Иностранцам гостям моим
Приветствую гостей от сенских берегов! Вот скифского певца приют уединенный: Он, как и всех певцов, Чердак возвышенно-смиренный. Не красен, темен уголок, Но видны из него лазоревые своды; Немного тесен, но широк Певцу для песней и свободы! Не золото, не пурпур по стенам; Опрятность — вот убор моей убогой хаты. Цевница, куст цветов и свитки по столам, А по углам скудельные пенаты — Вот быт певца; он весь — богов домашних дар; Убогий счастием, любовью их богатый, Имею всё от них, и всё еще без траты: Здоровье, мир души и к песням сладкий жар. И если ты, поэт, из песней славянина Нашел достойные отечества Расина И на всемирный ваш язык их передал, Те песни мне — пенат Гомер внушал. Воздайте, гости, честь моим богам домашним Обычаем, у скифов нас, всегдашним: Испей, мой гость, заветный ковш до дна Кипучего задонского вина; А ты, о гостья дорогая, И в честь богам, И в здравье нам, Во славу моего отеческого края, И славу Франции твоей, Ковш меда русского, душистого испей. А там усядемся за стол мой ненарядный, Но за кипучий самовар. О други, сладостно питать беседы жар Травой Китая ароматной! Когда-нибудь и вы в родимой стороне, Под небом сч_а_стливым земли свободной вашей, В беседах дружеских воспомните о мне; Скажите: скиф сей был достоин дружбы нашей: Как мы, к поэзии любовью он дышал, Как мы, ей лучшие дни жизни посвящал, Беседовал с Гомером и природой, Любил отечество, но жил в нем не рабом, И у себя под тесным шалашом Дышал святой свободой.
Похожие по настроению
На Родине
Алексей Жемчужников
Опять пустынно и убого; Опять родимые места… Большая пыльная дорога И полосатая верста! И нивы вплоть до небосклона, Вокруг селений, где живет Всё так же, как во время оно, Под страхом голода народ; И все поющие на воле Жильцы лесов родной земли — Кукушки, иволги; а в поле — Перепела, коростели; И трели, что в небесном своде На землю жаворонки льют… Повсюду гимн звучит природе, И лишь ночных своих мелодий Ей соловьи уж не поют. Я опоздал к поре весенней, К мольбам любовным соловья, Когда он в хоре песнопений Поет звучней и вдохновенней, Чем вся пернатая семья… О, этот вид! О, эти звуки! О край родной, как ты мне мил! От долговременной разлуки Какие радости и муки В моей душе ты пробудил!.. Твоя природа так прелестна; Она так скромно-хороша! Но нам, сынам твоим, известно, Как на твоем просторе тесно И в узах мучится душа… О край ты мой! Что ж это значит, Что никакой другой народ Так не тоскует и не плачет, Так дара жизни не клянет? Шумят леса свободным шумом, Играют птицы… О, зачем Лишь воли нет народным думам И человек угрюм и нем? Понятны мне его недуги И страсть — все радости свои, На утомительном досуге, Искать в бреду и в забытьи. Он дорожит своей находкой, И лишь начнет сосать тоска — Уж потянулась к штофу с водкой Его дрожащая рука. За преступленья и пороки Его винить я не хочу. Чуть осветит он мрак глубокий, Как буйным вихрем рок жестокий Задует разума свечу… Но те мне, Русь, противны люди, Те из твоих отборных чад, Что, колотя в пустые груди, Всё о любви к тебе кричат. Противно в них соединенье Гордыни с низостью в борьбе, И к русским гражданам презренье С подобострастием к тебе. Противны затхлость их понятий, Шумиха фразы на лету И вид их пламенных объятий, Всегда простертых в пустоту. И отвращения, и злобы Исполнен к ним я с давних лет. Они — «повапленные» гробы… Лишь настоящее прошло бы, А там — им будущего нет…
