Искусство
[I]Автор Теофиль Готье. Перевод Николая Гумилёва.[/I]
Созданье тем прекрасней, Чем взятый материал Бесстрастней — Стих, мрамор иль металл.
О светлая подруга, Стеснения гони, Но туго Котурны затяни.
Прочь лёгкие приёмы, Башмак по всем ногам, Знакомый И нищим, и богам.
Скульпто́р, не мни покорной И вялой глины ком, Упорно Мечтая о другом.
С паросским иль каррарским Борись обломком ты, Как с царским Жилищем красоты.
Прекрасная темница! Сквозь бронзу Сиракуз Глядится Надменный облик муз.
Рукою нежной брата Очерчивай уклон Агата — И выйдет Аполлон.
Художник! Акварели Тебе не будет жаль! В купели Расплавь свою эмаль.
Твори сирен зелёных С усмешкой на губах, Склонённых Чудовищ на гербах.
В трёхъярусном сиянья Мадонну и Христа, Пыланье Латинского креста.
Всё прах. — Одно, ликуя, Искусство не умрет. Стату́я Переживёт народ.
И на простой медали, Открытой средь камней, Видали Неведомых царей.
И сами боги тленны, Но стих не кончит петь, Надменный, Властительней, чем медь.
Чеканить, гнуть, бороться, — И зыбкий сон мечты Вольётся В бессмертные черты.
Похожие по настроению
Поэт (Дума)
Алексей Кольцов
В душе человека Возникают мысли, Как в дали туманной Небесные звезды… Мир есть тайна бога, Бог есть тайна жизни; Целая природа — В душе человека. Проникнуты чувством, Согреты любовью, Из нее все силы В образах выходят… Властелин-художник Создает картину — Великую драму, Историю царства. В них дух вечной жизни, Сам себя сознавши, В видах бесконечных Себя проявляет. И живет столетья, Ум ваш поражая, Над бездушной смертью Вечно торжествуя. Дивные созданья Мысли всемогущей! Весь мир перед вами Со мной исчезает…
Творчество
Федор Сологуб
Темницы жизни покидая, Душа возносится твоя К дверям мечтательного рая, В недостижимые края. Встречают вечные виденья Ее стремительный полет, И ясный холод вдохновенья Из грез кристаллы создает. Когда ж, на землю возвращаясь, Непостижимое тая, Она проснется, погружаясь В туманный воздух бытия,- Небесный луч воспоминаний Внезапно вспыхивает в ней И злобный мрак людских страданий Прорежет молнией своей.
Любителю художеств
Гавриил Романович Державин
Сойди, любезная Эрата! С горы зеленой, двухолмистой, В одежде белой, серебристой, Украшенна венцом и поясом из злата, С твоею арфой сладкогласной!Сойди, утех собор, И брось к нам нежно-страстный С улыбкою твой взор; И царствуй вечно в доме сем На берегах Невы прекрасных! Любителю наук изящных Мы песнь с тобою воспоем.«Небеса, внемлите Чистый сердца жар И с высот пошлите Песен сладкий дар. О! мольба прилежна, Как роса, взнесись: К нам ты, муза нежна, Как зефир спустись!»Как легкая серна Из дола в дол, с холма на холм Перебегает; Как белый голубок, она То вниз, то вверх под облачком Перелетает;С небесных светлых гор дорогу голубую Ко мне в минуту перешла И арфу золотую С собою принесла; Резвилась вкруг меня, ласкалася, смотрела И, будто ветерочек, села На лоне у меня. Тут вдруг, веселый вид на важный пременя Небесным жаром воспылала, На арфе заиграла. Ее бело-румяны персты По звучным бегают струнам; Взор черно-огненный, отверстый, Как молния вослед громам, Блистает, жжет и поражает Всю внутренность души моей; Томит, мертвит и оживляет Меня приятностью своей.«Боги взор свой отвращают От нелюбящего муз, Фурии ему влагают В сердце черство грубый вкус. Жажду злата и сребра. Враг он общего добра! Ни слеза вдовиц не тронет, Ни сирот несчастных стон; Пусть в крови вселенна тонет. Был бы счастлив только он; Больше б собрал серебра. Враг он общего добра! Напротив того, взирают Боги на любимца муз, Сердце нежное влагают И изящный нежный вкус; Всем душа его щедра. Друг он общего добра! Отирает токи слезны, Унимает скорбный стон; Сиротам отец любезный, Покровитель музам он; Всем душа его щедра. Друг он общего добра!» О день! о день благоприятный! Несутся ветром голоса, Курятся крины