Партизанская лезгинка
За аулом далеко заржала кобыла… «Расскажи нам, Шалико, что с тобою было. От каких тяжелых дел, не старея, молодым ты поседел, спой скорее». — «Подымался в горы дым, ночь — стыла. Заезжали джигиты белым — с тыла. Потемнели звезды, небеса пусты, над ущельем рос дым, зашуршали кусты. Я шепчу, я зову. Тихи сакли. Окружили наш аул белых сабли. Шашки светятся. Сердце, молчи! В свете месяца — зубы волчьи. За зарядом заряд… Пики близки. У меня в газырях — наших списки. Скачок в стремя! Отпустил повода, шепчу в темя: «Выручай, Тахада!» Натянула погода, мундштук гложет, отвечает Тахада, моя лошадь: «Дорогой мой товарищ, мне тебя жалко. Сделаю, как говоришь, амханаго Шалико!» С копыт камни, горы мимо, вот уже там они — в клочьях дыма. Ас-ас-ас-ас!— визжат пули. Раз-раз-раз-раз!— шапку сдули. Разметавши коня, черной птицей один на меня сбоку мчится. На лету обнялись, сшиблись топотом и скатились вниз, и лежим оба там. Туман в глазах, сломал ногу… Но не дышит казак: слава богу! Полз день, полз ночь горит рана. Рано — поздно, поздно — рано. Ногу в листья обложив, вы меня вынесли. В этой песне нету лжи, нету вымысла. Грудь моя пораненная конца избежала…» Жареная баранина на конце кинжала. В кольцо, в кольцо! Пики далеко! Кацо, кацо, Нико, Шалико!
Похожие по настроению
Гусарская песня
Александр Аркадьевич Галич
По рисунку палеша́нина Кто-то выткал на ковре Александра Полежаева В чёрной бурке на коне. Тёзка мой и зависть тайная, Сердце горем горячи́! Зависть тайная, «летальная», — Как сказали бы врачи. Славно, братцы, славно, братцы, славно, братцы-егеря! Славно, братцы-егеря, рать любимая царя! Ах, кивера́ да ме́нтики, их, соколы-орлы, Кому ж вы в сердце метили, лепажевы стволы! А беда явилась за́ полночь, Но не пулею в висок. Просто — в путь, в ночную за́волочь Важно тронулся возок. И не спеть, не выпить водочки, Не держать в руке бокал! Едут трое, сам в серёдочке, Два жандарма по бокам. Славно, братцы, славно, братцы, славно, братцы-егеря! Славно, братцы-егеря, рать любимая царя! Ах, кивера да ментики, пора бы выйти в знать, Но этой арифметики поэтам не узнать, Ни прошлым и ни будущим поэтам не узнать. Где ж друзья, твои ровесники? Некому тебя спасать! Началось всё дело с песенки, А потом — пошла писать! И по мукам, как по лезвию… Размышляй теперь о том, То ли броситься в поэзию, То ли сразу — в жёлтый дом… Славно, братцы, славно, братцы, славно, братцы-егеря! Славно, братцы-егеря, рать любимая царя! Ах, кивера да ментики, возвышенная речь! А всё-таки наветики страшнее, чем картечь! Доносы и наветики страшнее, чем картечь! По рисунку палешанина Кто-то выткал на ковре Александра Полежаева В чёрной бурке на коне. Но оставь, художник, вымысел, Нас в герои не крои, Нам не знамя жребий вывесил, Носовой платок в крови… Славно, братцы, славно, братцы, славно, братцы-егеря! Славно, братцы-егеря, рать любимая царя! Ах, кивера да ментики, нерукотворный стяг! И дело тут не в метрике, столетие — пустяк! Столетие, столетие, столетие — пустяк…
Асе (Едва яснеют огоньки)
Андрей Белый
Едва яснеют огоньки. Мутнеют склоны, долы, дали. Висят далекие дымки, Как безглагольные печали. Из синей тьмы летит порыв… Полыни плещут при дороге. На тучах — глыбах грозовых — Летуче блещут огнероги. Невыразимое — нежней… Неотразимое — упорней… Невыразимы беги дней, Неотразимы смерти корни. В горючей радости ночей Ключи ее упорней бьются: В кипучей сладости очей Мерцаньем маревым мятутся. Благословенны: — жизни ток, И стылость смерти непреложной, И — зеленеющий листок, И — ветхий корень придорожный.