Ночной гость
Давид Самойлов
Наконец я познал свободу. Все равно, какую погоду За окном предвещает ночь. Дом по крышу снегом укутан. И каким-то новым уютом Овевает его метель. Спят все чада мои и други. Где-то спят лесные пичуги. Красногорские рощи спят. Анна спит. Ее сновиденья Так ясны, что слышится пенье И разумный их разговор. Молодой поэт Улялюмов Сел писать. Потом, передумав, Тоже спит — ладонь под щекой. Словом, спят все шумы и звуки, Губы, головы, щеки, руки, Облака, сады и снега. Спят камины, соборы, псальмы, Спят шандалы, как написал бы Замечательный лирик Н. Спят все чада мои и други. Хорошо, что юные вьюги К нам летят из дальней округи, Как стеклянные бубенцы. Было, видно, около часа. Кто-то вдруг ко мне постучался. Незнакомец стоял в дверях. Он вошел, похож на Алеко. Где-то этого человека Я встречал. А может быть — нет. Я услышал: всхлипнула тройка Бубенцами. Звякнула бойко И опять унеслась в снега. Я сказал: — Прошу! Ради бога! Не трудна ли была дорога?— Он ответил: — Ах, пустяки! И не надо думать о чуде. Ведь напрасно делятся люди На усопших и на живых. Мне забавно времен смешенье. Ведь любое наше свершенье Независимо от времен. Я ответил: — Может, вы правы, Но сильнее нету отравы, Чем привязанность к бытию. Мы уже дошли до буколик, Ибо путь наш был слишком горек, И ужасен с временем спор. Но есть дней и садов здоровье, И поэтому я с любовью Размышляю о том, что есть. Ничего не прошу у века, Кроме звания человека, А бессмертье и так дано. Если речь идет лишь об этом, То не стоило быть поэтом. Жаль, что это мне суждено. Он ответил: — Да, хорошо вам Жить при этом мненье готовом, Не познав сумы и тюрьмы. Неужели возврат к истокам Может стать последним итогом И поить сердца и умы? Не напрасно ли мы возносим Силу песен, мудрость ремесел, Старых празднеств брагу и сыть? Я не ведаю, как нам быть. Длилась ночь, пока мы молчали. Наконец вдали прокричали Предрассветные петухи. Гость мой спал, утопая в кресле. Спали степи, разъезды, рельсы, Дымы, улицы и дома. Улялюмов на жестком ложе Прошептал, терзаясь: — О боже! И добавил: — Ах, пустяки! Наконец сновиденья Анны Задремали, стали туманны, Растеклись по глади реки.
Челобитная
Денис Васильевич Давыдов
В дни былые сорванец, Весельчак и веселитель, А теперь Москвы строитель, И сенатор, и делец, О мой давний покровитель, Сохрани меня, отец, От соседства шумной тучи Полицейской саранчи, И торчащей каланчи, И пожарных труб и крючий. То есть, попросту сказать: Помоги в казну продать За сто тысяч дом богатый, Величавые палаты, Мой пречистенский дворец. Тесен он для партизана: Сотоварищ урагана, Я люблю, казак-боец, Дом без окон, без крылец, Без дверей и стен кирпичных, Дом разгулов безграничных И налетов удалых, Где могу гостей моих Принимать картечью в ухо, Пулей в лоб иль пикой в брюхо. Друг, вот истинный мой дом! Он везде,- но скучно в нем; Нет гостей для угощенья. Подожду… а ты пока Вникни в просьбу казака И уважь его моленье.
Чужбина-Родина
Дмитрий Мережковский
Нам и родина — чужбина, Всюду путь и всюду цель. Нам безвестная долина — Как родная колыбель. Шепчут горы, лаской полны: «Спи спокойно, кончен путь!» Шепчут медленные волны: «Отдохни и позабудь!»Рад забыть, да не забуду; Рад уснуть, да не усну. Не любя, любить я буду И, прокляв, не прокляну: Эти бледные берёзы, И дождя ночные слёзы, И унылые поля… О, проклятая, святая, О, чужая и родная Мать и мачеха земля!