ароматны, Склонились долу небеса; Лазурны тучи, краезлаты, Блистающи рубином сквозь, Как испещренный флот богатый, Стремятся по эфиру вкось; И, плавая туда, Сюда, Спускаются пред нами. На них сидит небесных муз собор, Вкруг гениев крылатых хор, — Летят, вслед тянутся цепями, Как бы весной Разноперистых птичек рой Вьет воздух за собою Кристальною струею, И провождает к нам дев горних красный лик! Я слышу вдалеке там резкий трубный рык; Там бубнов гром, Там стон Валторн Созвучно в воздух ударяет; Там глас свирелей И звонких трелей Сквозь их изредка пробегает, Как соловьиный свист сквозь шум падущих вод. От звука разных голосов, Встречающих полубогов На землю сход, По рощам эхо как хохочет, По мрачным горным дебрям ропчет, И гул глухой в глуши гудет. Я слышу, сонм небесных дев поет: *«Науки смертных просвещают. Питают, облегчают труд; Художествы их украшают И к вечной славе их ведут. Благополучны те народы, Которы красотам природы Искусством могут подражать. Как пчелы мед с цветов сбирать. Блажен тот муж, блажен стократно, Кто покровительствует им! Вознаградят его обратно Они бессмертием своим».* Наполнил грудь восторг священный, Благоговейный обнял страх, Приятный ужас потаенный Течет во всех моих костях; В веселье сердце утопает, Как будто бога ощущает, Присутствующего со мной! Я вижу, вижу Аполлона В тот миг, как он сразил Тифона Божественной своей стрелой: Зубчата молния сверкает, Звенит в руке священный лук; Ужасная змия зияет И вмиг свой испущает дух, Чешуйчатым хвостом песок перегребая И черну кровь ручьем из раны испуская. Я зрю сие — и вмиг себе представить мог, Что так невежество сражает света бог. Полк бледных теней окружает И ужасает дух того, Кто кровью руки умывает Для властолюбья своего; И черный змей то сердце гложет, В ком зависть, злость и лесть живет И кто своим добром жить может, Но для богатства мзду берет. Порок спокоен не бывает; Нрав варварский его мятет, Наук, художеств не ласкает, И света свет ему не льет. Как зверь, он ищет места темна; Как змей, он, ползая, шипит; Душа, коварством напоенна, Глазами прямо не глядит. *«Черные мраки. Злые призраки Ужасных страстей! Бегите из града, Сокройтесь в дно ада От наших вы дней! Света перуны, Лирные струны, Минервин эгид! Сыпьте в злость стрелы, Брань за пределы От нас да бежит!»* Как солнце гонит нощи мрак И от его червлена злата Румянится природы зрак, Весело-резвая Эрата! Ты ходишь по лугам зеленым И рвешь тогда себе цветы, Свободным духом, восхищенным. Поёшь свои утехи ты; Вослед тебе забав собор, Певиц приятных хор, Наяды пляшут и фауны; Составь же ты, прелестно божество! И нам теперя торжество, Да сладкогласной лиры струны, Твоею движимы рукой, Манят нас к пляскам пред тобой. *«Радостно, весело в день сей Вместе сбирайтеся, други! Бросьте свои недосуги. Скачите, пляшите смелей: Бейте в ладоши руками, Щелкайте громко перстами, Черны глаза поводите, Станом вы всем говорите; Фертиком руки вы в боки, Делайте легкие скоки; Чобот о чобот стучите, С наступъю смелой свищите, Молвьте спасибо душею Мужу тому, что снисходит Лаской, любовью своею, Всем нам веселье находит. Здравствуй же, муз днесь любитель! Здравствуй, их всех покровитель!»*
Поблекшим золотом и гипсовою лепкой
Георгий Иванов
Поблекшим золотом и гипсовою лепкой Здесь разукрашен невысокий потолок. Прилавок с пальмами, с Венерою-калекой, И стонет граммофон у выщербленных ног.Олеографии отличные на стенах, — От дыма вечного они старинный вид Приобрели. Из разноцветных кружек пена Через края на мрамор столиков бежит.Все посетители пивной сегодня в сборе: Пальто гороховые, в клетку пиджаки. Галдеж неистовый кругом, — и в этом море Я, за бутылкою, спасаюсь от тоски.Здесь я не чувствую ее (непобедимой!) Воображение туманно и пестро. Не страшно мне среди бродяг, ругательств, дыма: Ведь я не гость. Я свой. Я уличный Пьеро!
