Бред
Лежал в бреду я и в жару. Мне чудилось, что на пиру Мой череп, спаянный кольцом, Наполнен был цветным вином И белой пеной благовонной Обрызгал шелк кудрей червонный. И в кубок тот смотрела ты. Я видел косу и черты, Бледны, загадочны, смуглы, Как тучи предзакатной мглы. Лишь темных глаз янтарь смолистый Светился грустию огнистой. Порою чувствовал вдруг я — Касались губы о края. То был твой снежный поцелуй. Оранжевел блеск винных струй. И от холодности бесстрастной Кипел мой череп влагой красной. И усмехалась ты потом Своим девичьим, тонким ртом, В ответ веселые бубны Звенели серебром луны, И вдруг средь пестроты туманной Гремел вальс дикий и вакханный…
Похожие по настроению
Пригрезился снова мне сон былой (из Гейне)
Аполлон Григорьев
Пригрезился снова мне сон былой… Майская ночь — в небе листы зажглися… Сидели мы снова под липой густой И в верности вечной клялися. То были клятвы и клятвы вновь, То слезы, то смех, то лобзанье было… Чтобы лучше я клятву запомнил, ты в кровь Мне руку взяла — укусила. О милочка с ясной лазурью очей, О друг мой и злой, и прелестный! Целоваться, конечно, в порядке вещей, Но кусаться совсем неуместно.
В сумерки
Дмитрий Мережковский
Был зимний день; давно уже стемнело, Но в комнату огня не приносили; Глядело в окна пасмурное небо, Сырую мглу роняя с вышины, И в стекла ударяли хлопья снега, Подобно стае белых мотыльков; В вечерней мгле багровый свет камина Переливался теплою волной На золотой парче японских ширм, Где выступал богатый арабеск Из райских птиц, чудовищных драконов, Летучих рыб и лилий водяных. И надо всем дыханье гиацинтов В таинственной гармонии слилось С бледно-лазуревым отцветом шелка На мебели причудливо роскошной; И молча ты лежала предо мной, И, уронив любимый том Кольриджа На черный мех пушистого ковра, Вся бледная, но свежая, как ландыш, Вся в кружево закутанная, грелась Ты в розовом мерцании камина; И я шептал, поникнув головой: «О для чего нам не шестнадцать лет, Чтоб мы могли обманывать друг друга Надеждами на вечную любовь! О для чего я в лучшие мгновенья Так глубоко, так больно сознаю, Что этот луч открывшегося неба, Как молния, потухнет в море слез! Ты так умна: к чему же лицемерить? Нам не помогут пламенные клятвы. Мы сблизились на время, как и все, Мы, как и все, случайно разойдемся: Таков судьбы закон неумолимый. День, месяц, год,— каков бы ни был срок,— Любовь пришла, любовь уйдет навеки… Увы, я знаю всё, я всё предвижу, Но отвратить удара не могу,— И эта мысль мне счастье отравляет. Нет, не хочу я пережить мгновенье, Что навсегда должно нас разлучить. Ты всё простишь, ты всё поймешь — я знаю,— Услышь мою безумную мольбу!..» Тогда с порывом ласки материнской К себе на грудь меня ты привлекла И волосы так нежно целовала, И гладила дрожащею рукой. И влага слез, твоих горячих слез, Как теплый дождь, лицо мне орошала, И говорил я в страстном забытье: «Услышь мою безумную мольбу: В урочный миг, как опытный художник, Ты заверши трагедию любви, Чтоб кончилась она не пошлым фарсом, Но громовым, торжественным аккордом: Лишь только тень тоски и пресыщенья В моих чертах заметишь ты впервый,— Убей меня, но так, чтоб без боязни, С вином в бокале, весело шутя, Из милых рук я принял яд смертельный. И на твоей груди умру я тихо, Усну навек, беспечно, как дитя, И перелью в последнее лобзанье Последний пламень жизни и любви!..»
