Ноябрьский день

Михаил Зенкевич

Чад в мозгу, и в легких никотин — И туман пополз… О, как тяжел ты После льдистых дождевых крестин, День визгливый под пеленкой желтой! Узкий выход белому удушью — Все сирены плачут, и гудки С воем одевают взморье тушью, И трясут дома ломовики. И бесстыдней скрытые от взоров Нечистоты дня в подземный мрак Пожирает чавкающий боров Сточных очистительных клоак. <р>И в тревоге вновь душа томиться, Чтоб себя пред тьмой не обмануть: Золота промытого крупица Не искупит всю дневную муть.</р>

Похожие по настроению

О, что за облако над Русью пролетело

Алексей Апухтин

О, что за облако над Русью пролетело, Какой тяжелый сон в пустеющих полях! Но жалость мощная проснулася в сердцах И через черный год проходит нитью белой. К чему ж уныние? Зачем бесплодный страх? И хату бедняка, и царские палаты Одним святым узлом связала эта нить: И труженика дань, и креза дар богатый, И тихий звук стиха, и музыки раскаты, И лепту юношей, едва начавших жить. Родник любви течет на дне души глубоком, Как пылью, засорен житейской суетой… Но туча пронеслась ненастьем и грозой,- Родник бежит ручьем. Он вырвется потоком, Он смоет сор и пыль широкою волной.

Москва в декабре

Борис Леонидович Пастернак

Снится городу: Все, Чем кишит, Исключая шпионства, Озаренная даль, Как на сыплющееся пшено, Из окрестностей пресни Летит На трехгорное солнце, И купается в просе, И просится На полотно.Солнце смотрит в бинокль И прислушивается К орудьям, Круглый день на закате И круглые дни на виду. Прудовая заря Достигает До пояса людям, И не выше грудей Баррикадные рампы во льду.Беззаботные толпы Снуют, Как бульварные крали. Сутки, Круглые сутки Работают Поршни гульбы. Ходят гибели ради Глядеть пролетарского граля, Шутят жизнью, Смеются, Шатают и валят столбы.Вот отдельные сцены. Аквариум. Митинг. О чем бы Ни кричали внутри, За сигарой сигару куря, В вестибюле дуреет Дружинник С фитильною бомбой. Трут во рту. Он сосет эту дрянь, Как запал фонаря.И в чаду, за стеклом Видит он: Тротуар обезродел. И еще видит он: Расскакавшись На снежном кругу, Как с летящих ветвей, Со стремян И прямящихся седел, Спешась, градом, Как яблоки, Прыгают Куртки драгун.На десятой сигаре, Тряхнув театральною дверью, Побледневший курильщик Выходит На воздух, Во тьму. Хорошо б отдышаться! Бабах… И — как лошади прерий — Табуном, Врассыпную — И сразу легчает ему. Шашки. Бабьи платки. Бакенбарды и морды вогулок. Густо бредят костры. Ну и кашу мороз заварил! Гулко ухает в фидлерцев Пушкой Машков переулок. Полтораста борцов Против тьмы без числа и мерил. После этого Город Пустеет дней на десять кряду. Исчезает полиция. Снег неисслежен и цел. Кривизну мостовой Выпрямляет Прицел с баррикады. Вымирает ходок И редчает, как зубр, офицер. Всюду груды вагонов, Завещанных конною тягой. Электрический ток Только с год Протянул провода. Но и этот, поныне Судящийся с далью сутяга, Для борьбы Всю как есть Отдает свою сеть без суда. Десять дней, как палят По миусским конюшням Бутырки. Здесь сжились с трескотней, И в четверг, Как смолкает пальба, Взоры всех Устремляются Кверху, Как к куполу цирка: Небо в слухах, В трапециях сети, В трамвайных столбах. Их — что туч. Все черно. Говорят о конце обороны. Обыватель устал. Неминуемо будет праветь. “Мин и Риман”, — Гремят На заре Переметы перрона, И семеновский полк Переводят на брестскую ветвь. Значит, крышка? Шабаш? Это после боев, караулов Ночью, стужей трескучей, С винчестерами, вшестером?.. Перед ними бежал И подошвы лизал Переулок. Рядом сад холодел, Шелестя ледяным серебром. Но пора и сбираться. Смеркается. Крепнет осада. В обручах канонады Сараи, как кольца, горят. Как воронье гнездо, Под деревья горящего сада Сносит крышу со склада, Кружась, Бесноватый снаряд. Понесло дураков! Это надо ведь выдумать: В баню! Переждать бы смекнули. Добро, коли баня цела. Сунься за дверь — содом. Небо гонится с визгом кабаньим За сдуревшей землей. Топот, ад, голошенье котла. В свете зарева Наспех У прохорова на кухне Двое бороды бреют. Но делу бритьем не помочь. Точно мыло под кистью, Пожар Наплывает и пухнет. Как от искры, Пылает От имени Минова ночь. Все забилось в подвалы. Крепиться нет сил. По заводам Темный ропот растет. Белый флаг набивают на жердь. Кто ж пойдет к кровопийце? Известно кому, — коноводам! Топот, взвизги кабаньи, — На улице верная смерть. Ад дымит позади. Пуль не слышно. Лишь вьюги порханье Бороздит тишину. Даже жутко без зарев и пуль. Но дымится шоссе, И из вихря — Казаки верхами. Стой! Расспросы и обыск, И вдаль улетает патруль. Было утро. Простор Открывался бежавшим героям. Пресня стлалась пластом, И, как смятый грозой березняк, Роем бабьих платков Мыла Выступы конного строя И сдавала Смирителям Браунинги на простынях.

