Случай на улице 6 августа 1943-го
Рвануло воздухом. На тротуар швырнуло. Крик за спиной и дым. Лежу. Военный рядом. В головах Старуха причитает, заступницу зовет. А девочка молчит. Хочу подняться, — Военный в спину ткнул: «Куда? Лежи!», И голову портфелем мне накрыл. И снова взрыв. И снова тишина. Пять раз подряд. Мы долго так лежали. Плита гранитная у самых глаз И водосточный жёлоб. Потом военный встал. Сказал: «Ну, бабы, живо, За мною все гуськом, Налево в подворотню». Мы вовремя перебежать успели. Последний взрыв был рядом, за углом, И вслед за ним Надолго тишина. Военный засучил рукав И на часы взглянул, сказал: «Как видно зашабашил паразит. Теперь бегите по домам, хозяйки. Без паники». Шинель оправил, подтянул ремень И зашагал по улице к вокзалу.
Похожие по настроению
А рядом были плиты Ленинграда
Александр Прокофьев
Война с блокадой чёрной жили рядом, Земля была от взрывов горяча. На Марсовом тогда копали гряды, Осколки шли на них, как саранча!На них садили стебельки картошки, Капусту, лук на две иль три гряды — От всех печалей наших понемножку, От всей тоски, нахлынувшей беды!Без умолку гремела канонада, Влетали вспышки молнией в глаза, А рядом были плиты Ленинграда, На них темнели буквы, Как гроза!
Суббота, 21 июня
Арсений Александрович Тарковский
Пусть роют щели хоть под воскресенье. В моих руках надежда на спасенье. Как я хотел вернуться в до-войны, Предупредить, кого убить должны. Мне вон тому сказать необходимо: «Иди сюда, и смерть промчится мимо». Я знаю час, когда начнут войну, Кто выживет, и кто умрет в плену, И кто из нас окажется героем, И кто расстрелян будет перед строем, И сам я видел вражеских солдат, Уже заполонивших Сталинград, И видел я, как русская пехота Штурмует Бранденбургские ворота. Что до врага, то все известно мне, Как ни одной разведке на войне. Я говорю — не слушают, не слышат, Несут цветы, субботним ветром дышат, Уходят, пропусков не выдают, В домашний возвращаются уют. И я уже не помню сам, откуда Пришел сюда и что случилось чудо. Я все забыл. В окне еще светло, И накрест не заклеено стекло.
Старуха
Евгений Агранович
Земля от разрывов стонала, Слетала листва от волны, И шёл как ни в чём не бывало Пятнадцатый месяц войны. Старуха – былинка сухая, Мой взвод уложив на полу, Всю ночь бормоча и вздыхая, Скрипела, как нож по стеклу. Предвидя этап наступлений И Гитлера близкий провал, Её стратегический гений Прогнозы с печи подавал. Часа через три наша рота В дальнейший отправится путь. Кончайте вы политработу, Позвольте, мамаша, уснуть. А утром старуха – ну сила! – Схватила за полу: постой! И трижды перекрестила Морщинистой тёмной рукой. А я никогда не молился, Не слушал звона церквей, И сроду я не крестился. Да я вообще еврей. Но что-то мне грудь стеснило, Я даже вздохнуть не мог, Когда – «Мой сыночек милый, Гони их, спаси тебя Бог!» И растеряв слова я С покорной стоял головой, Пока меня Русь вековая Благословляла на бой. Да пусть же пулею вражей Я сбит буду трижды с ног – Фашистам не дам я даже Взглянуть на её порог.
Ленинград. Весна. 1946
Маргарита Алигер
Будний день похож на воскресенье. На душе ни тягот, ни обид. За окном смятение весеннее, розовый исаакиевский гранит. Теплый дождик… Спутанная пряжа с Ладоги плывущих облаков… Оползает краска камуфляжа с крутолобых вечных куполов. Ветром сдуем, дождиками смоем черные твои, война, следы. Далеко от глаз досужих скроем знаки несмываемой беды. Чтоб осталось время только славой, утренним лучом над головой, красотой, осанкой величавой, розовым гранитом над Невой.
Юлиан Пшибось Бегство
Марина Ивановна Цветаева
Позади горизонты валились пластами, как пашня под плугом, Ввысь взлетали мосты наподобие огненных птиц, И наш дом — для последнего разу — мне брызнул звездою. Я над телом лежащим помедлил. На широких равнинах — их пули со свистом сшивали тесней и тесней, — Как восторгом, охваченный ужасом, Брат! Я укрыл тебя ветвью. Сжала жница тебя не серпом, не серпом тебя сжала, а саблей… В землю торопится кровь. В поле останется тело. И погрузился я в ночь, у которой ни дна нет, ни сна нет. … И необъятная — вся — Стала земля мне одним Местом, запавшим На объем человека.
