Искусство
Осенними астрами день дышал,— отчаяние и жалость!— как будто бы старого мира душа в последние сны снаряжалась; как будто бы ветер коснулся струны и пел тонкоствольный ящик о днях позолоченной старины, оконченных и уходящих. И город — гудел ему в унисон, бледнея и лиловея, в мечтаний тонкий дым занесен, цветочной пылью овеян. Осенними астрами день шелестел и листьями увядающими, и горечь горела на каждом листе, но это бы не беда еще! Когда же небес зеленый клинок дохнул студеной прохладою,— у дня не стало заботы иной, как — к горлу его прикладывать. И сколько бы люди забот и дум о судьбах его ни тратили,— он шел — бессвязный, в жару и бреду, бродягой и шпагоглотателем. Он шел и пел, облака расчесав, про говор волны дунайской; он шел и пел о летящих часах, о листьях, летящих наискось. Он песней мир отдавал на слом, и не было горше уст вам, чем те, что песней до нас донесло, чем имя его — искусство.
Похожие по настроению
Умирающий художник
Александр Одоевский
Все впечатленья в звук и цвет И слово стройное теснились, И музы юношей гордились И говорили: «Он поэт!..» Но нет, — едва лучи денницы Моей коснулися зеницы — И свет во взорах потемнел; Плод жизни свеян недоспелый! Нет! Снов небесных кистью смелой Одушевить я не успел; Глас песни, мною недопетой, Не дозвучит в земных струнах, И я — в нетление одетый — Ее дослышу в небесах. Но на земле, где в чистый пламень Огня души я не излил, Я умер весь… И грубый камень, Обычный кров немых могил, На череп мой остывший лжет И соплеменнику не скажет Что рано выпала из рук Едва настроенная лира, И не успел я в стройный звук Излить красу и стройность мира.
Осень
Александр Николаевич Вертинский
Холодеют высокие звезды, Умирают медузы в воде, И глициний лиловые гроздья. Как поникшие флаги везде. И уже не спешат почтальоны. Не приносят твой детский конверт. Только ветер с афишной колонны Рвет плакаты «Последний концерт». Да… Конечно, последний, прощальный, Из моей расставальной тоски… Вот и листья кружатся печально, Точно порванных писем клочки. Это осень меняет кочевья. Это кто-то уходит навек. Это травы, цветы и деревья Покидает опять человек. Ничего от тебя не осталось. Только кукла с отбитой ногой. Даже то, что мне счастьем казалось, Было тоже придумано мной.
Осень
Алексей Николаевич Плещеев
Я узнаю тебя, время унылое: Эти короткие, бледные дни, Долгие ночи, дождливые, темные, И разрушенье — куда ни взгляни. Сыплются с дерева листья поблекшие, В поле, желтея, поникли кусты; По небу тучи плывут бесконечные… Осень докучная!.. Да, это ты! Я узнаю тебя, время унылое, Время тяжелых и горьких забот: Сердце, когда-то так страстно любившее, Давит мертвящий сомнения гнет; Гаснут в нем тихо одна за другою Юности гордой святые мечты, И в волосах седина пробивается… Старость докучная!.. Да, это ты!
Асе (Едва яснеют огоньки)
Андрей Белый
Едва яснеют огоньки. Мутнеют склоны, долы, дали. Висят далекие дымки, Как безглагольные печали. Из синей тьмы летит порыв… Полыни плещут при дороге. На тучах — глыбах грозовых — Летуче блещут огнероги. Невыразимое — нежней… Неотразимое — упорней… Невыразимы беги дней, Неотразимы смерти корни. В горючей радости ночей Ключи ее упорней бьются: В кипучей сладости очей Мерцаньем маревым мятутся. Благословенны: — жизни ток, И стылость смерти непреложной, И — зеленеющий листок, И — ветхий корень придорожный.
Осень
Андрей Андреевич Вознесенский
Утиных крыльев переплеск. И на тропинках заповедных последних паутинок блеск, последних спиц велосипедных.И ты примеру их последуй, стучись проститься в дом последний. В том доме женщина живет и мужа к ужину не ждет.Она откинет мне щеколду, к тужурке припадет щекою, она, смеясь, протянет рот. И вдруг, погаснув, все поймет — поймет осенний зов полей, полет семян, распад семей…Озябшая и молодая, она подумает о том, что яблонька и та — с плодами, буренушка и та — с телком.Что бродит жизнь в дубовых дуплах, в полях, в домах, в лесах продутых, им — колоситься, токовать. Ей — голосить и тосковать.Как эти губы жарко шепчут: «Зачем мне руки, груди, плечи? К чему мне жить и печь топить и на работу выходить?»Ее я за плечи возьму — я сам не знаю, что к чему…А за окошком в юном инее лежат поля из алюминия. По ним — черны, по ним — седы, до железнодорожной линии Протянутся мои следы.