В Греции
Илья Эренбург
Не помню я про ход резца — Какой руки, какого века,— Мне не забыть того лица, Любви и муки человека. А кто он? Возмущенный раб? Иль неуступчивый философ, Которого травил сатрап За прямоту его вопросов? А может, он бесславно жил, Но мастер не глядел, не слушал И в глыбу мрамора вложил Свою бушующую душу? Наверно, мастеру тому За мастерство, за святотатство Пришлось узнать тюрьму, суму И у царей в ногах валяться. Забыты тяжбы горожан, И войны громкие династий, И слов возвышенный туман, И дел палаческие страсти. Никто не свистнет, не вздохнет — Отыграна пустая драма,— И только всё еще живет Обломок жизни, светлый мрамор.
Художник
Константин Бальмонт
Я не был никогда такой, как все. Я в самом детстве был уже бродяга, Не мог застыть на узкой полосе. Красив лишь тот, в ком дерзкая отвага, И кто умён, хотя бы ум его — Ум Ричарда, Мефисто, или Яго. Всё в этом мире тускло и мертво, Но ярко себялюбье без зазренья: Не видеть за собою — никого! Я си́лен жёстким холодом презренья, В пылу страстей я правлю их игрой, Под веденьем ума — всё поле зренья. Людишки — мошки, славный пёстрый рой, Лови себе светлянок для забавы, На лад себя возвышенный настрой. Люби любовь, лазурь, цветы, и травы, А если истощишь восторг до дна, Есть хохот с верным действием отравы. Лети-ка прочь, ты в мире не одна, Противна мне банальность повторений, Моя душа для жажды создана. Не для меня законы, раз я гений. Тебя я видел, так на что мне ты? Для творчества мне нужно впечатлений. Я знаю только прихоти мечты, Я всё предам для счастья созиданья Роскошных измышлений красоты. Мне нравится, что в мире есть страданья, Я их сплетаю в сказочный узор, Влагаю в сны чужие трепетанья. Обманы, сумасшествие, позор, Безумный ужас — всё мне видеть сладко, Я в пышный смерч свиваю пыльный сор. Смеюсь над детски-женским словом — гадко, Во мне живёт злорадство паука, В моих глазах — жестокая загадка. О, мудрость мирозданья глубока, Прекрасен вид лучистой паутины, И даже муха в ней светло́ звонка. Белейшие цветы растут из тины, Червонней всех цветов на плахе кровь, И смерть — сюжет прекрасный для картины. Приди — умри — во мне воскреснешь вновь.