Бред
Георгий Иванов
Я слышал топот множества коней. Лязг стали, воинства глухие клики, И этот шум все делался сильней.Казалось мне, что призрак огнеликий Безумия несется на меня; А я лежал меж сохлой повиликиИзмученный, бессилие кляня, Пытаясь тщетно, вставши на колени Произнести заклятие огня.Но вдруг сколь сладкое преображенье Произошло. — Лязг, топот, и пожар Растаяли туманом в отдаленьи,И замолчало пение фанфар; Прохладою целительной смененный, Оставил грудь мою смертельный жар.Я поднял взор и встретил взор влюбленный Прелестной девы. Светлой тишиной Все было полно, лишь прибой бессонныйЗвучал вдали, блистая под луной.
Кошмары
Иннокентий Анненский
"Вы ждете? Вы в волненьи? Это бред. Вы отворять ему идете? Нет! Поймите: к вам стучится сумасшедший, Бог знает где и с кем всю ночь проведший, Оборванный, и речь его дика, И камешков полна его рука; Того гляди - другую опростает, Вас листьями сухими закидает, И целовать задумает, и слез Останутся следы в смятеньи кос, Коли от губ удастся скрыть лицо вам, Смущенным и мучительно пунцовым. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Послушайте!.. Я только вас пугал: Тот далеко, он умер... Я солгал. И жалобы, и шепоты, и стуки - Все это "шелест крови", голос муки... Которую мы терпим, я ли, вы ли... Иль вихри в плен попались и завыли? Да нет же! Вы спокойны... Лишь у губ Змеится что-то бледное... Я глуп... Свиданье здесь назначено другому... Все понял я теперь: испуг, истому И влажный блеск таимых вами глаз". Стучат? Идут? Она приподнялась. Гляжу - фитиль у фонаря спустила, Он розовый... Вот косы отпустила. Взвились и пали косы... Вот ко мне Идет... И мы в огне, в одном огне... Вот руки обвились и увлекают, А волосы и колют, и ласкают... Так вот он, ум мужчины, тот гордец, Не стоящий ни трепетных сердец, Ни влажного и розового зноя! . . . . . . . . . . . . . . . . И вдруг я весь стал существо иное... Постель... Свеча горит. На грустный тон Лепечет дождь... Я спал и видел сон.
Бывают минуты
Михаил Зенкевич
Бывают минуты… Как красные птицы Над степью раздольной в лиловом кругу, Махают крылами глухие зарницы В разгульно-кроваво шумящем мозгу Тогда гаснет глаз твоих сумрак червонный, Отлив твоих галочьи-черных волос, И нервы, и вены волной воспаленной Зальет сладкий морфий, кошмарный гипноз. И чужд тогда станет мне путь звездомлечный, Вопль грозный пророков про Месть и про Суд… Гремит в свете факелов хохот беспечный, Кентавры грудь пьяных весталок сосут И я вместе с ними полночью пирую, И жертвенник винною влагой мочу, И белые груди бесстыдно целую, И хрипло пою, хохочу и кричу. Умолкнет пусть клекот сомнений, печалей, Могучая музыка солнечных сфер! Пусть только звенит гимн ночных вакханалий И блещут открытые груди гетер… А с бледным рассветом холодное дуло Бесстрастно прижать на горячий висок, Чтоб весело кровь алой струйкой блеснула На мраморный пол, на жемчужный песок.
Сон весталки
Мирра Лохвицкая
На покатые плечи упала волна Золотисто каштановых кос… Тихо зыблется грудь, и играет луна На лице и на глянце волос.Упоительный сон и горяч, и глубок, Чуть алеет румянец ланит… Белых лилий ее позабытый венок Увядает на мраморе плит.Но какая мечта взволновала ей грудь, Отчего улыбнулась она? Или запах цветов не дает ей уснуть, В светлых грезах покойного сна?Снится ей, – весь зеленым плющом обвитой, В колеснице на тиграх ручных Едет Вакх, едет радости бог молодой Средь вакханок и фавнов своихБеззаботные речи, и пенье, и смех. Опьяняющий роз аромат – Ей неведомый мир незнакомых утех, Наслажденья и счастья сулят.Снится ей: чернокудрый красавец встает, Пестрой шкурой окутав плечо, К ней склоняется … смотрит… смеется… и вот – Он целует ее горячо!Поцелуй этот страстью ей душу прожег, В упоенье проснулась она… Но исчез, как в тумане, смеющийся бог, Бог веселья, любви и вина…Лишь откуда-то к ней доносились во храм Звуки чуждые флейт и кимвал, Да в кадильницах Весты потух фимиам… И священный огонь угасал.