Ши-ша
Андрей Андреевич Вознесенский
I Не на саксе в элегантном ресторане, а в подвальчике по имени Ши-ша, я тебе сыграю на кальяне, называемая женщиной, душа.На кальяне разыграюсь, на кальяне, у шахидов есть на музыку запрет. На Коране поклянитесь, на Коране — гениальный написал его поэт.О Коляне, что зарезали в Афгане, воют демоны отмщенья и стыда. Струйка тоненькая булькает в кальяне — дым горячий и вода.Под чадрами души женские и девичьи не кадрят, — следят внимательно за мной. Как на выставке квадратов от Малевича или зеркало обратной стороной.Если призадумаюсь маленечко — как живёшь ты, всем себя даря? По интерпретации Малевича женщина — чёрная дыра.В этом, верно, правда мусульманская. Ты румянишься, страдалица, спрятав под красивой маскою смысл Беспредметного лица…На колени пред тобою, на колени… Запах рая. Запах яблок. Мушмула. Заменяющие музыку куренья я вдохну, слюну смахнувши с мундштука.IIСогреши душа — в Ши- ша. Из твоей души кошка не ушла. По-английски — Shе. По-французски — Chat. Мягче Ци Бай Ши ластишься шурша. Ши- ша. А зрачки больши, значит — анаша. Ши- ша. У Тюрбан Баши сторожа из США. Где ж вы, крепыши, наши кореша? Вашим барыши, нашим ни шиша? Ши- ша. Марш в Манеж! Страши- лища хороша! Ши- ша. Смотрят из души два карандаша. Ши- ша. Хлопья анаши? Мокрая лапша? Ши- ша. Тихий порошок падал не спеша — снег босой пошёл — как Иешуа.IIIБудущее стухло и прогоркло. Не горюй. Покурим. Переждём. Что-то булькает в кальяне, словно горло, перерезанное праведным ножом.Я вернусь под утро. Месяц выплыл. И нетрезвою походкой, на весу, я под мышкой, усмехаясь, как голкипер, свою срезанную голову несу.
Лодырский паек
Демьян Бедный
Вешней ласкою Алешку Воздух утренний свежит. Растянулся лодырь влежку И — лежит, лежит, лежит.Пашут пусть, кому охота, Кто колхозом дорожит, Для кого мила работа. Он, Алешка, полежит.Встала рожь густой стеною, Спелым колосом дрожит. Книзу брюхом, вверх спиною Лодырь рядышком лежит.Весь колхоз воспрянул духом: «Урожай нам ворожит!» Вверх спиною, книзу брюхом Лодырь, знай свое, лежит.Вот и осень. После лежки Лодырь мчит с мешком в колхоз. «Ты чего?» — «Насчет дележки!» — «Шутишь, парень, аль всерьез?!»Все смеются: «Ну и штуки ж!» У Алешки сердце — ёк! Обернулся в голый кукиш Полный лодырский паек!
Партизан (Отрывок)
Денис Васильевич Давыдов
Умолкнул бой. Ночная тень Москвы окpестность покpывает; Вдали Кутузова куpень Один, как звездочка, свеpкает. Гpомада войск во тьме кипит, И над пылающей Москвою Багpово заpево лежит Необозpимой полосою. И мчится тайною тpопой Воспpянувший с долины битвы Наездников веселый pой На отдаленные ловитвы. Как стая алчущих волков, Они долинами витают: То внемлют шоpоху, то вновь Безмолвно pыскать пpодолжают. Начальник, в буpке на плечах, В косматой шапке кабаpдинской, Гоpит в пеpедовых pядах Особой яpостью воинской. Сын белокаменной Москвы, Но pано бpошенный в тpевоги, Он жаждет сечи и молвы, А там что будет… вольны боги! Давно незнаем им покой, Пpивет pодни, взоp девы нежный; Его любовь — кpовавый бой, Родня — донцы, дpуг — конь надежный. Он чpез стpемнины, чpез холмы Отважно всадника пpоносит, То чутко шевелит ушми, То фыpкает, то удил пpосит. Еще их скок пpиметен был На высях, за пpегpадной Наpой, Златимых отблеском пожаpа, — Но скоpо буйный pой за высь пеpекатил, И скоpо след его пpостыл…
Ночь на Алтае
Игорь Северянин
На горах Алтая, Под сплошной галдеж, Собралась, болтая, Летом молодежь. Юношество это Было из Москвы, И стихи поэта Им читали Вы. Им, кто даже имя Вряд ли знал мое, Им, кто сплел с другими Все свое житье… Ночь на бивуаке. Ужин из ухи. И костры во мраке, И стихи, стихи! Кедры. Водопады. Снег. Луна. Цветы. Словом, все, что надо Торжеству мечты. Ново поколенье, А слова ветхи. Отчего ж волненье Вызвали стихи? Отчего ж читали Вы им до утра В зауральской дали, В отблесках костра? Молодежь просила Песен без конца: Лишь для русских — сила Русского певца! Я горжусь, читая Ваше письмецо, Как в горах Алтая Выявил лицо…
Партизаны
Кондратий Рылеев
В лесу дремучем на поляне Отряд наездников сидит. Окрестность вся в седом тумане; Кругом осенний ветр шумит, На тусклый месяц набегают Порой густые облака; Надулась черная река, И молнии вдали сверкают. Плащи навешаны шатром На пиках, в глубь земли вонзенных; Биваки в сумраке ночном Вокруг костров воспламененных! Средь них толпами удальцы: Ахтырцы, бугцы и донцы. Пируют всадники лихие, Свершив отчаянный набег; Заботы трудны боевые, Но весел шумный их ночлег: Живой беседой сокращают Они друг другу час ночной, Дела вождей страны родной Воспоминаньем оживляют И лес угрюмый и густой Веселым пеньем пробуждают. На гибель, враг, пришел ты к нам… Наточены ли сабли ваши, Навострены ли пик концы Приятен шумный радостный ночлег, Но веселей с врагами встреча, На них нечаянный набег Иль неожиданная сеча Как не любить друг друга нам, Что веселее жизни нашей Пируйте, други, праздный час Вину и дружбе посвящайте, Ждет снова завтра битва вас Чрез лес, чрез дол и топкий мох Летим к враждебному биваку И, налетев как снег врасплох. «Вкушает враг беспечный сон; Но мы не спим, мы надзираем — И вдруг на стан со всех сторон, Как снег внезапный, налетаем. В одно мгновенье враг разбит, Врасплох застигнут удальцами, И вслед за ними страх летит С неутомимыми донцами. Свершив набег, мы в лес густой С добычей вражеской уходим И там за чашей круговой Минуты отдыха проводим. С зарей бросаем свой ночлег, С зарей опять с врагами встреча, На них нечаянный набег Иль неожиданная сеча». Так сонмы ратников простых Досуг беспечный провождали.
Чапаевские поминки
Михаил Зенкевич
Куда ты дивизию свою завел, Эй, Чапаев! Далеко залетел ты, красный орел, Железными когтями добычу цапая. Смотри, как бы в тальнике, В камышах, на приволье кладбищенском Не разбили себе чугунные лбы Советские броневики На привале под Лбищенском… С Яика, гикая, налетели лавой, Пики у стариков болтаются сбоку, Под метлами бород образки на груди, Шашками машут над головой. В панике сонные обозы сгрудились… С лезвий стекает кровища По бородам на серебряные образки… Утро, калмыцкими глазками смейся, Красные, трахомные лучи раскинь, На трупные поленницы красноармейцев… «За власть советов… Все, как один, умрем». Подхватил и оборвал напев запевала… Искали товарищей, и от крови рвало, Копали могилы, в степь грозя кулаком. Как Ермак, в студеной воде утопая, Сгинул в побоище ночном Чапаев, Но зато, оправившись от заминки, Справили чапаевцы по нем поминки… Закрома, ометы, гурты — начисто. Словно тому назад лет сто Степь гола — ни двора, ни кола. Вылетайте уток бить, сокола. Плещись, осетр! Скачи, сайгак! Никто не сбирает с вас ясак. От безумия голодом исцелена, Под полынью иссохнувшая целина Ждет, когда в тундры ковыльного мха Врежутся тракторов лемеха!
Реквием
Николай Николаевич Асеев
Если день смерк, если звук смолк, все же бегут вверх соки сосновых смол. С горем наперевес, горло бедой сжав, фабрик и деревень заговори, шаг: «Тяжек и глух гроб, скован и смыт смех, низко пригнуть смогло горе к земле всех! Если умолк один, даже и самый живой, тысячами родин, жизнь, отмети за него!» С горем наперевес, зубы бедой сжав, фабрик и деревень ширься, гуди, шаг: «Стой, спекулянт-смерть, хриплый твой вой лжив, нашего дня не сметь трогать: он весь жив! Ближе плечом к плечу,— нищей ли широте, пасынкам ли лачуг жаться, осиротев?!» С горем наперевес, зубы тоской сжав, фабрик и деревень ширься, тугой шаг: «Станем на караул, чтоб не взошла враги на самую дорогую из наших могил! Если день смерк, если смех смолк, слушайте ход вверх жизнью гонимых смол!» С горем наперевес, зубы тоской сжав, фабрик и деревень ширься, сплошной шаг!
Плясея
Николай Клюев
Девка-запевало:Я вечор, млада, во пиру была, Хмелен мед пила, сахар кушала, Во хмелю, млада, похвалялася Не житьем-бытьем — красной удалью.Не сосна в бору дрожмя дрогнула, Топором-пилой насмерть ранена, Не из невода рыба шалая, Извиваючись, в омут просится,-Это я пошла в пляску походом: Гости-бражники рты разинули, Домовой завыл — крякнул под полом, На запечье кот искры выбрызнул:Вот я — Плясея — Вихорь, прах летучий, Сарафан — Синь-туман, Косы — бор дремучий! Пляс — гром, Бурелом, Лешева погудка, Под косой — Луговой Цветик незабудка!Парень-припевало:Ой, пляска приворотная, Любовь — краса залетная, Чем вчуже вами маяться, На плахе белолиповой Срубить бы легче голову!Не уголь жжет мне пазуху, Не воск — утроба топится О камень — тело жаркое, На пляс — красу орлиную Разбойный ножик точится!
Другие стихи этого автора
Всего: 93Что такое счастье
Николай Николаевич Асеев
Что такое счастье? Соучастье в добрых человеческих делах, в жарком вздохе разделенной страсти, в жарком хлебе, собранном в полях. Да, но разве только в этом счастье? А для нас, детей своей поры, овладевших над природой властью, разве не в полетах сквозь миры?! Безо всякой платы и доплаты, солнц толпа, взвивайся и свети, открывайтесь, звездные палаты, простирайтесь, млечные пути! Отменяя летоисчисленье, чтобы счастье с горем не смешать, преодолевая смерть и тленье, станем вечной свежестью дышать. Воротясь обратно из зазвездья и в слезах целуя землю-мать, мы начнем последние известья из глубин вселенной принимать. Вот такое счастье по плечу нам — мыслью осветить пространства те, чтобы мир предстал живым и юным, а не страшным мраком в пустоте.
Мозг извилист, как грецкий орех
Николай Николаевич Асеев
Мозг извилист, как грецкий орех, когда снята с него скорлупа; с тростником пересохнувших рек схожи кисти рук и стопа… Мы росли, когда день наш возник, когда волны взрывали песок; мы взошли, как орех и тростник, и гордились, что день наш высок. Обнажи этот мозг, покажи, что ты не был безмолвен и хром, когда в мире сверкали ножи и свирепствовал пушечный гром. Докажи, что слова — не вода, времена — не иссохший песок, что высокая зрелость плода в человечий вместилась висок. Чтобы голос остался твой цел, пусть он станет отзывчивей всех, чтобы ветер в костях твоих пел, как в дыханье — тростник и орех.
Марш Буденного
Николай Николаевич Асеев
С неба полуденного жара не подступи, конная Буденного раскинулась в степи. Не сынки у маменек в помещичьем дому, выросли мы в пламени, в пороховом дыму. И не древней славою наш выводок богат — сами литься лавою учились на врага. Пусть паны не хвастают посадкой на скаку,— смелем рысью частою их эскадрон в муку. Будет белым помниться, как травы шелестят, когда несется конница рабочих и крестьян. Все, что мелкой пташкою вьется на пути, перед острой шашкою в сторону лети. Не затеваем бой мы, но, помня Перекоп, всегда храним обоймы для белых черепов. Пусть уздечки звякают памятью о нем,— так растопчем всякую гадину конем. Никто пути пройденного назад не отберет, конная Буденного, армия — вперед!
Вещи
Николай Николаевич Асеев
Вещи — для всего народа, строки — на размер страны, вровень звездам небосвода, в разворот морской волны.И стихи должны такие быть, чтоб взлет, а не шажки, чтоб сказали: «Вот — стихия», а не просто: «Вот — стишки».
Кумач
Николай Николаевич Асеев
Красные зори, красный восход, красные речи у Красных ворот, и красный, на площади Красной, народ. У нас пирогами изба красна, у нас над лугами горит весна. И красный кумач на клиньях рубах, и сходим с ума о красных губах. И в красном лесу бродит красный зверь. И в эту красу прошумела смерть. Нас толпами сбили, согнали в ряды, мы красные в небо врубили следы. За дулами дула, за рядом ряд, и полымем сдуло царей и царят. Не прежнею спесью наш разум строг, но новые песни все с красных строк. Гляди ж, дозирая, веков Калита: вся площадь до края огнем налита! Краснейте же, зори, закат и восход, краснейте же, души, у Красных ворот! Красуйся над миром, мой красный народ!