Ноябрь

Дмитрий Мережковский

Бледный месяц — на ущербе, Воздух — звонок, мертв и чист, И на голой, зябкой вербе Шелестит увядший лист. Замерзает, тяжелеет В бездне тихого пруда, И чернеет, и густеет Неподвижная вода. Бледный месяц на ущербе Умирающий лежит, И на голой черной вербе Луч холодный не дрожит. Блещет небо, догорая, Как волшебная земля, Как потерянного рая Недоступные поля.

Ноябрь (Эмиль Верхарн)

Максимилиан Александрович Волошин

Большие дороги лучатся крестами В бесконечность между лесами. Большие дороги лучатся крестами длинными В бесконечность между равнинами. Большие дороги скрестились в излучины В дали холодной, где ветер измученный, Сыростью вея, Ходит и плачет по голым аллеям. Деревья, шатаясь, идут по равнинам, В ветвях облетевших повис ураган. Певучая вьюга гудит, как орган. Деревья сплетаются в шествиях длинных, На север уходят процессии их. О, эти дни «Всех Святых»… «Всех Мертвых»… Вот он — Ноябрь — сидит у огня, Грея худые и синие пальцы. О, эти души, так ждавшие дня! О, эти ветры-скитальцы! Бьются о стены, кружат у огня, С веток срывают убранство, И улетают, звеня и стеня, В мглу, в бесконечность, в пространство. Деревья, мертвые, все в памяти слились. Как звенья, в пенье, в вечном повторенье Ряды имен жужжат в богослуженье. Деревья в цепи длинные сплелись, Кружатся, кружатся, верны заклятью. Руки с мольбою во тьме поднялись. О, эти ветви, простертые ввысь, Бог весть к какому Распятью! Вот он — Ноябрь — в дождливой одежде, В страхе забился в углу у огня. Робко глядит он, а в поле, как прежде, Ветры, деревья, звеня и стеня, В сумраке тусклом, сыром и дождливом Кружатся, вьются, несутся по нивам. Ветры и деревья, мертвые, святые, Кружатся и кружатся цепью безнадежною В вечерах, подернутых серой мглою снежною. Ветры и деревья… мертвые.. . святые… И Ноябрь дрожащими руками Зажигает лампу зимних вечеров. И смягчить пытается слезами Ровный ход безжалостных часов. А в полях всё то же. Мгла все тяжелее… Мертвые… деревья.. . ветер и туман. И идут на север длинные аллеи, И в ветвях безумных виснет ураган. Серые дороги вдаль ушли крестами В бесконечность тусклых, дремлющих полей. Серые дороги и лучи аллей — По полям.. . по скатам… вдаль… между лесами…