Сон наплывал и пел, как флейта
Наталья Крандиевская-Толстая
Сон наплывал и пел, как флейта, Вводя абсурдное в законное. Мне снилась будка телефонная И в окнах будки образ чей-то.И как во сне бывает часто, Казалась странность обыденностью, И сон, свободный от балласта, Пугал своей непринужденностью.Я за окном узнала вдруг Тебя, продрогшего от ливней. Ты звал меня: «Вернись, прости мне, Согрей меня, как прежде, друг…»И в руки ледяные взял Мои, сведенные до боли, И боль ушла. Не оттого ли, Что сон уйти ей приказал?Он длился, длился… Ночь плыла, Вводя абсурдное в законное, И эта будка телефонная Второю жизнью мне была.
Пьяный выкрик
София Парнок
Мне снилось: я бреду впотьмах, и к тьме глаза мои привыкли. И вдруг — огонь. Духан в горах. Гортанный говор. Пьяный выкрик. Вхожу. Сажусь. И ни один не обернулся из соседей. Из бурдюка старик-лезгин вино неторопливо цедит. Он на меня наводит взор (Зрачок его кошачий сужен). Я говорю ему в упор: «Хозяин! Что у вас на ужин?» Мой голос переходит в крик, но, видно, он совсем не слышен: и бровью не повел старик,- зевнул в ответ, и за дверь вышел. И страшно мне. И не пойму: а те, что тут, со мною, возле, те — молодые — почему не слышали мой громкий возглас? И почему на ту скамью, где я сижу, как на пустую, никто не смотрит?.. Я встаю, машу руками, протестую — И тотчас думаю: «Ну что ж! Итак, я невидимкой стала? Куда теперь такой пойдешь?» — И подхожу к окну устало… В горах, перед началом дня, такая тишина святая! И пьяный смотрит сквозь меня в окно — и говорит: «Светает…»
Опыт жеманного
Велимир Хлебников
Я нахожу, что очаровательная погода, И я прошу милую ручку Изящно переставить ударение, Чтобы было так: смерть с кузовком идет по года. Вон там на дорожке белый встал и стоит виденнега! Вечер ли? Дерево ль? Прихоть моя? Ах, позвольте мне это слово в виде неги! К нему я подхожу с шагом изящным и отменным. И, кланяясь, зову: если вы не отрицаете значения любви чар, То я зову вас на вечер. Там будут барышни и панны, А стаканы в руках будут пенны. Ловя руками тучку, Ветер получает удар ея, и не я, А согласно махнувшие в глазах светляки Мне говорят, что сношенья с загробным миром легки.
Упоение
Владимир Бенедиктов
Взором твоим я утешен, Жадно смотрю тебе в очи; С блеском полудня в них смешан Мрак соблазнительной ночи. Пью я блаженство и муку, Слушая детский твой лепет; Страстно схватив твою руку, Чувствую жар я и трепет; Вырваться сердце готово; Грудь и томится и млеет; Хочется вымолвить слово: Сохнет язык и немеет. Нету ни воли, ни силы! Нет ни мольбы, ни заклятий! Мертвый — хочу из могилы Кинуться в пламень объятий
Другие стихи этого автора
Всего: 93Расставание
Михаил Зенкевич
Стал прощаться, и в выцветших скорбных глазах, В напряжённости всех морщин Затаился у матери старческий страх, Что умрет она позже, чем сын. И губами прильнула жена, светла Необычным сиянием глаз, Словно тело и душу свою отдала В поцелуе в последний раз. Тяжело — обнимая, поддерживать мать, Обреченность ее пожалей. Тяжело пред разлукой жену целовать, Но ребенка всего тяжелей! Смотрит взглядом большим, ничего не поняв, Но тревожно прижался к груди И, ручонками цепко за шею обняв, Просит: «Папа, не уходи!» В этом детском призыве и в детской слезе Больше правды и доброты, Чем в рычании сотен речей и газет, Но его не послушаешь ты. И пойдешь, умирать по приказу готов, Распрощавшись с семьею своей, Как ушли миллионы таких же отцов И таких же мужей, сыновей. Если б цепкая петелька детских рук Удержала отцовский шаг,— Все фронты перестали б работать вдруг Мясорубками, нас не кроша. Прозвенело б заклятьем над пулей шальной: «Папа, папа, не уходи!» Разом пушки замолкли б,— все до одной, Больше б не было войн впереди!