Пленный грек в темнице
Иван Козлов
Родина святая, Край прелестный мой! Всё тобой мечтая, Рвусь к тебе душой. Но, увы, в неволе Держат здесь меня, И на ратном поле Не сражаюсь я! День и ночь терзался Я судьбой твоей, В сердце отдавался Звук твоих цепей. Можно ль однородным Братьев позабыть? Ах, иль быть свободным, Иль совсем не быть! И с друзьями смело Гибельной грозой За святое дело Мы помчались в бой. Но, увы, в неволе Держат здесь меня, И на ратном поле Не сражаюсь я! И в плену не знаю, Как война горит; Вести ожидаю — Мимо весть летит. Слух убийств несется, Страшной мести след; Кровь родная льется,— А меня там нет! Ах, средь бури зреет Плод, свобода, твой! День твой ясный рдеет Пламенной зарей! Узник неизвестный, Пусть страдаю я,— Лишь бы, край прелестный, Вольным знать тебя!
Друзьям
Кондратий Рылеев
Нельзя ль на новоселье, О други, прикатить, И в пунше, и в веселье Всё горе потопить? Друзья! Прошу, спешите, Я ожидаю вас! Мрак хаты осветите Весельем в добрый час! В сей хате вы при входе Узрите, стол стоит, За коим на свободе Ваш бедный друг сидит В своем светло-кофейном, Для смеха сотворенном И странном сертуке, В мечтах, с пером в руке! Там кипа книжек рядом Любимейших лежит, Их переплет не златом, А внутрь добром блестит. Заступа от неволи, Любезные пистоли, Шинелишка, сертук, Уздечка и муштук; Ружье — подарок друга, Две сабли — как стекло, Надежная подпруга И Косовско седло — Вот всё, что прикрывает Стенную черноту; Вот всё, что украшает Сей хаты простоту. Друзья! Коль посетите Меня вы под часок, Яств пышных не просите: Под вечер — пунш, чаек, На полдень — щи с сметанкой, Хлеб черный, да баранки, И мяса фунта с два, А на десерт от брата, Хозяина-солдата — Приветные слова. Когда такой потравы, Друзья! хотя для славы Желает кто из вас, Тогда, тогда от службы Ко мне в свободный час, В Вежайцы, ради дружбы, Прошу я завернуть, И в скромный кров поэта, Под сень анахорета От скуки заглянуть.
Дом друзей
Константин Михайлович Симонов
Дом друзей, куда можно зайти безо всякого, Где и с горя, и с радости ты ночевал, Где всегда приютят и всегда одинаково, Под шумок, чем найдут, угостят наповал. Где тебе самому руку стиснут до хруста, А подарок твой в угол засунут, как хлам; Где бывает и густо, бывает и пусто, Чего нет — того нет, а что есть — пополам. Дом друзей, где удач твоих вовсе не ценят И где счет неудачам твоим не ведут; Где, пока не изменишься сам, — не изменят, Что бы ни было — бровью не поведут! Где, пока не расскажешь, допросов не будет, Но попросишь суда — прям, как штык, будет суд; Где за дерзость — простят, а за трусость — засудят, И того, чтобы нос задирал, не снесут! Дом друзей! — в нем свои есть заботы, потери — Он в войну и с вдовством, и с сиротством знаком, Но в нем горю чужому открыты все двери, А свое, молчаливое, — век под замком. Сколько раз в твоей жизни при непогоде Он тебя пригревал — этот дом, сколько раз Он бывал на житейском большом переходе Как энзэ — как неприкосновенный запас! Дом друзей! Чем ему отплатить за щедроты? Всей любовью своей или памятью, всей? Или проще — чтоб не был в долгу у него ты, Сделать собственный дом тоже домом друзей? Я хотел посвятить это стихотворенье Той семье, что сейчас у меня на устах, Но боюсь — там рассердятся за посвященье, А узнать себя — верно узнают и так!
Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор
Николай Клюев
Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор, Из-за быстрых рек, из-за дальних гор, Чтоб у ног твоих, витязь-схимнище, Подышать лесной древней силищей!Ты прости, отец, сына нищего, Песню-золото расточившего, Не кудрявичем под гуслярный звон В зелен терем твой постучался он!Богатырь душой, певник розмыслом, Раздружился я с древним обликом, Променял парчу на сермяжину, Кудри-вихори на плешь-лысину.Поклонюсь тебе, государь, душой — Укажи тропу в зелен терем свой! Там, двенадцать в ряд, братовья сидят — Самоцветней зорь боевой наряд…Расскажу я им, баснослов-баян, Что в родных степях поредел туман, Что сокрылися гады, филины, Супротивники пересилены,Что крещеный люд на завалинах Словно вешний цвет на прогалинах… Ах, не в руку сон! Седовласый бор Чуда-терема сторожит затвор: На седых щеках слезовая смоль, Меж бровей-трущоб вещей думы боль.
Послание к Тургеневу с пирогом
Петр Вяземский
Из Пёриге гость жирный и душистый, Покинутый судьбы на произвол, Ступай, пирог, к брегам полночи льдистой! Из мест, где Ком имеет свой престол И на народ взирает благосклонней, Где дичь вкусней, и трюфли благовонней, И пьяный Вакх плодит роскошный дол… Иль, отложив балясы стихотворства (Ты за себя сам ритор и посол), Ступай, пирог, к Т на стол, Достойный дар и дружбы и обжорства! А ты, дитя, не тех угрюмых школ, Где натощак воспитанный рассудок К успехам шел через пустой желудок, Но лучших школ прилежный ученик; Ты, ревностный последник Эпикуру; Ты, уголок между почетных книг Оставивший поварни трубадуру, Который нам за лакомым столом Искусство есть преподавал стихом И, своего исполненный предмета, Похитил лавр обжоры и поэта, — Ты, друг, прими в знак дружбы мой пирог, Как древле был приемлем хлеб с солонкой. Друзей сзови; но двери на замок От тех гостей, которых запах тонкой, Издалека пронюхав сочный дух, И навыком уж изощренный слух, Прослышавши позывный звон тарелок, Ведут к столу, — вернее лучших стрелок Лицо их, в дверь явясь как на заказ, Вам говорит, который в доме час. Честь велика, когда почетный барин К нам запросто приходит есть хлеб-соль, Но за столом нас от честей уволь: Незваный гость досадней, чем татарин. В пословицах народов ум живет, А здесь и ум обеденных Солонов. В гостиных нас закон приличий жмет, Но за столом, чужд ига, враг забот, Бросаю цепь стеснительных законов. Чиновный гость иль приторный сосед Вливает яд в изящнейший обед. Нет! нет! Прошу, мне в честь и благодарность, Одних друзей сзови на мой пирог: Прочь знатного враля высокопарность И подлеца обсахаренный слог! Пусть старшинством того почтит пирушка, У коего всегда порожней кружка И с языка вздор острый, без затей, Как блестки искр, срывается быстрей. Ему воздай отличие верховно; Но не деспот, а общества глава Над обществом пусть царствует условно И делит с ним законные права. Пусть, радуясь его правленью, каждый Покорностью почтит властей дележ И в свой черед балует прихоть жажды И языка болтливого свербеж. Уже мечтой я заседаю с вами, Я мысленно перелетаю даль: Я вижу свой прибор между друзьями; Вином кипит сияющий хрусталь. Пусть сбудется воображенья шаль; Пусть поживлюсь мечтательной поимкой, Когда судьбы жестокий приговор, Мне вопреки, лишь только невидимкой Дает присесть за дружеский прибор. Но тот, кому я близок и заочно, Пусть будет есть и пить за трезвый дух; Нельзя умней придумать и нарочно: Тургенев мой, ты будешь есть за двух!