Небо, словно чье-то вымя

Михаил Зенкевич

Небо, словно чье-то вымя, В трещины земли сухой Свой полуденный удой Льет струями огневыми. И пока, звеня в ушах, Не закаплет кровь из носа, Все полощатся у плеса Ребятишки в камышах. А старухи, на погосте Позабывшие залечь, Лезут с вениками в печь На золе распарить кости. И тревожно ловит слух — В жидком огненном покое Чем чудит угарный дух: Пригорит в печи жаркое Из запекшихся старух; Иль, купаясь, кто распухнет В синий трупик из ребят. Иль дыханьем красным ухнет В пыльный колокол набат.

Первый день

Николай Николаевич Асеев

*Было солнце сегодня совершенно не гордо, неумытое встало — и как будто впросонках, просидело весь день в головах у города, копошась, словно мать, у него в волосенках* Так, что даже какой-то из утешенных граждан, осторожно взобравшись на бесстрастный лазури вал, умирая от смелости, беззаветно и дважды об весенний закат свою трубку раскуривал. Но, должно быть, рука его слишком сильно дрожала, слишком горло сжимало и сомненье и страх, и летучая искра мирового пожара изумрудной слезою проплыла в небесах. И, должно быть, на сердце у громадных рабочих было слишком пустынно, что сплошной ураган, закружившись воронкой из разорванных бочек, ничего не коснувшись, покачнул берега. А когда в переулке он улегся, усталый, превратившись в весенний молодой ветерок, солнце вышло на площадь, лик закинувши алый, в мир широкий открывши этот малый мирок. И, грозя глазами, повело по лавкам, по базарам грязи пулеметов лепет. Лишь какой-то колокол одичало рявкал, пробираясь к небу сквозь огонь и пепел.*

Осень

Николай Алексеевич Некрасов

Прежде — праздник деревенский, Нынче — осень голодна; Нет конца печали женской, Не до пива и вина. С воскресенья почтой бредит Православный наш народ, По субботам в город едет, Ходит, просит, узнает: Кто убит, кто ранен летом, Кто пропал, кого нашли? По каким-то лазаретам Уцелевших развезли? Так ли жутко! Свод небесный Темен в полдень, как в ночи; Не сидится в хате тесной, Не лежится на печи. Сыт, согрелся, слава богу, Только спать бы! Нет, не спишь, Так и тянет на дорогу, Ни за что не улежишь. И бойка ж у нас дорога! Так увечных возят много, Что за ними на бугре, Как проносятся вагоны, Человеческие стоны Ясно слышны на заре.

Довольно я кипел безумной суетою

Семен Надсон

Довольно я кипел безумной суетою, Довольно я сидел, склонившись за трудом. Я твой, родная глушь, я снова твой душою, Я отдохнуть хочу в безмолвии твоем!.. Не торопись, ямщик,- дай надышаться вволю!.. О, ты не испытал, что значит столько лет Не видеть ни цветов, рассыпанных по полю, Ни рощи, пеньем птиц встречающей рассвет! Не радостна весна средь омута столицы, Где бледный свод небес скрыт в дымовых клубах, Где задыхаешься, как под плитой гробницы, На тесных улицах и в каменных домах! А здесь — какой простор! Как весело ныряет По мягким колеям гремящий наш возок, Как нежно и свежо лесок благоухает, Под золотом зари березовый лесок… Вот спуск… внизу ручей. Цветущими ветвями Душистые кусты поникли над водой, А за подъемом даль, зелеными полями Раскинувшись, слилась с небесной синевой.