Партизанка
Михаил Исаковский
Я весь свой век жила в родном селе, Жила, как все,— работала, дышала, Хлеба растила на своей земле И никому на свете не мешала. И жить бы мне спокойно много лет,— Женить бы сына, пестовать внучонка... Да вот поди ж нашелся людоед — Пропала наша тихая сторонка! Хлебнули люди горя через край, Такого горя, что не сыщешь слова. Чуть что не так — ложись и помирай: Всё у врагов для этого готово; Чуть что не так — петля да пулемет, Тебе конец, а им одна потеха... Притих народ. Задумался народ. Ни разговоров не слыхать, ни смеха. Сидим, бывало,— словно пни торчим... Что говорить? У всех лихая чаша. Посмотрим друг на друга, помолчим, Слезу смахнем — и вся беседа наша. Замучил, гад. Замордовал, загрыз... И мой порог беда не миновала. Забрали всё. Одних мышей да крыс Забыли взять. И всё им было мало! Пришли опять. Опять прикладом в дверь,— Встречай, старуха, свору их собачью... «Какую ж это, думаю, теперь Придумал Гитлер для меня задачу?» А он придумал: «Убирайся вон! Не то,— грозят,— раздавим, словно муху...» «Какой же это,— говорю,— закон — На улицу выбрасывать старуху? Куда ж идти? Я тут весь век живу...» Обидно мне, а им того и надо: Не сдохнешь, мол, и со скотом в хлеву, Ступай туда,— свинья, мол, будет рада. «Что ж,— говорю,— уж лучше бы свинья,— Она бы так над старой не глумилась. Да нет ее. И виновата ль я, Что всех свиней сожрала ваша милость?» Озлился, пес,— и ну стегать хлыстом! Избил меня и, в чем была, отправил Из хаты вон... Спасибо и на том, Что душу в теле все-таки оставил. Пришла в сарай, уселась на бревно. Сижу, молчу — раздета и разута. Подходит ночь. Становится темно. И нет старухе на земле приюта. Сижу, молчу. А в хате той порой Закрыли ставни, чтоб не видно было, А в хате — слышу — пир идет горой,— Стучит, грючит, гуляет вражья сила. «Нет, думаю, куда-нибудь уйду, Не дам глумиться над собой злодею! Пока тепло, авось не пропаду, А может быть, и дальше уцелею...» И долог путь, а сборы коротки: Багаж в карман, а за плечо — хворобу. Не напороться б только на штыки, Убраться подобру да поздорову. Но, знать, в ту ночь счастливая звезда Взошла и над моею головою: Затихли фрицы — спит моя беда, Храпят, гадюки, в хате с перепою. Пора идти. А я и не могу,— Целую стены, словно помешалась... «Ужели ж всё пожертвовать врагу, Что тяжкими трудами доставалось? Ужели ж, старой, одинокой, мне Теперь навек с родным углом проститься, Где знаю, помню каждый сук в стене И как скрипит какая половица? Ужели ж лиходею моему Сиротская слеза не отольется? Уж если так, то лучше никому Пускай добро мое не достается! Уж если случай к этому привел, Так будь что будет — лучше или хуже!» И я дубовый разыскала кол И крепко дверь притиснула снаружи. А дальше, что же, дальше — спички в ход,— Пошел огонь плести свои плетенки! А я — через калитку в огород, В поля, в луга, на кладбище, в потемки. Погоревать к покойнику пришла, Стою перед оградою сосновой: — Прости, старик, что дом не сберегла, Что сына обездолила родного. Придет с войны, а тут — ни дать ни взять, В какую дверь стучаться — неизвестно... Прости, сынок! Но не могла я стать У извергов скотиной бессловесной. Прости, сынок! Забудь отцовский дом, Родная мать его не пощадила — На всё пошла, но праведным судом Злодеев на погибель осудила. Жестокую придумала я месть — Живьем сожгла, огнем сжила со света! Но если только бог на небе есть — Он все грехи отпустит мне за это. Пусть я стара, и пусть мой волос сед,— Уж раз война, так всем идти войною... Тут подошел откуда-то сосед С ружьем в руках, с котомкой за спиною. Он осторожно посмотрел кругом, Подумал молча, постоял немного, «Ну, что ж,— сказал,— Антоновна, идем! Видать, у нас теперь одна дорога...» И мы пошли. Сосед мой впереди, А я за ним заковыляла сзади. И вот, смотри, полгода уж поди Живу в лесу у партизан в отряде. Варю обед, стираю им белье, Чиню одёжу — не сижу без дела. А то бывает, что беру ружье,— И эту штуку одолеть сумела. Не будь я здесь — валяться б мне во рву, А уж теперь, коль вырвалась из плена, Своих врагов и впрямь переживу,— Уж это так. Уж это непременно.
