрыла дол; Протяжно вслед за гулом гул пошел, И Альпы слили в гром, глаголы исполина. «Я узнаю тебя! Ты с нильских пирамид Слетел ко мне, орел неутомимый! Тебя, бессмертный вождь, мучительно томит Победы глад неутолимый; И имя, как самум на пламенных песках, Шумящее губительной грозою, Ты хочешь впечатлеть железною стопою В моих нетающих снегах. Нет, нет! Италии не уступлю без боя!» — «Вперед!» — ответ могучий прозвучал. Уже над безднами висит стезя героя, И вверх по ребрам голых скал, Где нет когтей следов, где гнезд не вьют орлицы, Идут полки с доверьем за вождем; Всходя, цепляются бесстрашных вереницы И в медных жерлах взносят гром. Мрачнеет Сен-Бернар; одеян бурной мглою, Вдруг с треском рушится, то вновь стоит скалою; Сто уст — сто бездн, раскрыв со всех сторон, Всем мразом смерти дышит он. «Вперед!» — воскликнул вождь, «вперед!» — промчались клики. Редеет мгла, и небо рассвело… И гордую стопу уже занес Великий На исполинское чело! «Я узнаю тебя, мой чудный победитель! В лучах блестит Маренго! цепь побед По миру прогремит… Но встанет крепкий мститель,— И ты на свой наступишь след. Свершая замыслы всемирного похода, Ты помни: твой предтеча Аннибал, Вождей разбив, не победил народа И грозный поворот фортуны испытал. «Страшись! уже на клик отечества и славы Встает народ: он грань твоих путей! Всходящая звезда мужающей державы Уже грозит звезде твоей!.. В полночной мгле, в снегах, есть конь и всадник медной… Ударит конь копытами в гранит И, кинув огнь в сердца, он искрою победной Твой грозный лавр испепелит».

Все, кого и не звали, в Италии…

Анна Андреевна Ахматова

Все, кого и не звали, в Италии, — Шлют с дороги прощальный привет. Я осталась в моем зазеркалии, Где ни Рима, ни Падуи нет. Под святыми и грешными фресками Не пройду я знакомым путем И не буду с леонардесками Переглядываться тайком. Никому я не буду сопутствовать, И охоты мне странствовать нет... Мне к лицу стало всюду отсутствовать Вот уж скоро четырнадцать лет.

Италия

Георгий Иванов

Италия! твое Амуры имя пишут На вечном мраморе, концами нежных стрел, К тебе летят сердца, тобою музы дышут, Великих вдохновлять счастливый твой удел.Увы, не созерцал я львов святого Марка, Дворцов Флоренции и средиземных волн, Тех рощ, где о земной любви вздыхал Петрарка, Где Ариост блуждал, своих напевов полн.Но, как отверженный к потерянному раю, Душой к тебе стремлюсь. Мечтателей луна Всплывает надо мной. Забывшись, повторяю Канцоны сладкие, златые имена.И слышу рокот лир, и голоса влюбленных, И вижу дряхлые руины над водой, И в черных небесах, звездами окропленных, Великих призраки проходят чередой.