Осени пир
Георгий Иванов
А. Д. СкалдинуОсени пир к концу уж приходит: Блекнут яркие краски. Солнце за ткани тумана Прячется чаще и редко блистает. Я тоской жестокой изранен, Сердце тонет в печали. Нету со мною любимой. Ах! не дождаться мне радостной встречи. Ропщет у ног прибой непокорный, Камни серые моя. Тщетно я лирные звуки С злобной стихией смиренно сливаю. Не укротить вспененной пучины, С ветром спорить — бесцельно. Страсти бесплодной волненья В сердце моем никогда не утихнут. Осени пир к концу уж приходит, Сердце тонет в печали. Слабые струны, порвитесь! Падай на камни, бессильная лира…
Я речь держу
Игорь Северянин
Я речь держу… Да слушает, кто хочет! — Черствеет с каждым днем суровый мир. Порок гремит, сверкает и грохочет. Он — бог земли! Он — мировой кумир! Я речь держу… Да слушает, кто может! — Искусство попирается стопой. Его огонь болотный мрак тревожит, Его огонь ослаб перед толпой. Я речь держу… Да слушает, кто верит! — Настанет день — искусство станет звук: Никто значенья строго не измерит, И, может быть, никто не примет мук. Я речь держу… Да слушает, кто близок! — Настанет день, день эпилога чувств. Тот день убьет (зачем же он так низок?) Вселенную — искусство из искусств!
Осыпаются астры в садах…
Иван Алексеевич Бунин
Осыпаются астры в садах, Стройный клен под окошком желтеет, И холодный туман на полях Целый день неподвижно белеет. Ближний лес затихает, и в нем Показалися всюду просветы, И красив он в уборе своем, Золотистой листвою одетый. Но под этой сквозною листвой В этих чащах не слышно ни звука... Осень веет тоской, Осень веет разлукой! Поброди же в последние дни По аллее, давно молчаливой, И с любовью и с грустью взгляни На знакомые нивы. В тишине деревенских ночей И в молчанье осенней полночи Вспомни песни, что пел соловей, Вспомни летние ночи И подумай, что годы идут, Что с весной, как минует ненастье, Нам они не вернут Обманувшего счастья...
Грядущие
Николай Николаевич Асеев
За годом год погоды года идут, обернувшись красиво ли, худо ли, но дух занимает, увидишь когда, — они пламенеют от собственной удали. Уездами звезд раздались небеса, земные, на млечные волости выселясь, сумели законы глупцам не писать, устроились стройно без пушек и виселиц. И, дружной волною отбросив в века земные руины, томились которыми, заставили зорко зрачки привыкать к иным облакам над иными просторами. Взвивайся, песнь о пролетариях, сквозь ночи сумрачных теорий: мир прорывая, пролетали их искроосколки метеорьи! Разве же это вымысел? Разве же это хитрость? — Каждый, корнями выймясь, мчится, искрясь и вихрясь. С нами что было — снами, рядом что было — бредом, глотку гложите, годы, градом летите, груды! Хмурится Меркурий бурей, ярая Урана рана, вихритесь, Венеры эры, рейте, ореолы Ориона! Мы это — над миром марев, мы это — над болью были, топорами дней ударив, мировую рань рубили! Глядите ж зорче, пролетарии, пускай во тьме полеты — немы: страны единой — Планетарии грядут громовые поэмы!
Эй!