Ноябрьский день
Михаил Зенкевич
Чад в мозгу, и в легких никотин — И туман пополз… О, как тяжел ты После льдистых дождевых крестин, День визгливый под пеленкой желтой! Узкий выход белому удушью — Все сирены плачут, и гудки С воем одевают взморье тушью, И трясут дома ломовики. И бесстыдней скрытые от взоров Нечистоты дня в подземный мрак Пожирает чавкающий боров Сточных очистительных клоак. И в тревоге вновь душа томиться, Чтоб себя пред тьмой не обмануть: Золота промытого крупица Не искупит всю дневную муть.
Петербургские кошмары
Михаил Зенкевич
Мне страшен летний Петербург. Возможен Здесь всякий бред, и дух так одинок, И на площадках лестниц ждет Рогожин, И дергает Раскольников звонок. От стука кирпича и едкой гари Совсем измученный, тащусь туда, Где брошенные дети на бульваре В песке играют и близка вода. Но телу дряблому везде застенок: Зеленым пламенем рябит листва, У девочек вкруг голеньких коленок Под платьицем белеют кружева. Исчезло все… И я уже не чую, Что делается…Наяву? В бреду? Наверх, в квартиру пыльную пустую, Одну из них за лакомством веду. И после — трупик голый и холодный На простыне, и спазмы жадных нег, И я, бросающий в канал Обводный И кровяной филей , и синий стек…
Небо, словно чье-то вымя
Михаил Зенкевич
Небо, словно чье-то вымя, В трещины земли сухой Свой полуденный удой Льет струями огневыми. И пока, звеня в ушах, Не закаплет кровь из носа, Все полощатся у плеса Ребятишки в камышах. А старухи, на погосте Позабывшие залечь, Лезут с вениками в печь На золе распарить кости. И тревожно ловит слух — В жидком огненном покое Чем чудит угарный дух: Пригорит в печи жаркое Из запекшихся старух; Иль, купаясь, кто распухнет В синий трупик из ребят. Иль дыханьем красным ухнет В пыльный колокол набат.
В логовище
Михаил Зенкевич
Пускай рога трубят по логу И улюлюканье в лесу, Как зверь, в родимую берлогу Комок кровавый унесу.Гоните псов по мерзлым травам, Ищите яму, где лежу. Я языком своим шершавым Все раны сердца залижу.А нет… Так, ощетинясь к бою, Втянув в разрытый пах кишки, С железным лязганьем открою Из пены желтые клыка
Как будто черная волна
Михаил Зенкевич
Как будто черная волна Под быстроходным волнорезом, С зеленой пеной под железом Ложится справа целина. И как за брызжущей водою Дельфинов резвая игра, Так следует за бороздою Тяжелый золотистый грач. И радостно пахать и знать, Что на невидимых свирелях Дыханьем жаворонков в трелях О ней звенит голубизна.