Венеция

Иван Алексеевич Бунин

Восемь лет в Венеции я не был… Всякий раз, когда вокзал минуешь И на пристань выйдешь, удивляет Тишина Венеции, пьянеешь От морского воздуха каналов. Эти лодки, барки, маслянистый Блеск воды, огнями озарённой, А за нею низкий ряд фасадов Как бы из слоновой грязной кости, А над ними синий южный вечер, Мокрый и ненастный, но налитый Синевою мягкою, лиловой, — Радостно всё это было видеть! Восемь лет… Я спал в давно знакомой Низкой, старой комнате, под белым Потолком, расписанным цветами. Утром слышу, — колокол: и звонко И певуче, но не к нам взывает Этот чистый одинокий голос, Голос давней жизни, от которой Только красота одна осталась! Утром косо розовое солнце Заглянуло в узкий переулок, Озаряя отблеском от дома, От стены напротив — и опять я Радостную близость моря, воли Ощутил, увидевши над крышей, Над бельём, что по ветру трепалось, Облаков сиреневые клочья В жидком, влажно-бирюзовом небе. А потом на крышу прибежала И бельё снимала, напевая, Девушка с раскрытой головою, Стройная и тонкая… Я вспомнил Капри, Грациэллу Ламартина… Восемь лет назад я был моложе, Но не сердцем, нет, совсем не сердцем! В полдень, возле Марка, что казался Патриархом Сирии и Смирны, Солнце, улыбаясь в светлой дымке, Перламутром розовым слепило. Солнце пригревало стены Дожей, Площадь и воркующих, кипящих Сизых голубей, клевавших зёрна Под ногами щедрых форестьеров. Всё блестело — шляпы, обувь, трости, Щурились глаза, сверкали зубы, Женщины, весну напоминая Светлыми нарядами, раскрыли Шёлковые зонтики, чтоб шёлком Озаряло лица… В галерее Я сидел, спросил газету, кофе И о чём-то думал… Тот, кто молод, Знает, что он любит. Мы не знаем — Целый мир мы любим… И далёко, За каналы, за лежавший плоско И сиявший в тусклом блеске город, За лагуны Адрии зелёной, В голубой простор глядел крылатый Лев с колонны. В ясную погоду Он на юге видит Апеннины, А на сизом севере — тройные Волны Альп, мерцающих над синью Платиной горбов своих ледяных… Вечером — туман, молочно-серый, Дымный, непроглядный. И пушисто Зеленеют в нём огни, столбами Фонари отбрасывают тени. Траурно Большой канал чернеет В россыпи огней, туманно-красных, Марк тяжёл и древен. В переулках — Слякоть, грязь. Идут посередине, — В опере как будто. Сладко пахнут Крепкие сигары. И уютно В светлых галереях — ярко блещут Их кафе, витрины. Англичане Покупают кружево и книжки С толстыми шершавыми листами, В переплётах с золочёной вязью, С грубыми застёжками… За мною Девочка пристряла — всё касалась До плеча рукою, улыбаясь Жалостно и робко: «Mi d’un soldo!» Долго я сидел потом в таверне, Долго вспоминал её прелестный Жаркий взгляд, лучистые ресницы И лохмотья… Может быть, арабка? Ночью, в час, я вышел. Очень сыро, Но тепло и мягко. На пьяцетте Камни мокры. Нежно пахнет морем, Холодно и сыро — вонью скользких Тёмных переулков, от канала — Свежестью арбуза. В светлом небе Над пьяцеттой, против папских статуй На фасаде церкви — бледный месяц: То сияет, то за дымом тает, За осенней мглой, бегущей с моря. «Не заснул, Энрико?» — Он беззвучно, Медленно на лунный свет выводит Длинный чёрный катафалк гондолы, Чуть склоняет стан — и вырастает, Стоя на корме её… Мы долго Плыли в узких коридорах улиц, Между стен высоких и тяжёлых… В этих коридорах — баржи с лесом, Барки с солью: стали и ночуют. Под стенами — сваи и ступени, В плесени и слизи. Сверху — небо, Лента неба в мелких бледных звёздах… В полночь спит Венеция, — быть может, Лишь в притонах для воров и пьяниц, За вокзалом, светят щели в ставнях, И за ними глухо слышны крики, Буйный хохот, споры и удары По столам и столикам, залитым Марсалой и вермутом… Есть прелесть В этой поздней, в этой чадной жизни Пьяниц, проституток и матросов! «Но amato, amo, Desdemona»,— Говорит Энрико, напевая, И, быть может, слышит эту песню Кто-нибудь вот в этом тёмном доме — Та душа, что любит… За оградой Вижу садик; в чистом небосклоне — Голые, прозрачные деревья, И стеклом блестят они, и пахнет Сад вином и мёдом… Этот винный Запах листьев тоньше, чем весенний! Молодость груба, жадна, ревнива, Молодость не знает счастья — видеть Слёзы на ресницах Дездемоны, Любящей другого… Вот и светлый Выход в небо, в лунный блеск и воды! Здравствуй, небо, здравствуй, ясный месяц, Перелив зеркальных вод и тонкий Голубой туман, в котором сказкой Кажутся вдали дома и церкви! Здравствуйте, полночные просторы Золотого млеющего взморья И огни чуть видного экспресса, Золотой бегущие цепочкой По лагунам к югу!