Хорошо, когда у крова
Сергей Клычков
Хорошо, когда у крова Сад цветет в полдесятины… Хорошо иметь корову, Добрую жену и сына… Вдосталь — силы, в меру — жира, В жилах — тихое тепло… Словом — жизнью жить здоровой, Не мотаяся по миру, Как по осени трепло.Нет судьбы бездомной лише, Мало радости хоть на день Под чужой остаться крышей, Где и темным ликом складень, И ухват, расставив ноги, Смотрят: что за человек?! Сразу в доме станет тише, Если ты, свернув с дороги, Постучишься на ночлег! Из закуты иль приделка Строго выглянет хозяин… Изойдешь тут дрожью мелкой, Истрясешься тут, как Каин!.. Даже будь сто раз знакомый, Так и то стрельнет в костях И метнется сердце белкой; Дай Бог каждому жить дома И поменьше быть в гостях!
Другие стихи этого автора
Всего: 48У Бога мертвых нет
Николай Гнедич
Сменяйтесь времена, катитесь в вечность годы, Но некогда весна бессменная придет. Жив Бог! Жива душа! И царь земной природы, Воскреснет человек: у Бога мертвых нет!
Кавказская быль
Николай Гнедич
Кавказ освещается полной луной; Аул и станица на горном покате Соседние спят; лишь казак молодой, Без сна, одинокий, сидит в своей хате.Напрасно, казак, ты задумчив сидишь, И сердца биеньем минуты считаешь; Напрасно в окно на ручей ты глядишь, Где тайного с милой свидания чаешь.Желанный свидания час наступил, Но нет у ручья кабардинки прекрасной, Где счастлив он первым свиданием был И первой любовию девы, им страстной;Где, страстию к деве он сам ослеплен, Дал клятву от веры своей отступиться, И скоро принять Магометов закон, И скоро на Фати прекрасной жениться.Глядит на ручей он, сидя под окном, И видит он вдруг, близ окна, перед хатой, Угрюмый и бледный, покрыт башлыком, Стоит кабардинец под буркой косматой.То брат кабардинки, любимой им, был, Давнишний кунак казаку обреченный; Он тайну любви их преступной открыл Беда кабардинке, яуром прельщенной!«Сестры моей ждешь ты? — он молвит.— Сестра К ручью за водой не пойдет уже, чаю; Но клятву жениться ты дал ей: пора! Исполни ее… Ты молчишь? Понимаю.Пойми ж и меня ты. Три дня тебя ждать В ауле мы станем; а если забудешь, Казак, свою клятву,— пришел я сказать, Что Фати в день третий сама к нему будет».Сказал он и скрылся. Казак молодой Любовью и совестью три дни крушится. И как изменить ему вере святой? И как ему Фати прекрасной лишиться?И вот на исходе уж третьего дня, Когда он, размучен тоскою глубокой, Уж в полночь, жестокий свой жребий кляня, Страдалец упал на свой одр одинокий,—Стучатся; он встал, отпирает он дверь; Вошел кабардинец с мешком за плечами; Он мрачен как ночь, он ужасен как зверь, И глухо бормочет, сверкая очами:«Сестра моя здесь, для услуг кунака»,— Сказал он и стал сопротиву кровати, Мешок развязал, и к ногам казака Вдруг выкатил мертвую голову Фати.«Для девы без чести нет жизни у нас; Ты — чести и жизни ее похититель — Целуйся ж теперь с ней хоть каждый ты час! Прощай! я — кунак твой, а бог — тебе мститель!»На голову девы безмолвно взирал Казак одичалыми страшно очами; Безмолвно пред ней на колени упал, И с мертвой — живой сочетался устами…Сребрятся вершины Кавказа всего; Был день; к перекличке, пред дом кошевого, Сошлись все казаки, и нет одного — И нет одного казака молодого!
Дума (Печален мой жребий)
Николай Гнедич
Печален мой жребий, удел мой жесток! Ничьей не ласкаем рукою, От детства я рос одинок, сиротою: В путь жизни пошел одинок; Прошел одинок его — тощее поле, На коем, как в знойной ливийской юдоле, Не встретились взору ни тень, ни цветок; Мой путь одинок я кончаю, И хилую старость встречаю В домашнем быту одинок: Печален мой жребий, удел мой жесток!
Кузнечик
Николай Гнедич
(Из Анакреона)О счастливец, о кузнечик, На деревьях на высоких Каплею росы напьешься, И как царь ты распеваешь. Всё твое, на что ни взглянешь, Что в полях цветет широких, Что в лесах растет зеленых. Друг смиренный земледельцев, Ты ничем их не обидишь; Ты приятен человекам, Лета сладостный предвестник; Музам чистым ты любезен, Ты любезен Аполлону: Дар его — твой звонкий голос. Ты и старости не знаешь, О мудрец, всегда поющий, Сын, жилец земли невинный, Безболезненный, бескровный, Ты почти богам подобен!
К И.А. Крылову
Николай Гнедич
приглашавшему меня ехать с ним в чужие краяНадежды юности, о милые мечты, Я тщетно вас в груди младой лелеял! Вы не сбылись! как летние цветы Осенний ветер вас развеял! Свершен предел моих цветущих лет; Нет более очарований! Гляжу на тот же свет — Душа моя без чувств, и сердце без желаний! Куда ж, о друг, лететь, и где опять найти, Что годы с юностью у сердца похищают? Желанья пылкие, крылатые мечты, С весною дней умчась, назад не прилетают. Друг, ни за тридевять земель Вновь не найти весны сердечной. Ни ты, ни я — не Ариель, [1] Эфира легкий сын, весны любимец вечный. От неизбежного удела для живых Он на земле один уходит; Утраченных, летучих благ земных, Счастливец, он замену вновь находит. Удел прекраснейший судьба ему дала, Завидное существованье! Как златокрылая пчела, Кружится Ариель весны в благоуханьи; Он пьет амврозию цветов, Перловые Авроры слезы; Он в зной полуденных часов Прильнет и спит на лоне юной розы. Но лишь приближится ночей осенних тьма, Но лишь дохнет суровая зима, Он с первой ласточкой за летом улетает; Садится радостный на крылышко ея, Летит он в новые, счастливые края, Весну, цветы и жизнь всё новым заменяет. О, как его судьба завидна мне! Но нам ее в какой искать стране? В какой земле найти утраченную младость? Где жизнию мы снова расцветем? О друг, отцветших дней последнюю мы радость Погубим, может быть, в краю чужом. За счастием бежа под небо мы чужое, Бросаем дома то, чему замены нет: Святую дружбу, жизни лучший цвет И счастье душ прямое. [1] — Маленький воздушный гений.
Перуанец к испанцу
Николай Гнедич
Рушитель милой мне отчизны и свободы, О ты, что, посмеясь святым правам природы, Злодейств неслыханных земле пример явил, Всего священного навек меня лишил! Доколе, в варварствах не зная истощенья, Ты будешь вымышлять мне новые мученья? Властитель и тиран моих плачевных дней! Кто право дал тебе над жизнию моей? Закон? какой закон? Одной рукой природы Ты сотворен, и я, и всей земли народы. Но ты сильней меня; а я — за то ль, что слаб, За то ль, что черен я, — и должен быть твой раб? Погибни же сей мир, в котором беспрестанно Невинность попрана, злодейство увенчанно; Где слабость есть порок, а сила- все права! Где поседевшая в злодействах голова Бессильного гнетет, невинность поражает И кровь их на себе порфирой прикрывает!Итак, закон тебе нас мучить право дал? Почто же у меня он все права отнял? Почто же сей закон, тираново желанье, Ему дает и власть и меч на злодеянье, Меня ж неволит он себя переродить, И что я человек, велит мне то забыть? Иль мыслишь ты, злодей, состав мой изнуряя, Главу мою к земле мученьями склоняя, Что будут чувствия во мне умерщвлены? Ах, нет, — тираны лишь одни их лишены!.. Хоть жив на снедь зверей тобою я проструся, Что равен я тебе… Я равен? нет, стыжуся, Когда с тобой, злодей, хочу себя сравнить, И ужасаюся тебе подобным быть! Я дикий человек и простотой несчастный; Ты просвещен умом, а сердцем тигр ужасный. Моря и земли рок тебе во власть вручил; А мне он уголок в пустынях уделил, Где, в простоте души, пороков я не зная, Любил жену, детей, и, больше не желая, В свободе и любви я счастье находил. Ужели сим в тебе я зависть возбудил? И ты, толпой рабов и громом окруженный, Не прямо, как герой, — как хищник в ночь презренный На безоруженных, на спящих нас напал. Не славы победить, ты злата лишь алкал; Но, страсть грабителя личиной покрывая, Лил кровь, нам своего ты бога прославляя; Лил кровь, и как в зубах твоих свирепых псов Труп инки трепетал, — на грудах черепов Лик бога твоего с мечом ты водружаешь, И лик сей кровию невинных окропляешь.Но что? и кровью ты свирепств не утолил; Ты ад на свете сем для нас соорудил, И, адскими меня трудами изнуряя, Желаешь, чтобы я страдал не умирая; Коль хочет бог сего, немилосерд твой бог!.. Свиреп он, как и ты, когда желать возмог Окровавленною, насильственной рукою Отечества, детей, свободы и покою — Всего на свете сем за то меня лишить, Что бога моего я не могу забыть, Который, нас создав, и греет и питает, * И мой унылый дух на месть одушевляет!.. Так, варвар, ты всего лишить меня возмог; Но права мстить тебе ни ты, ни сам твой бог, Хоть громом вы себя небесным окружите, Пока я движуся — меня вы не лишите. Так, в правом мщении тебя я превзойду; До самой подлости, коль нужно, низойду; Яд в помощь призову, и хитрость, и коварство, Пройду всё мрачное смертей ужасных царство И жесточайшую из оных изберу, Да ею грудь твою злодейску раздеру!Но, может быть, при мне тот грозный час свершится, Как братии всех моих страданье отомстится. Так, некогда придет тот вожделенный час, Как в сердце каждого раздастся мести глас; Когда рабы твои, тобою угнетенны, Узря представшие минуты вожделенны, На всё отважатся, решатся предпринять С твоею жизнию неволю их скончать. И не толпы рабов, насильством ополченных, Или наемников, корыстью возбужденных, Но сонмы грозные увидишь ты мужей, Вспылавших мщением за бремя их цепей. Видал ли тигра ты, горящего от гладу И сокрушившего железную заграду? Меня увидишь ты! Сей самою рукой, Которой рабства цепь влачу в неволе злой, Я знамя вольности развею пред друзьями; Сражусь с твоими я крылатыми громами, По грудам мертвых тел к тебе я притеку И из души твоей свободу извлеку! Тогда твой каждый раб, наш каждый гневный воин, Попрет тебя пятой — ты гроба недостоин! Твой труп в дремучий лес, во глубину пещер, Рыкая, будет влечь плотоядущий зверь; Иль, на песке простерт, пред солнцем он истлеет, И прах, твой гнусный прах, ветр по полю развеет.Но что я здесь вещал во слепоте моей?. Я слышу стон жены и плач моих детей: Они в цепях… а я о вольности мечтаю!.. О братия мои, и ваш я стон внимаю! Гремят железа их, влачась от вый и рук; Главы преклонены под игом рабских мук. Что вижу?. очи их, как огнь во тьме, сверкают; Они в безмолвии друг на друга взирают… А! се язык их душ, предвестник тех часов, Когда должна потечь тиранов наших кровь! — Перуанцы боготворили солнце.
Мелодия
Николай Гнедич
Душе моей грустно! Спой песню, певец! Любезен глас арфы душе и унылой. Мой слух очаруй ты волшебством сердец, Гармонии сладкой всемощною силой.Коль искра надежды есть в сердце моем, Ее вдохновенная арфа пробудит; Когда хоть слеза сохранилася в нем, Прольется, и сердце сжигать мне не будет.Но песни печали, певец, мне воспой: Для радости сердце мое уж не бьется; Заставь меня плакать; иль долгой тоской Гнетомое сердце мое разорвется!Довольно страдал я, довольно терпел; Устал я! — Пусть сердце или сокрушится И кончит земной мой несносный удел, Иль с жизнию арфой златой примирится.