Контратака
Николай Николаевич Асеев
Стрелок следил во все глаза за наступленьем неприятеля, а на винтовку стрекоза крыло хрустальное приладила. И разобрал пехоту смех на странные природы действия,— при обстоятельствах при всех блистающей, как в годы детские. И вот — сама шагай, нога,— так в наступленье цепи хлынули, и откатилась тень врага назад обломанными крыльями. И грянул сверху бомбовоз, и батареи зев разинули — за синь небес, за бархат роз, за счастья крылья стрекозиные.
Когда приходит в мир великий ветер
Николай Николаевич Асеев
Когда приходит в мир великий ветер, против него встает, кто в землю врос, кто никуда не движется на свете, чуть пригибаясь под напором гроз. Неутомимый, яростный, летящий, валя и разметая бурелом, он пред стеной глухой дремучей чащи сникает перетруженным крылом. И, не смирившись с тишиной постылой, но и не смогши бушевать при ней, ослабевает ветер от усилий, упавши у разросшихся корней. Но никакому не вместить участью того, что в дар судьба ему дала: его великолепное несчастье, его незавершенные дела.
Когда земное склонит лень
Николай Николаевич Асеев
Когда земное склонит лень, выходит с тенью тени лань, с ветвей скользит, белея, лунь, волну сердито взроет линь, И чей-то стан колеблет стон, то, может, пан, а может, пень… Из тины тень, из сини сон, пока на Дон не ляжет день. А коса твоя — осени сень,— ты звездам приходишься родственницей.
Как желтые крылья иволги
Николай Николаевич Асеев
Как желтые крылья иволги, как стоны тяжелых выпей, ты песню зажги и вымолви и сердце тоскою выпей! Ведь здесь — как подарок царский — так светится солнце кротко нам, а там — огневое, жаркое шатром над тобой оботкано. Vсплыву на заревой дреме по утренней синей пустыне, и — нету мне мужества, кроме того, что к тебе не остынет. Но в гор голубой оправе все дали вдруг станут отверстыми и нечему сна исправить, обросшего злыми верстами. У облак темнеют лица, а слезы, ты знаешь, солены ж как! В каком мне небе залиться, сестрица моя Аленушка?
Июнь
Николай Николаевич Асеев
Что выделывают птицы! Сотни радостных рулад, эхо по лесу катится, ели ухом шевелят… Так и этак, так и этак голос пробует певец: «Цици-вити»,— между веток. «Тьори-фьори»,— под конец. Я и сам в зеленой клетке, не роскошен мой уют, но зато мне сосны ветки словно руки подают. В небе — гром наперекат!.. С небом, видимо, не шутки: реактивные свистят, крыльями кося, как утки.
Игра
Николай Николаевич Асеев
За картой убившие карту, всё, чем была юность светла, вы думали: к первому марту я всё проиграю — дотла. Вы думали: в вызове глупом я, жизнь записав на мелок, склонюсь над запахнувшим супом, над завтрашней парой чулок. Неправда! Я глупый, но хитрый. Я больше не стану считать! Я мокрою тряпкою вытру всю запись твою, нищета. Меня не заманишь ты в клерки, хоть сколько заплат ни расти, пусть все мои звезды померкли — я счет им не буду вести. Шептать мне вечно, чуть дыша, шаманье имя Иртыша. В сводящем челюсти ознобе склоняться к телу сонной Оби. А там — еще синеют снеги, светлейшие снега Онеги. Ах, кто, кроме меня, вечор им поведал бы печаль Печоры! Лишь мне в глаза сверкал, мелькал, тучнея тучами, Байкал. И, играя пеною на вале, чьи мне сердце волны волновали? Чьи мне воды губы целовали? И вот на губах моих — пена и соль, и входит волненье, и падает боль, играть мне словами с тобою позволь!
Венгерская песнь
Николай Николаевич Асеев
Простоволосые ивы бросили руки в ручьи. Чайки кричали: «Чьи вы?» Мы отвечали: «Ничьи!» Бьются Перун и Один, в прасини захрипев. мы ж не имеем родин чайкам сложить припев. Так развивайся над прочими, ветер, суровый утонченник, ты, разрывающий клочьями сотни любовей оконченных. Но не умрут глаза — мир ими видели дважды мы,— крикнуть сумеют «назад!» смерти приспешнику каждому. Там, где увяли ивы, где остывают ручьи, чаек, кричащих «чьи вы?», мы обратим в ничьих.