Бывают дни в году

Сергей Дуров

В. В. ТолбинуБывают дни в году, когда в душе у нас Печали новые родятся каждый час, Когда нога скользит; когда нам всё на свете Является глазам в каком-то черном цвете, — Когда в природе всё так дико и мертво, Что видеть, кажется, не хочешь ничего… Бурливо и темно в реке катятся волны, Густые облака дождливым мраком полны, Осенний воздух сыр и резок, как зимой, Деревья зыблются печально головой… Куда ни подойдешь, куда ни кинешь взгляд — Везде встречаются то нищих бледный ряд, То лица желтые вернувшихся из ссылки, То гроб с процессией, то бедные носилки… И если, наконец, растерзанную грудь Желая от тоски рассеять чем-нибудь, Ты за город уйдешь, в приют уединенный. Чтоб с уст любовницы сорвать залог священный Любви и верности… Увы! печаль-змея Туда прокрадется вослед, как тень твоя. И тщетно б ты хотел на лоне сладострастья Искать забвения, надежды и участья. Сквозь пурпурных ланит красавицы твоей, Сквозь милые уста и чудный блеск очей. Сквозь кожу тонкую пленительного цвета Тебе почудится костлявый вид скелета.

Октябрьская погода

Всеволод Рождественский

Мне не спится. На Неве смятенье, Медь волны и рваная заря. Мне не спится — это наводненье, Это грохот пушек, вой завода И такая, как тогда, погода: Двадцать пятый вечер октября.Знаю, завтра толпы и знамена, Ровный марш, взметающий сердца, В песне — за колонною колонна… Гордый день! Но, глядя в очи году, Я хочу октябрьскую погоду Провести сквозь песню до конца!Было так: Нева, как зверь, стонала, Серые ломая гребешки, Колыхались барки у причала, И царапал стынущие щеки Острый дождь, ложась, как плащ широкий, Над гранитным логовом реки.Пулеметы пели. Клювоносый Ждал орел, нацелясь в грудь страны, В бой пошли кронштадтские матросы Черным ливнем на мосту Дворцовом, И была в их оклике суровом Соль и горечь штормовой волны.Во дворце дрожали адвокаты, У костров стояли юнкера. Но висел над ними час расплаты, И сквозь дождь октябрьской непогоды В перекличке боевой заводы Пели несмолкаемо: «Пора!».Так об Октябре узнают дети. Мы расскажем каждому из них, Что на новом рубеже столетий Вдохновенней не было напева, Что в поэме горечи и гнева Этот стих — был самый лучший стих!

Другие стихи этого автора

Всего: 93

Расставание

Михаил Зенкевич

Стал прощаться, и в выцветших скорбных глазах, В напряжённости всех морщин Затаился у матери старческий страх, Что умрет она позже, чем сын. И губами прильнула жена, светла Необычным сиянием глаз, Словно тело и душу свою отдала В поцелуе в последний раз. Тяжело — обнимая, поддерживать мать, Обреченность ее пожалей. Тяжело пред разлукой жену целовать, Но ребенка всего тяжелей! Смотрит взглядом большим, ничего не поняв, Но тревожно прижался к груди И, ручонками цепко за шею обняв, Просит: «Папа, не уходи!» В этом детском призыве и в детской слезе Больше правды и доброты, Чем в рычании сотен речей и газет, Но его не послушаешь ты. И пойдешь, умирать по приказу готов, Распрощавшись с семьею своей, Как ушли миллионы таких же отцов И таких же мужей, сыновей. Если б цепкая петелька детских рук Удержала отцовский шаг,— Все фронты перестали б работать вдруг Мясорубками, нас не кроша. Прозвенело б заклятьем над пулей шальной: «Папа, папа, не уходи!» Разом пушки замолкли б,— все до одной, Больше б не было войн впереди!

Петербургские кошмары

Михаил Зенкевич

Мне страшен летний Петербург. Возможен Здесь всякий бред, и дух так одинок, И на площадках лестниц ждет Рогожин, И дергает Раскольников звонок. От стука кирпича и едкой гари Совсем измученный, тащусь туда, Где брошенные дети на бульваре В песке играют и близка вода. Но телу дряблому везде застенок: Зеленым пламенем рябит листва, У девочек вкруг голеньких коленок Под платьицем белеют кружева. Исчезло все… И я уже не чую, Что делается…Наяву? В бреду? Наверх, в квартиру пыльную пустую, Одну из них за лакомством веду. И после — трупик голый и холодный На простыне, и спазмы жадных нег, И я, бросающий в канал Обводный И кровяной филей , и синий стек…

Небо, словно чье-то вымя

Михаил Зенкевич

В логовище

Михаил Зенкевич

Пускай рога трубят по логу И улюлюканье в лесу, Как зверь, в родимую берлогу Комок кровавый унесу.Гоните псов по мерзлым травам, Ищите яму, где лежу. Я языком своим шершавым Все раны сердца залижу.А нет… Так, ощетинясь к бою, Втянув в разрытый пах кишки, С железным лязганьем открою Из пены желтые клыка

Как будто черная волна

Михаил Зенкевич

Как будто черная волна Под быстроходным волнорезом, С зеленой пеной под железом Ложится справа целина. И как за брызжущей водою Дельфинов резвая игра, Так следует за бороздою Тяжелый золотистый грач. И радостно пахать и знать, Что на невидимых свирелях Дыханьем жаворонков в трелях О ней звенит голубизна.

По Кавказу

Михаил Зенкевич

ИКотомкою стянуты плечи, Но сердцу и груди легко. И солон сыр горный, овечий, И сладостно коз молоко. Вон девочка… С нежной истомой Пугливо глядит, как коза. Попорчены красной трахомой Ее грозовые глаза. Как низко, и грязно, и нище, И кажется бедных бедней Оборванных горцев жилище Из сложенных в груду камней. Что нужды! Им много не надо: В лощине у гневной реки Накормится буйволов стадо, Накопит баран курдюки. И скалы отвесны и хмуры, Где пенят потоки снега, Где в пропасть бросаются туры На каменный лоб и рога. И утром, и вечером звонки Под бьющей струей кувшины, И горлышек узких воронки Блестят из-за гибкой спины. И радостна Пасха близ неба, Где снежные тучи рассек Над церковью Цминде-Самеба Вершиною льдистой Казбек. Пусть позади на лаве горней Сияют вечный лед и снег,— Здесь юрких ящериц проворней Между камней бесшумный бег. Арагва светлая для слуха Нежней, чем Терек… У ручья Бьет палкой нищая старуха По куче красного тряпья. И восемь пар волов, впряженных В один идущий туго плуг, Под крик людей изнеможденных И резкий чиркающий стук Готовят ниву… Все крупнее У буйволов их грузный круп. У женщин тоньше и нежнее Дуга бровей, усмешка губ. И все пышней, все золотистей Зеленый и отлогий скат, Где скоро усики и кисти Покажет буйный виноград. Здесь, посреди непостоянства И смены царств, в прибое орд, Очаг начальный христианства Остался незлобив, но тверд. И пред народною иконой, Где взрезал огненную пасть Георгий жирному дракону,— Смиренно хочется упасть.

В поднебесье твоего безбурного лица

Михаил Зенкевич

В поднебесье твоего безбурного лица Не я ль на скаку, встряхнув рукавицей, Позволил каменной грудью взвиться Белому соколу с золотого кольца. Конец девичнику и воле девичьей. Подшибленная лебедь кличет в крови. Мой сокол, мой сокол под солнцем с добычей, Терзай ее трепетную, когти и рви!