Четыре пули
Михаил Светлов
Первая пуля Попала в ногу, Но я, представьте, не был взволнован, — Я был совершенно спокоен… Ей-богу! Честное слово!.. То ли бог, то ли черт мне помог? До сих пор Я понять не могу – Для меня это тайна. Пуля вторая Летела в упор И в меня не попала Чисто случайно… Нам, калекам-бойцам, Только жрать, только спать, Только радость одна, Что друзей вспоминать. Жаркой кровью своей Поперхнувшись на миг, Третьей пулей сражен, Пал братишка комбриг. Он стоял, чудачок, У врага на виду, Он упал на траву Головой бесшабашной… О четвертой пуле Я речь поведу, О четвертой — О самой тяжелой и страшной. Эта пуля вошла В мою главную жилу И бежит, Отнимая последнюю силу. Я всю ночь провожу На бессонной постели, — Эта пуля без отдыху Шляется в теле. Приложи только руку — И нащупаешь ты Мгновенную выпуклость быстроты. Приложи только ухо — И услышь, недвижим, Как свистит эта пуля По жилам моим. Ты мне жилу разрежь, если нож твой остер, Чтобы пулю добыть и запрятать в затвор, Потому что в степях поднимается дым, И свинец еще будет необходим!
Идут по улице дружинницы
Наталья Крандиевская-Толстая
Идут по улице дружинницы В противогазах, и у хобота У каждой, как у именинницы, Сирени веточка приколота.Весна. Война. Всё согласовано. И нет ни в чём противоречия. А я стою, гляжу взволнованно На облики нечеловечии.
Разговор с соседкой
Ольга Берггольц
Дарья Власьевна, соседка по квартире, сядем, побеседуем вдвоем. Знаешь, будем говорить о мире, о желанном мире, о своем. Вот мы прожили почти полгода, полтораста суток длится бой. Тяжелы страдания народа — наши, Дарья Власьевна, с тобой. О, ночное воющее небо, дрожь земли, обвал невдалеке, бедный ленинградский ломтик хлеба — он почти не весит на руке… Для того чтоб жить в кольце блокады, ежедневно смертный слышать свист — сколько силы нам, соседка, надо, сколько ненависти и любви… Столько, что минутами в смятенье ты сама себя не узнаешь: «Вынесу ли? Хватит ли терпенья? — «Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь». Дарья Власьевна, еще немного, день придет — над нашей головой пролетит последняя тревога и последний прозвучит отбой. И какой далекой, давней-давней нам с тобой покажется война в миг, когда толкнем рукою ставни, сдернем шторы черные с окна. Пусть жилище светится и дышит, полнится покоем и весной… Плачьте тише, смейтесь тише, тише, будем наслаждаться тишиной. Будем свежий хлеб ломать руками, темно-золотистый и ржаной. Медленными, крупными глотками будем пить румяное вино. А тебе — да ведь тебе ж поставят памятник на площади большой. Нержавеющей, бессмертной сталью облик твой запечатлят простой. Вот такой же: исхудавшей, смелой, в наскоро повязанном платке, вот такой, когда под артобстрелом ты идешь с кошелкою в руке. Дарья Власьевна, твоею силой будет вся земля обновлена. Этой силе имя есть — Россия Стой же и мужайся, как она!
На Сергиевской
Зинаида Николаевна Гиппиус
Окно моё над улицей низко, низко и открыто настежь. Рудолипкие торцы так близко под окном, раскрытым настежь.На торцах — фонарные блики, на торцах всё люди, люди… И топот, и вой, и крики, и в метании люди, люди…Как торец, их одежды и лица, они, живые и мёртвые, — вместе. Это годы, это годы длится, что живые и мёртвые — вместе!От них окна не закрою, я сам — живой или мёртвый? Всё равно… Я с ними вою, все равно, живой или мёртвый.Нет вины, и никто — в ответе, нет ответа для преисподней. Мы думали, что живём на свете… но мы воем, воем — в преисподней.
Другие стихи этого автора
Всего: 190Такое яблоко в саду
Наталья Крандиевская-Толстая
Такое яблоко в саду Смущало бедную праматерь. А я, — как мимо я пройду? Прости обеих нас, создатель! Желтей турецких янтарей Его сторонка теневая, Зато другая — огневая, Как розан вятских кустарей. Сорву. Ужель сильней запрет Веселой радости звериной? А если выглянет сосед — Я поделюсь с ним половиной.