По Кавказу
Михаил Зенкевич
ИКотомкою стянуты плечи, Но сердцу и груди легко. И солон сыр горный, овечий, И сладостно коз молоко. Вон девочка… С нежной истомой Пугливо глядит, как коза. Попорчены красной трахомой Ее грозовые глаза. Как низко, и грязно, и нище, И кажется бедных бедней Оборванных горцев жилище Из сложенных в груду камней. Что нужды! Им много не надо: В лощине у гневной реки Накормится буйволов стадо, Накопит баран курдюки. И скалы отвесны и хмуры, Где пенят потоки снега, Где в пропасть бросаются туры На каменный лоб и рога. И утром, и вечером звонки Под бьющей струей кувшины, И горлышек узких воронки Блестят из-за гибкой спины. И радостна Пасха близ неба, Где снежные тучи рассек Над церковью Цминде-Самеба Вершиною льдистой Казбек. Пусть позади на лаве горней Сияют вечный лед и снег,— Здесь юрких ящериц проворней Между камней бесшумный бег. Арагва светлая для слуха Нежней, чем Терек… У ручья Бьет палкой нищая старуха По куче красного тряпья. И восемь пар волов, впряженных В один идущий туго плуг, Под крик людей изнеможденных И резкий чиркающий стук Готовят ниву… Все крупнее У буйволов их грузный круп. У женщин тоньше и нежнее Дуга бровей, усмешка губ. И все пышней, все золотистей Зеленый и отлогий скат, Где скоро усики и кисти Покажет буйный виноград. Здесь, посреди непостоянства И смены царств, в прибое орд, Очаг начальный христианства Остался незлобив, но тверд. И пред народною иконой, Где взрезал огненную пасть Георгий жирному дракону,— Смиренно хочется упасть.
В поднебесье твоего безбурного лица
Михаил Зенкевич
В поднебесье твоего безбурного лица Не я ль на скаку, встряхнув рукавицей, Позволил каменной грудью взвиться Белому соколу с золотого кольца. Конец девичнику и воле девичьей. Подшибленная лебедь кличет в крови. Мой сокол, мой сокол под солнцем с добычей, Терзай ее трепетную, когти и рви!
Безумец, Дни твои убоги
Михаил Зенкевич
Безумец! Дни твои убоги, А ты ждешь жизни от любви,- Так лучше каторгой в остроге Пустую душу обнови. Какая б ни была утрата, Неси один свою тоску И не беги за горстью злата Униженно к ростовщику. От женских любопытных взоров Таи смертельный страх и дрожь И силься, как в соломе боров, Из сердца кровью выбить нож.
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя
Михаил Зенкевич
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя Стянувши порочный, ликерами пахнущий рот, Упасть и, охотничьим длинным ножом полосуя, Кромсать обнаженный мучительно-нежный живот. А прорубь окна караулили цепко гардины, А там, за малиновым, складчатым плотным драпри, Вдоль черной Невы, точно лебеди, с Ладоги льдины Ко взморью тянулись при блеске пунцовой зари.
Грядущий Аполлон
Михаил Зенкевич
Пусть там далеко в подкове лагунной Лучезарно стынет Великий Океан И, выгнувши конусом кратер лунный. Потоками пальм истекает вулкан. Цепенеют на пурпуре синие тени, Золотится на бронзе курчавая смоль. Девушки не знают кровотечении, А женщинам неведома материнства боль… Прислушайтесь вечером, когда серо-слизкий, На полярном закате тускло зардев, Тушью клубясь по свинцовой воде, Вздымает город фабричные обелиски. А на железопрокатных и сталелитейных Заводах — горящие глыбы мозжит Электрический молот, и, как лава в бассейнах Гранитных, бушуя, сталь бурлит. Нового властителя, эхом о стены Ударясь, зовут в припадке тоски Радующиеся ночному шторму сирены, Отхаркивающие дневную мокроту гудки. Гряди! Да воздвигнется в мощи новой На торсе молотобойца Аполлона лик, Как некогда там на заре ледниковой Над поваленным мамонтом радостный крик.
Под мясной багряницей душой тоскую
Михаил Зенкевич
Под мясной багряницей душой тоскую, Под обухом с быками на бойнях шалею, Но вижу не женскую стебельковую, а мужскую Обнаженную для косыря гильотинного шею. На копье позвоночника она носитель Чаши, вспененной мозгом до края. Не женщина, а мужчина вселенский искупитель, Кому дано плодотворить, умирая. И вдоль течения реки желтоводной, Как гиены, царапая ногтями пески, Узкотазые плакальщицы по мощи детородной Не мои ль собирали кровяные куски? Ненасытные, сами, приявши, когтили Мою державу, как орлицы лань,— Что ж, крепнущий скипетром в могильном иле, Я слышу вопли: восстань, восстань!