Итальянский цветок

Константин Бальмонт

Любовь есть свет, что сходит к нам оттуда, Из царства звезд, с лазурной высоты, Она в нас будит жажду чуда И красоты. И красота есть луч, который тонет, Вдали от Солнца, в сумраке теней, Когда оно его уронит В умы людей. И, если дух людской пронизан светом, Что шлет ему небесная звезда, Он жадно мчится за ответом, Туда, туда.Год написания: без даты

У гробницы Данте

Николай Алексеевич Заболоцкий

Мне мачехой Флоренция была, Я пожелал покоиться в Равенне. Не говори, прохожий, о измене, Пусть даже смерть клеймит ее дела.Над белой усыпальницей моей Воркует голубь, сладостная птица, Но родина и до сих пор мне снится, И до сих пор я верен только ей.Разбитой лютни не берут в поход, Она мертва среди родного стана. Зачем же ты, печаль моя, Тоскана, Целуешь мой осиротевший рот?А голубь рвется с крыши и летит, Как будто опасается кого-то, И злая тень чужого самолета Свои круги над городом чертит.Так бей, звонарь, в свои колокола! Не забывай, что мир в кровавой пене! Я пожелал покоиться в Равенне, Но и Равенна мне не помогла.

Морлах в Венеции

Сергей Дуров

Когда я последний цехин промотал И мне изменила невеста — Лукавый далмат мне с усмешкой сказал: «Пойдем-ка в приморское место. Там много красавиц в высоких стенах И более денег, чем камней в горах.Кафтан на солдате из бархата сшит; Не жизнь там солдату — а чудо: Поверь мне, товарищ, и весел и сыт Вернешься ты в горы оттуда… Долимая на тебе серебром заблестит, Кинжал на цепи золотой зазвенит.Как только мы в город с тобою войдем, Нас встретят приветные глазки, А если под окнами песню споем, От всех нам посыплются ласки… Пойдем же скорее, товарищ, пойдем! Мы с деньгами в горы оттуда придем».И вот за безумцем безумец побрел Под кров отделенного неба: Но воздух чужбины для сердца тяжел. Но вчуже — нет вкусного хлеба; В толпе незнакомцев я словно в степи — И плачу и вою, как пес на цепи…Тут не с кем размыкать печали своей И некому в горе признаться; Пришельцы из милой отчизны моей Родимых привычек стыдятся; И я, как былинка под небом чужим, То холодом сдавлен, то зноем палим.Ах, любо мне было средь отческих гор, В кругу моих добрых собратий; Там всюду встречал я приветливый взор И дружеский жар рукожатий; А здесь я как с ветки отпавший листок. Заброшенный ветром в сердитый поток.

Ницца

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Был и я в стране чудесной, Там, куда мечты летят, Где средь синевы небесной Ненасытный бродит взгляд, Где лишь мул наверх утеса Путь находит меж стремнин, Где весь в листьях в мраке леса Рдеет сочный апельсин.Край, любовь самой природы, Родина роскошных муз, Область браней и свободы, Рабских и сердечных уз! Был я на холмах священных, Средь божественных гробов, В тесных рощах, растворенных Сладким запахом цветов!Дивною твоей луною Был я по морю ведом; Тьма сверкала подо мною, Зыбь горела за веслом! Над истоком Полиона Я задумчивый стоял; Мне казалось, там Миньона Тужит между диких скал!К песне тихой и печальной Преклонял я жадный слух: Из страны, казалось, дальной Прилетел бесплотный дух! Он оставил ночь могилы Раз еще взглянуть на свет; Только край родной и милый Даст ему забвенье бед!На горах среди туманов Я встречал толпу теней, Полк бессмертных великанов: Ратных, бардов и судей — Вечный Рим, кладбище славы, Я к тебе летел душой! Но встает раздор кровавый, Брань несется в рай земной!Гром завоет; зарев блески Ослепят унылый взор; Ненавистные тудески Ниспадут с ужасных гор; Смерть из тысяч ружей грянет, В тысяче штыках сверкнет; Не родясь, весна увянет, Вольность, не родясь, умрет!Васильковою лазурью Здесь пленяют небеса; Под рушительною бурью Здесь не могут пасть леса; Здесь душа в лугах шелковых, Жизнь и в камнях и в водах! Что ж закон судеб суровых Шлет сюда и месть и страх?Все жестоким укоризна, Что здесь сердцу говорит! Иль не здесь любви отчизна? Иль не это сад харит? Здесь я видел обещанье Светлых, беззаботных дней; Но и здесь не спит страданье, Муз пугает звук цепей!

Из цикла «Римские сонеты»

Вячеслав Всеволодович

1Вновь, арок древних верный пилигрим, В мой поздний час вечерним «Ave, Roma» Приветствую, как свод родного дома, Тебя, скитаний пристань, вечный Рим. Мы Трою предков пламени дарим; Дробятся оси колесниц меж грома И фурий мирового ипподрома: Ты, царь путей, глядишь, как мы горим. И ты пылал и восставал из пепла, И памятливая голубизна Твоих небес глубоких не ослепла. И помнит, в ласке золотого сна, Твой вратарь кипарис, как Троя крепла, Когда лежала Троя сожжена. 6Через плечо слагая черепах, Горбатых пленниц, на мель плоской вазы, Где брызжутся на воле водолазы, Забыв, неповоротливые, страх, – Танцуют отроки на головах Курносых чудищ. Дивны их проказы: Под их пятой уроды пучеглазы Из круглой пасти прыщут водный прах. Их четверо резвятся на дельфинах, На бронзовых то голенях, то спинах Лоснится дня зелёно-зыбкий смех. И в этой неге лени и приволий Твоих ловлю я праздничных утех, Твоих, Лоренцо, эхо меланхолий. 9Пью медленно медвяный солнца свет, Густеющий, как долу звон прощальный; И светел дух печалью беспечальной, Весь полнота, какой названья нет. Не мёдом ли воскресших полных лет Он напоён, сей кубок Дня венчальный? Не Вечность ли свой перстень обручальный Простёрла Дню за гранью зримых мет? Зеркальному подобна морю слава Огнистого небесного расплава, Где тает диск и тонет исполин. Ослепшими перстами луч ощупал Верх пинии, и глаз потух. Один, На золоте круглится синий Купол.

Другие стихи этого автора

Всего: 4

Акростих

Николай Васильевич Гоголь

[B]С[/B]е образ жизни нечестивой, [B]П[/B]угалище монахов всех, [B]И[/B]нок монастыря строптивый, [B]Р[/B]асстрига, сотворивший грех. [B]И[/B] за сие-то преступленье [B]Д[/B]остал он титул сей. [B]О[/B], чтец! имей терпенье, [B]Н[/B]ачальные слова в устах запечатлей.

Новоселье

Николай Васильевич Гоголь

«Невесел ты!» — «Я весел был, — Так говорю друзьям веселья, — Но радость жизни разлюбил И грусть зазвал на новоселье. Я весел был — и светлый взгляд Был не печален; с тяжкой мукой Не зналось сердце; темный сад И голубое небо скукой Не утомляли — я был рад... Когда же вьюга бушевала И гром гремел и дождь звенел И небо плакало — грустнел Тогда и я: слеза дрожала, Как непогода плакал я... Но небо яснело, гроза бежала — И снова рад и весел я... Теперь, как осень, вянет младость. Угрюм, не веселится мне, И я тоскую в тишине, И дик, и радость мне не в радость. Смеясь, мне говорят друзья: «Зачем расплакался? — Погода И разгулялась и ясна, И не темна, как ты, природа». А я в ответ: — Мне всё равно, Как день, все измененья года! Светло ль, темно ли — всё одно, Когда в сем сердце непогода!»

Коллективные шуточные стихотворения

Николай Васильевич Гоголь

I И с Матреной наш Яким Потянулся прямо в Крым. II Все бобрами завелись, У Фаге все завились — И пошли через Неву, Как чрез мягку мураву. III Да здравствует нежинская бурса! Севрюгин, Билевич и Урсо, Студенты первого курса, И прочие курсы все также. Без них обойтиться как же!? Не все они теперь в Петербурге: В карете в Стамбул уехал один, другой в Оренбурге, А те же, что прочих здоровьем пожиже, Всё лето водами лечились, а зиму проводят в Париже. Женились одни и в сладком дремлют покое, Учители в корпусе двое, Известный лгунишка бумаги в юстиции пишет, — (Чорт его колышет!)[1] Артистов, поэтов меж них есть довольно, Читаешь, сердцу становится больно. А те, что в гусарах, не храброго люди десятку — Коней объезжают в манеже, гнут короля и десятку.

Молитва

Николай Васильевич Гоголь

К Тебе, о Матерь Пресвятая! Дерзаю вознести мой глас, Лице слезами омывая: Услышь меня в сей скорбный час, Прийми теплейшие моленья, Мой дух от бед и зол избавь, Пролей мне в сердце умиленье, На путь спасения наставь. Да буду чужд своей я воли, Готов для Бога все терпеть. Будь мне покровом в горькой доле — Не дай в печали умереть. Ты всех прибежище несчастных, За всех молитвенница нас! О, защити, когда ужасный Услышу судный Божий глас, Когда закроет вечность время, Глас трубный мертвых воскресит, И книга совести все бремя Грехов моих изобличит. Стена Ты верным и ограда! К Тебе молюся всей душой: Спаси меня, моя отрада, Умилосердись надо мной!