От этих пальцев
Наталья Крандиевская-Толстая
От этих пальцев, в горстку сложенных На успокоенной груди, Не отрывай ты глаз встревоженных, Дивись, безмолвствуя, гляди, С каким смиреньем руку впадиной Прикрыла грешная ладонь… Ведь и ее обжёг огонь, Когда-то у богов украденный.
От суетных отвыкла дел
Наталья Крандиевская-Толстая
От суетных отвыкла дел, А стόящих — не так уж много, И, если присмотреться строго, Есть и у стόящих предел.Мне умники твердили с детства: «Всё видеть — значит всё понять», Как будто зрение не средство, Чтобы фантазию унять. Но пощади мои утехи, Преобразующие мир. Кому мешают эти вехи И вымыслов ориентир?
Мне не спится
Наталья Крандиевская-Толстая
Мне не спится и не рифмуется, И ни сну, ни стихам не умею помочь. За окном уж с зарею целуется Полуночница — белая ночь. Все разумного быта сторонники На меня уж махнули рукой За режим несуразный такой, Но в стакане, там, на подоконнике, Отгоняя и сон, и покой, Пахнет счастьем белый левкой.
Не двигаться, не шевелиться
Наталья Крандиевская-Толстая
Не двигаться, не шевелиться, Так ближним меньше беспокойства. Вот надобно к чему стремиться, В чем видеть мудрость и геройство.А, в общем, грустная история. Жизнь — промах, говоря по-русски, Когда она лишь категория Обременительной нагрузки.
Меня уж нет
Наталья Крандиевская-Толстая
Меня уж нет. Меня забыли И там, и тут. И там, и тут. А на Гомеровой могиле Степные маки вновь цветут.Как факел сна, цветок Морфея В пыли не вянет, не дрожит, И, словно кровью пламенея, Земные раны сторожит.
Там, в двух шагах
Наталья Крандиевская-Толстая
Там, в двух шагах от сердца моего, Харчевня есть — «Сиреневая ветка». Туда прохожие заглядывают редко, А чаще не бывает никого.Туда я прихожу для необычных встреч. За столик мы, два призрака, садимся, Беззвучную ведём друг с другом речь, Не поднимая глаз, глядим — не наглядимся.Галлюцинация ли то, иль просто тени, Видения, возникшие в дыму, И жив ли ты, иль умер, — не пойму… А за окном наркоз ночной сирени Потворствует свиданью моему.
Затворницею
Наталья Крандиевская-Толстая
Затворницею, розой белоснежной Она цветет у сердца моего, Она мне друг, взыскательный и нежный, Она мне не прощает ничего.Нет имени у ней иль очень много, Я их перебираю не спеша: Психея, Муза, Роза-недотрога, Поэзия иль попросту — душа.
Подражание древнегреческому
Наталья Крандиевская-Толстая
Лесбоса праздную лиру Множество рук подхватило. Но ни одна не сумела Слух изощрённый ахеян Рокотом струн покорить.Струны хранили ревниво Голос владелицы первой, Любимой богами Сафо.Вторить они не хотели Голосу новых владельцев, Предпочитая молчать.
Всё в этом мире приблизительно
Наталья Крандиевская-Толстая
Всё в этом мире приблизительно: Струится форма, меркнет свет. Приемлю только умозрительно И образ каждый, и предмет.А очевидность примитивная Давно не тешит глаз моих. Осталась только жизнь пассивная, Разгул фантазии да стих.Вот с ним, должно быть, и умру я, Строфу последнюю рифмуя.
Perpeuum Mobile
Наталья Крандиевская-Толстая
Этим — жить, расти, цвести, Этим — милый гроб нести, До могилы провожать, В утешенье руки жать, И сведя со старым счёт, Повторять круговорот, Снова жить, расти, цвести, Снова милый гроб нести…
Позабуду я не скоро
Наталья Крандиевская-Толстая
Позабуду я не скоро Бликов солнечную сеть. В доме были полотёры, Были с мамой разговоры, Я хотела умереть.И томил в руке зажатый Нашатырный пузырёк. На паркет, на клочья ваты Дул апрельский ветерок, Зимним рамам вышел срок…И печально и приятно Умереть в шестнадцать лет… Сохранит он, вероятно, Мои письма и портрет. Будет плакать или нет?В доме благостно и чинно: В доме — всё наоборот, Полотёры по гостиной Ходят задом наперёд. На степенных ликах — пот.Где бы мне от них укрыться, В ванной что ли, в кладовой, Чтобы всё же отравиться? Или с мамой помириться И остаться мне живой?