Поэту
Максимилиан Александрович Волошин
[B]1[/B] Горн свой раздуй на горе, в пустынном месте над морем Человеческих множеств, чтоб голос стихии широко Душу крылил и качал, междометья людей заглушая. [B]2[/B] Остерегайся друзей, ученичества шума и славы. Ученики развинтят и вывихнут мысли и строфы. Только противник в борьбе может быть истинным другом. [B]3[/B] Слава тебя прикует к глыбам твоих же творений. Солнце мертвых — живым — она намогильный камень. [B]4[/B] Будь один против всех: молчаливый, тихий и твердый. Воля утеса ломает развернутый натиск прибоя. Власть затаенной мечты покрывает смятение множеств. [B]5[/B] Если тебя невзначай современники встретят успехом — Знай, что из них никто твоей не осмыслил правды. Правду оплатят тебе клеветой, ругательством, камнем. [B]6[/B] В дни, когда Справедливость ослепшая меч обнажает, В дни, когда спазмы Любви выворачивают народы, В дни, когда пулемет вещает о сущности братства,— [B]7[/B] Верь в человека. Толпы не уважай и не бойся. В каждом разбойнике чти распятого в безднах Бога.
Фра Беато Анджелико
Николай Степанович Гумилев
В стране, где гиппогриф весёлый льва Крылатого зовёт играть в лазури, Где выпускает ночь из рукава Хрустальных нимф и венценосных фурий; В стране, где тихи гробы мертвецов, Но где жива их воля, власть и сила, Средь многих знаменитых мастеров, Ах, одного лишь сердце полюбило. Пускай велик небесный Рафаэль, Любимец бога скал, Буонарроти, Да Винчи, колдовской вкусивший хмель, Челлини, давший бронзе тайну плоти. Но Рафаэль не греет, а слепит, В Буонарроти страшно совершенство, И хмель да Винчи душу замутит, Ту душу, что поверила в блаженство На Фьезоле, средь тонких тополей, Когда горят в траве зелёной маки, И в глубине готических церквей, Где мученики спят в прохладной раке. На всём, что сделал мастер мой, печать Любви земной и простоты смиренной. О да, не всё умел он рисовать, Но то, что рисовал он, — совершенно. Вот скалы, рощи, рыцарь на коне, — Куда он едет, в церковь иль к невесте? Горит заря на городской стене, Идут стада по улицам предместий; Мария держит Сына своего, Кудрявого, с румянцем благородным, Такие дети в ночь под Рождество Наверно снятся женщинам бесплодным; И так не страшен связанным святым Палач, в рубашку синюю одетый, Им хорошо под нимбом золотым: И здесь есть свет, и там — иные светы. А краски, краски — ярки и чисты, Они родились с ним и с ним погасли. Преданье есть: он растворял цветы В епископами освящённом масле. И есть еще преданье: серафим Слетал к нему, смеющийся и ясный, И кисти брал и состязался с ним В его искусстве дивном… но напрасно. Есть Бог, есть мир, они живут вовек, А жизнь людей мгновенна и убога, Но всё в себе вмещает человек, Который любит мир и верит в Бога.
Поэту
Николай Алексеевич Некрасов
Где вы - певцы любви, свободы, мира И доблести?.. Век «крови и меча»! На трон земли ты посадил банкира, Провозгласил героем палача… Толпа гласит: «Певцы не нужны веку!» И нет певцов… Замолкло божество… О, кто ж теперь напомнит человеку Высокое призвание его?.. Прости слепцам, художник вдохновенный, И возвратись!.. Волшебный факел свой, Погашенный рукою дерзновенной, Вновь засвети над гибнущей толпой! Вооружись небесными громами! Наш падший дух взнеси на высоту, Чтоб человек не мертвыми очами Мог созерцать добро и красоту… Казни корысть, убийство, святотатство! Сорви венцы с предательских голов, Увлекших мир с пути любви и братства, Стяжанного усильями веков, На путь вражды!.. В его дела и чувства Гармонию внести лишь можешь ты. В твоей груди, гонимый жрец искусства, Трон истины, любви и красоты.
Муза
Николай Языков
Богиня струн пережила Богов и грома и булата; Она прекрасных рук в оковы не дала Векам тиранства и разврата. Они пришли; повсюду смерть и брань В венце раскованная сила; Ее бессовестная длань Алтарь изящного разбила; Но с праха рушенных громад, Из тишины опустошенья, Восстал — величествен и млад — Бессмертный ангел вдохновенья.