Безумец, Дни твои убоги

Михаил Зенкевич

Безумец! Дни твои убоги, А ты ждешь жизни от любви,- Так лучше каторгой в остроге Пустую душу обнови. Какая б ни была утрата, Неси один свою тоску И не беги за горстью злата Униженно к ростовщику. От женских любопытных взоров Таи смертельный страх и дрожь И силься, как в соломе боров, Из сердца кровью выбить нож.

Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя

Михаил Зенкевич

Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя Стянувши порочный, ликерами пахнущий рот, Упасть и, охотничьим длинным ножом полосуя, Кромсать обнаженный мучительно-нежный живот. А прорубь окна караулили цепко гардины, А там, за малиновым, складчатым плотным драпри, Вдоль черной Невы, точно лебеди, с Ладоги льдины Ко взморью тянулись при блеске пунцовой зари.

Грядущий Аполлон

Михаил Зенкевич

Пусть там далеко в подкове лагунной Лучезарно стынет Великий Океан И, выгнувши конусом кратер лунный. Потоками пальм истекает вулкан. Цепенеют на пурпуре синие тени, Золотится на бронзе курчавая смоль. Девушки не знают кровотечении, А женщинам неведома материнства боль… Прислушайтесь вечером, когда серо-слизкий, На полярном закате тускло зардев, Тушью клубясь по свинцовой воде, Вздымает город фабричные обелиски. А на железопрокатных и сталелитейных Заводах — горящие глыбы мозжит Электрический молот, и, как лава в бассейнах Гранитных, бушуя, сталь бурлит. Нового властителя, эхом о стены Ударясь, зовут в припадке тоски Радующиеся ночному шторму сирены, Отхаркивающие дневную мокроту гудки. Гряди! Да воздвигнется в мощи новой На торсе молотобойца Аполлона лик, Как некогда там на заре ледниковой Над поваленным мамонтом радостный крик.

Под мясной багряницей душой тоскую

Михаил Зенкевич

Под мясной багряницей душой тоскую, Под обухом с быками на бойнях шалею, Но вижу не женскую стебельковую, а мужскую Обнаженную для косыря гильотинного шею. На копье позвоночника она носитель Чаши, вспененной мозгом до края. Не женщина, а мужчина вселенский искупитель, Кому дано плодотворить, умирая. И вдоль течения реки желтоводной, Как гиены, царапая ногтями пески, Узкотазые плакальщицы по мощи детородной Не мои ль собирали кровяные куски? Ненасытные, сами, приявши, когтили Мою державу, как орлицы лань,— Что ж, крепнущий скипетром в могильном иле, Я слышу вопли: восстань, восстань!

Бык на бойне

Михаил Зенкевич

Пред десятками загонов пурпурные души Из вскрытых артерий увлажняли зной. Молодцы, окончив разделку туши, Выходили из сараев за очередной. Тянули веревкой осовелую скотину, Кровавыми руками сучили хвост. Станок железный походил на гильотину, А пол асфальтовый — на черный помост. Боец коротким ударом кинжала Без хруста крушил спинной позвонок. И, рухнувши, мертвая груда дрожала Бессильным ляганьем задних ног. Потом, как бритвой, полоснув по шее, Спускал в подставленные формы шлюз. В зрачках, как на угольях, гаснул, синея, Хребта и черепа золотой союз. И словно в гуртах средь степного приволья В одном из загонов вздыбленный бык, Сотрясая треньем жерди и колья, В углу к годовалой телке приник. Он будто не чуял, что сумрак близок, Что скоро придется стальным ногам — С облупленной кожей литой огрызок Отрезанным сбросить в красный хлам. И я думал, смиряя трепет жгучий: Как в нежных любовниках, убойную кровь И в быке каменнолобом ударом созвучий Оглушает вечная рифма — любовь!