Владимир Владимирович Маяковский
Мокрая, будто ее облизали, толпа. Прокисший воздух плесенью веет. Эй! Россия, нельзя ли чего поновее? Блажен, кто хоть раз смог, хотя бы закрыв глаза, забыть вас, ненужных, как насморк, и трезвых, как нарзан. Вы все такие скучные, точно во всей вселенной нету Капри. А Капри есть. От сияний цветочных весь остров, как женщина в розовом капоре. Помчим поезда к берегам, а берег забудем, качая тела в пароходах. Наоткрываем десятки Америк. В неведомых полюсах вынежим отдых. Смотри, какой ты ловкий, а я — вон у меня рука груба как. Быть может, в турнирах, быть может, в боях я был бы самый искусный рубака. Как весело, сделав удачный удар, смотреть, растопырил ноги как. И вот врага, где предки, туда отправила шпаги логика. А после в огне раззолоченных зал, забыв привычку спанья, всю ночь напролет провести, глаза уткнув в желтоглазый коньяк. И, наконец, ощетинясь, как еж, с похмелья придя поутру, неверной любимой грозить, что убьешь и в море выбросишь труп. Сорвем ерунду пиджаков и манжет, крахмальные груди раскрасим под панцирь, загнем рукоять на столовом ноже, и будем все хоть на день, да испанцы. Чтоб все, забыв свой северный ум, любились, дрались, волновались. Эй! Человек, землю саму зови на вальс! Возьми и небо заново вышей, новые звезды придумай и выставь, чтоб, исступленно царапая крыши, в небо карабкались души артистов.
Другие стихи этого автора
Всего: 93Что такое счастье
Николай Николаевич Асеев
Что такое счастье? Соучастье в добрых человеческих делах, в жарком вздохе разделенной страсти, в жарком хлебе, собранном в полях. Да, но разве только в этом счастье? А для нас, детей своей поры, овладевших над природой властью, разве не в полетах сквозь миры?! Безо всякой платы и доплаты, солнц толпа, взвивайся и свети, открывайтесь, звездные палаты, простирайтесь, млечные пути! Отменяя летоисчисленье, чтобы счастье с горем не смешать, преодолевая смерть и тленье, станем вечной свежестью дышать. Воротясь обратно из зазвездья и в слезах целуя землю-мать, мы начнем последние известья из глубин вселенной принимать. Вот такое счастье по плечу нам — мыслью осветить пространства те, чтобы мир предстал живым и юным, а не страшным мраком в пустоте.
Мозг извилист, как грецкий орех
Николай Николаевич Асеев
Мозг извилист, как грецкий орех, когда снята с него скорлупа; с тростником пересохнувших рек схожи кисти рук и стопа… Мы росли, когда день наш возник, когда волны взрывали песок; мы взошли, как орех и тростник, и гордились, что день наш высок. Обнажи этот мозг, покажи, что ты не был безмолвен и хром, когда в мире сверкали ножи и свирепствовал пушечный гром. Докажи, что слова — не вода, времена — не иссохший песок, что высокая зрелость плода в человечий вместилась висок. Чтобы голос остался твой цел, пусть он станет отзывчивей всех, чтобы ветер в костях твоих пел, как в дыханье — тростник и орех.
Марш Буденного
Николай Николаевич Асеев
С неба полуденного жара не подступи, конная Буденного раскинулась в степи. Не сынки у маменек в помещичьем дому, выросли мы в пламени, в пороховом дыму. И не древней славою наш выводок богат — сами литься лавою учились на врага. Пусть паны не хвастают посадкой на скаку,— смелем рысью частою их эскадрон в муку. Будет белым помниться, как травы шелестят, когда несется конница рабочих и крестьян. Все, что мелкой пташкою вьется на пути, перед острой шашкою в сторону лети. Не затеваем бой мы, но, помня Перекоп, всегда храним обоймы для белых черепов. Пусть уздечки звякают памятью о нем,— так растопчем всякую гадину конем. Никто пути пройденного назад не отберет, конная Буденного, армия — вперед!
Вещи
Николай Николаевич Асеев
Вещи — для всего народа, строки — на размер страны, вровень звездам небосвода, в разворот морской волны.И стихи должны такие быть, чтоб взлет, а не шажки, чтоб сказали: «Вот — стихия», а не просто: «Вот — стишки».
Кумач
Николай Николаевич Асеев
Красные зори, красный восход, красные речи у Красных ворот, и красный, на площади Красной, народ. У нас пирогами изба красна, у нас над лугами горит весна. И красный кумач на клиньях рубах, и сходим с ума о красных губах. И в красном лесу бродит красный зверь. И в эту красу прошумела смерть. Нас толпами сбили, согнали в ряды, мы красные в небо врубили следы. За дулами дула, за рядом ряд, и полымем сдуло царей и царят. Не прежнею спесью наш разум строг, но новые песни все с красных строк. Гляди ж, дозирая, веков Калита: вся площадь до края огнем налита! Краснейте же, зори, закат и восход, краснейте же, души, у Красных ворот! Красуйся над миром, мой красный народ!
Контратака
Николай Николаевич Асеев
Стрелок следил во все глаза за наступленьем неприятеля, а на винтовку стрекоза крыло хрустальное приладила. И разобрал пехоту смех на странные природы действия,— при обстоятельствах при всех блистающей, как в годы детские. И вот — сама шагай, нога,— так в наступленье цепи хлынули, и откатилась тень врага назад обломанными крыльями. И грянул сверху бомбовоз, и батареи зев разинули — за синь небес, за бархат роз, за счастья крылья стрекозиные.
Когда приходит в мир великий ветер
Николай Николаевич Асеев
Когда приходит в мир великий ветер, против него встает, кто в землю врос, кто никуда не движется на свете, чуть пригибаясь под напором гроз. Неутомимый, яростный, летящий, валя и разметая бурелом, он пред стеной глухой дремучей чащи сникает перетруженным крылом. И, не смирившись с тишиной постылой, но и не смогши бушевать при ней, ослабевает ветер от усилий, упавши у разросшихся корней. Но никакому не вместить участью того, что в дар судьба ему дала: его великолепное несчастье, его незавершенные дела.
Когда земное склонит лень
Николай Николаевич Асеев
Когда земное склонит лень, выходит с тенью тени лань, с ветвей скользит, белея, лунь, волну сердито взроет линь, И чей-то стан колеблет стон, то, может, пан, а может, пень… Из тины тень, из сини сон, пока на Дон не ляжет день. А коса твоя — осени сень,— ты звездам приходишься родственницей.
Как желтые крылья иволги
Николай Николаевич Асеев
Как желтые крылья иволги, как стоны тяжелых выпей, ты песню зажги и вымолви и сердце тоскою выпей! Ведь здесь — как подарок царский — так светится солнце кротко нам, а там — огневое, жаркое шатром над тобой оботкано. Vсплыву на заревой дреме по утренней синей пустыне, и — нету мне мужества, кроме того, что к тебе не остынет. Но в гор голубой оправе все дали вдруг станут отверстыми и нечему сна исправить, обросшего злыми верстами. У облак темнеют лица, а слезы, ты знаешь, солены ж как! В каком мне небе залиться, сестрица моя Аленушка?
Июнь
Николай Николаевич Асеев
Что выделывают птицы! Сотни радостных рулад, эхо по лесу катится, ели ухом шевелят… Так и этак, так и этак голос пробует певец: «Цици-вити»,— между веток. «Тьори-фьори»,— под конец. Я и сам в зеленой клетке, не роскошен мой уют, но зато мне сосны ветки словно руки подают. В небе — гром наперекат!.. С небом, видимо, не шутки: реактивные свистят, крыльями кося, как утки.
Игра
Николай Николаевич Асеев
За картой убившие карту, всё, чем была юность светла, вы думали: к первому марту я всё проиграю — дотла. Вы думали: в вызове глупом я, жизнь записав на мелок, склонюсь над запахнувшим супом, над завтрашней парой чулок. Неправда! Я глупый, но хитрый. Я больше не стану считать! Я мокрою тряпкою вытру всю запись твою, нищета. Меня не заманишь ты в клерки, хоть сколько заплат ни расти, пусть все мои звезды померкли — я счет им не буду вести. Шептать мне вечно, чуть дыша, шаманье имя Иртыша. В сводящем челюсти ознобе склоняться к телу сонной Оби. А там — еще синеют снеги, светлейшие снега Онеги. Ах, кто, кроме меня, вечор им поведал бы печаль Печоры! Лишь мне в глаза сверкал, мелькал, тучнея тучами, Байкал. И, играя пеною на вале, чьи мне сердце волны волновали? Чьи мне воды губы целовали? И вот на губах моих — пена и соль, и входит волненье, и падает боль, играть мне словами с тобою позволь!
Венгерская песнь
Николай Николаевич Асеев
Простоволосые ивы бросили руки в ручьи. Чайки кричали: «Чьи вы?» Мы отвечали: «Ничьи!» Бьются Перун и Один, в прасини захрипев. мы ж не имеем родин чайкам сложить припев. Так развивайся над прочими, ветер, суровый утонченник, ты, разрывающий клочьями сотни любовей оконченных. Но не умрут глаза — мир ими видели дважды мы,— крикнуть сумеют «назад!» смерти приспешнику каждому. Там, где увяли ивы, где остывают ручьи, чаек, кричащих «чьи вы?», мы обратим в ничьих.