Другие стихи этого автора
Всего: 518Жираф
Николай Степанович Гумилев
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф. Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озер. Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полет. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю веселые сказки таинственных стран Про черную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Волшебная скрипка
Николай Степанович Гумилев
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры, Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, Что такое темный ужас начинателя игры! Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки, У того исчез навеки безмятежный свет очей, Духи ада любят слушать эти царственные звуки, Бродят бешеные волки по дороге скрипачей. Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад и когда горит восток. Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье, И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, — Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело, В очи глянет запоздалый, но властительный испуг. И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело, И невеста зарыдает, и задумается друг. Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча. На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Шестое чувство
Николай Степанович Гумилев
Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться. Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Мгновение бежит неудержимо, И мы ломаем руки, но опять Осуждены идти всё мимо, мимо. Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Все ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья; Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства.
Среди бесчисленных светил
Николай Степанович Гумилев
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги. Когда тревога и тоска Мне тайно в душу проберётся, Я вглядываюсь в облака, Пока душа не улыбнётся. И если мне порою сон О милой родине приснится, Я так безмерно удивлён, Что сердце начинает биться. Ведь это было так давно И где-то там, за небесами. Куда мне плыть — не всё ль равно, И под какими парусами?
Старые усадьбы
Николай Степанович Гумилев
Дома косые, двухэтажные, И тут же рига, скотный двор, Где у корыта гуси важные Ведут немолчный разговор. В садах настурции и розаны, В прудах зацветших караси, — Усадьбы старые разбросаны По всей таинственной Руси. Порою в полдень льётся по лесу Неясный гул, невнятный крик, И угадать нельзя по голосу, То человек иль лесовик. Порою крестный ход и пение, Звонят во все колокола, Бегут, — то значит, по течению В село икона приплыла. Русь бредит Богом, красным пламенем, Где видно ангелов сквозь дым… Они ж покорно верят знаменьям, Любя своё, живя своим. Вот, гордый новою поддёвкою, Идет в гостиную сосед. Поникнув русою головкою, С ним дочка — восемнадцать лет. — «Моя Наташа бесприданница, Но не отдам за бедняка». — И ясный взор её туманится, Дрожа, сжимается рука. — «Отец не хочет… нам со свадьбою Опять придется погодить». — Да что! В пруду перед усадьбою Русалкам бледным плохо ль жить? В часы весеннего томления И пляски белых облаков Бывают головокружения У девушек и стариков. Но старикам — золотоглавые, Святые, белые скиты, А девушкам — одни лукавые Увещеванья пустоты. О, Русь, волшебница суровая, Повсюду ты своё возьмёшь. Бежать? Но разве любишь новое Иль без тебя да проживёшь? И не расстаться с амулетами, Фортуна катит колесо, На полке, рядом с пистолетами, Барон Брамбеус и Руссо.
Франции
Николай Степанович Гумилев
Франция, на лик твой просветлённый Я ещё, ещё раз обернусь, И как в омут погружусь бездонный В дикую мою, родную Русь. Ты была ей дивною мечтою, Солнцем стольких несравненных лет, Но назвать тебя своей сестрою, Вижу, вижу, было ей не след. Только небо в заревых багрянцах Отразило пролитую кровь, Как во всех твоих республиканцах Пробудилось рыцарское вновь. Вышли кто за что: один — чтоб в море Флаг трёхцветный вольно пробегал, А другой — за дом на косогоре, Где ещё ребенком он играл; Тот — чтоб милой в память их разлуки Принесли «Почётный легион», Этот — так себе, почти от скуки, И средь них отважнейшим был он! Мы собрались, там поклоны клали, Ангелы нам пели с высоты, А бежали — женщин обижали, Пропивали ружья и кресты. Ты прости нам, смрадным и незрячим, До конца униженным, прости! Мы лежим на гноище и плачем, Не желая Божьего пути. В каждом, словно саблей исполина, Надвое душа рассечена, В каждом дьявольская половина Радуется, что она сильна. Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия, Где она, любимая всегда?» Посмотри наверх: в созвездьи Змия Загорелась новая звезда.