День моего рождения
Николай Гнедич
Дорогой скучною, погодой все суровой, Тащу я жизнь мою сегодня сорок лет. Что ж нахожу сегодня, в год мой новой? Да больше ничего, как только сорок лет.
Сон скупого
Николай Гнедич
Скупец, одиножды на сундуках сидевши И на замки глядевши, Зевал — зевал, Потом и задремал. Заснул — как вдруг ему такой приснился сон, Что будто нищему копейку подал он_. Со трепетом схватился — Раз пять перекрестился — И твердо поклялся уж никогда не спать, Чтоб снов ему таких ужасных не видать.
Сетование Фетиды на гробе Ахиллеса
Николай Гнедич
Увы мне, богине, рожденной к бедам! И матери в грусти, навек безотрадной! Зачем не осталась, не внемля сестрам, Счастливою девой в пучине я хладной? Зачем меня избрал супругой герой? Зачем не судила Пелею судьбина Связать свою долю со смертной женой?.Увы, я родила единого сына! При мне возрастал он, любимец богов, Как пышное древо, долин украшенье, Очей моих радость, души наслажденье, Надежда ахеян, гроза их врагов! И сына такого, Геллады героя, Создателя славы ахейских мужей, Увы, не узрела притекшего с боя, К груди не прижала отрады моей! Младой и прекрасный троян победитель Презренным убийцею в Трое сражен! Делами — богов изумивший воитель, Как смертный ничтожный, землей поглощен!Зевес, где обет твой? Ты клялся главою, Что славой, как боги, бессмертен Пелид; Но рать еще зрела пылавшую Трою, И Трои рушитель был ратью забыт! Из гроба был должен подняться он мертвый, Чтоб чести для праха у греков просить; Но чтоб их принудить почтить его жертвой, Был должен, Зевес, ты природу смутить; И сам, ужасая ахеян народы, Сном мертвым сковал ты им быстрые воды.Отчизне пожертвовав жизнью младой, Что добыл у греков их первый герой? При жизни обиды, по смерти забвенье! Что ж божие слово? одно ли прельщенье? Не раз прорекал ты, бессмертных отец: «Героев бессмертьем певцы облекают». Но два уже века свой круг совершают, И где предреченный Ахиллу певец? Увы, о Кронид, прельщены мы тобою! Мой сын злополучный, мой милый Ахилл, Своей за отчизну сложённой главою Лишь гроб себе темный в пустыне купил! Но если обеты и Зевс нарушает, Кому тогда верить, в кого уповать? И если Ахилл, как Ферсит, погибает, Что слава? Кто будет мечты сей искать? Ничтожно геройство, труды и деянья, Ничтожна и к чести и к славе любовь, Когда ни от смертных им нет воздаянья, Ниже от святых, правосудных богов.Так, сын мой, оставлен, забвен ты богами! И памяти ждать ли от хладных людей? Твой гроб на чужбине, изрытый веками, Забудется скоро, сровнявшись с землей! И ты, моей грусти свидетель унылой, О ульм, при гробнице взлелеянный мной, Иссохнешь и ты над сыновней могилой; Одна я останусь с бессмертной тоской!.. О, сжалься хоть ты, о земля, надо мною! И если не можешь мне жизни прервать, Сырая земля, расступись под живою, И к сыну в могилу прийми ты и мать!
М.Ф. Кокошкиной
Николай Гнедич
В альбомах и большим и маленьким девицам Обыкновенно льстят; я к лести не привык; Из детства обречен Парнасским я царицам, И сердце — мой язык. Мои для Машеньки желанья И кратки и ясны: Как детские, невинные мечтанья, Как непорочные, младенческие сны, Цвети твоя весна под взором Провиденья, И расцветай твоя прекрасная душа, Как ароматом цвет, невинностью дыша; Родным будь ангел утешенья, Отцу (могу ль тебе я лучшего желать), Отцу напоминай ты мать.
Любовью пламенной отечество любя
Николай Гнедич
Любовью пламенной отечество любя, Всё в жертву он принес российскому народу: Богатство, счастье, мать, жену, детей, свободу И самого себя!..