Второй год
Николай Степанович Гумилев
И год второй к концу склоняется, Но так же реют знамена, И так же буйно издевается Над нашей мудростью война. Вслед за её крылатым гением, Всегда играющим вничью, С победной музыкой и пением Войдут войска в столицу. Чью? И сосчитают ли потопленных Во время трудных переправ, Забытых на полях потоптанных, И громких в летописи слав? Иль зори будущие, ясные Увидят мир таким, как встарь, Огромные гвоздики красные И на гвоздиках спит дикарь; Чудовищ слышны рёвы лирные, Вдруг хлещут бешено дожди, И всё затягивают жирные Светло-зелёные хвощи. Не всё ль равно? Пусть время катится, Мы поняли тебя, земля! Ты только хмурая привратница У входа в Божии Поля.
Смерть
Николай Степанович Гумилев
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя господне, твердь. И за это знаешь так ясно, Что в единственный, строгий час, В час, когда, словно облак красный, Милый день уплывет из глаз, Свод небесный будет раздвинут Пред душою, и душу ту Белоснежные кони ринут В ослепительную высоту. Там начальник в ярком доспехе, В грозном шлеме звездных лучей, И к старинной, бранной потехе Огнекрылых зов трубачей. Но и здесь на земле не хуже Та же смерть — ясна и проста: Здесь товарищ над павшим тужит И целует его в уста. Здесь священник в рясе дырявой Умиленно поет псалом, Здесь играют марш величавый Над едва заметным холмом.
Священные плывут и тают ночи
Николай Степанович Гумилев
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зелёные, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьём тирольского стрелка. Но прелесть ясная живёт в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье, И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной». А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далёком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне.
Пятистопные ямбы
Николай Степанович Гумилев
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг; могучих волн громаду Взрывали мощно лопасти винта, И встречные суда, очей отраду, Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странно Мне думать, что они идут назад И не остались в бухте необманной, Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны, Что гор алмазных не нашел Синдбад И Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер — мне нравились их пятна — И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен, Но дух земли молчал, высокомерен, И умерли слепящие мечты, Как умирают птицы и цветы. Теперь мой голос медлен и размерен, Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие, как сталь, Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: «Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом всевидящего Бога, Быть может, самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук, Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук, И ты ушла, в простом и темном платье, Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно, Жарой и духотою небывалой, Такой, что сразу делалось темно И сердце биться вдруг переставало, В полях колосья сыпали зерно, И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы, В гуденье проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: «Скорей вперед! Могила, так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом — зеленая листва, Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня, И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью; о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим, Славнейшую славнейших серафим, Земных надежд небесное свершенье Она величит каждое мгновенье И чувствует к простым словам своим Вниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырь Из камня белого, золотоглавый, Он озарен немеркнущею славой. Туда б уйти, покинув мир лукавый, Смотреть на ширь воды и неба ширь… В тот золотой и белый монастырь!
После победы
Николай Степанович Гумилев
Солнце катится, кудри мои золотя, Я срываю цветы, с ветерком говорю. Почему же не счастлив я, словно дитя, Почему не спокоен, подобно царю? На испытанном луке дрожит тетива, И все шепчет и шепчет сверкающий меч. Он, безумный, еще не забыл острова, Голубые моря нескончаемых сеч. Для кого же теперь вы готовите смерть, Сильный меч и далеко стреляющий лук? Иль не знаете вы — завоевана твердь, К нам склонилась земля, как союзник и друг; Все моря целовали мои корабли, Мы почтили сраженьями все берега. Неужели за гранью широкой земли И за гранью небес вы узнали врага?
Наступление
Николай Степанович Гумилев
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого, что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки. Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий. Это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. Словно молоты громовые Или волны гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей. И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага.