Перейти к содержимому

[B]1[/B]

Меж нами — десять заповедей: Жар десяти костров. Родная кровь отшатывает, Ты мне — чужая кровь.

Во времена евангельские Была б одной из тех… (Чужая кровь — желаннейшая И чуждейшая из всех!)

К тебе б со всеми немощами Влеклась, стлалась — светла Масть! — очесами демонскими Таясь, лила б масла́

И на́ ноги бы, и по́д ноги бы, И вовсе бы так, в пески… Страсть по купцам распроданная, Расплёванная — теки!

Пеною уст и накипями Очес и по́том всех Нег… В волоса заматываю Ноги твои, как в мех.

Некою тканью под ноги Стелюсь… Не тот ли (та!) Твари с кудрями огненными Молвивший: встань, сестра!


[B]2[/B]

Масти, плоченные втрое Стоимости, страсти пот, Слёзы, волосы, — сплошное Исструение, а тот

В красную сухую глину Благостный вперяя зрак: — Магдалина! Магдалина! Не издаривайся так!


[B]3[/B]

О путях твоих пытать не буду, Милая! — ведь всё сбылось. Я был бос, а ты меня обула Ливнями волос — И — слёз.

Не спрошу тебя, какой ценою Эти куплены масла́. Я был наг, а ты меня волною Тела — как стеною Обнесла.

Наготу твою перстами трону Тише вод и ниже трав. Я был прям, а ты меня наклону Нежности наставила, припав.

В волосах своих мне яму вырой, Спеленай меня без льна. — Мироносица! К чему мне миро? Ты меня омыла Как волна.

Похожие по настроению

Магдалина

Борис Леонидович Пастернак

I Чуть ночь, мой демон тут как тут, За прошлое моя расплата. Придут и сердце мне сосут Воспоминания разврата, Когда, раба мужских причуд, Была я дурой бесноватой И улицей был мой приют. Осталось несколько минут, И тишь наступит гробовая. Но, раньше чем они пройдут, Я жизнь свою, дойдя до края, Как алавастровый сосуд, Перед тобою разбиваю. О, где бы я теперь была, Учитель мой и мой Спаситель, Когда б ночами у стола Меня бы вечность не ждала, Как новый, в сети ремесла Мной завлеченный посетитель. Но объясни, что значит грех, И смерть, и ад, и пламень серный, Когда я на глазах у всех С тобой, как с деревом побег, Срослась в своей тоске безмерной. Когда твои стопы, Исус, Оперши о свои колени, Я, может, обнимать учусь Креста четырехгранный брус И, чувств лишаясь, к телу рвусь, Тебя готовя к погребенью. II У людей пред праздником уборка. В стороне от этой толчеи Обмываю миром из ведерка Я стопы пречистые твои. Шарю и не нахожу сандалий. Ничего не вижу из-за слез. На глаза мне пеленой упали Пряди распустившихся волос. Ноги я твои в подол уперла, Их слезами облила, Исус, Ниткой бус их обмотала с горла, В волосы зарыла, как в бурнус. Будущее вижу так подробно, Словно ты его остановил. Я сейчас предсказывать способна Вещим ясновиденьем сивилл. Завтра упадет завеса в храме, Мы в кружок собьемся в стороне, И земля качнется под ногами, Может быть, из жалости ко мне. Перестроятся ряды конвоя, И начнется всадников разъезд. Словно в бурю смерч, над головою Будет к небу рваться этот крест. Брошусь на землю у ног распятья, Обомру и закушу уста. Слишком многим руки для объятья Ты раскинешь по концам креста. Для кого на свете столько шири, Столько муки и такая мощь? Есть ли столько душ и жизней в мире? Столько поселений, рек и рощ? Но пройдут такие трое суток И столкнут в такую пустоту, Что за этот страшный промежуток Я до воскресенья дорасту.

Кладбищенские поэзы

Игорь Северянин

I Да, стала лирика истрепанным клише. Трагично-трудно мне сказать твоей душе О чем-то сладостном и скорбном, как любовь, О чем-то плещущем и буйном, точно кровь. И мне неведомо: хочу сказать о чем, Но только надобно о чем-то. Быть плечом К плечу с любимою, глаза в глаза грузя. Там мало можно нам, а сколького нельзя. Какою нежностью исполнена мечта О девоженщине, сковавшей мне уста Противоплесками чарующих речей, Противоблесками волнующих очей! Не то в ней дорого, что вложено в нее, А то, что сердце в ней увидело мое, И так пленительно считать ее родной, И так значительно, что нет ее со мной… Мадлэна милая! Среди крестов вчера Бродя с тобой вдвоем, я думал: что ж, пора И нам измученным… и сладок был озноб, Когда — нам встречные — несли дубовый гроб. И поворачивали мы, — плечо к плечу, — И поворотом говорили: «не хочу». И вновь навстречу нам и нам наперерез, И нагоняя нас, за гробом гроб воскрес. И были мертвенными контуры живых, Под завывания о мертвых дорогих, И муть брезгливости, и тошнота, и страх Нас в глушь отбросили… Живой на мертвецах, Как я скажу тебе и что скажу, когда Все всяко сказано уж раз и навсегда?! Декабрь II Вы на одиннадцатом номере, из Девьего монастыря, Домой вернулись в черной кофточке и в шляпе беломеховой, С лицом страдальческим, но огненным, среброморозовой мечтой горя, И улыбаясь смутно-милому, чуть вздрагивая головой. И было это в полдень солнечный, в одну из наших зимных встреч На парковоалейных кладбищах, куда на час иль полтора Съезжались мы бесцельно изредка, — давнишние ль мечты сберечь, Глаза ль ослёзить безнадежностью иль в завтра претворить вчера… Как знать? Да и зачем, любимая? Но «незачем» больней «зачем»: «Зачем» пленительно безвестностью, а «незачем» собой мертво. Так мы встречались разнотропные, наперекор всему и всем, Мы, не встречаться не сумевшие во имя чувства своего… Ни поцелуя, ни обручия — лишь слезы, взоры и слова. Слегка присев на холм оснеженный, а часто — стоя тайный час. Какой озлобленною нежностью зато кружилась голова! Какою хлесткой деликатностью звучало — «Вы», и «Вам», и «Вас». Назвать на «ты» непозволительно; и в голову мне не придет Вас звать на «ты», когда действительно Вам дорог Ваш привычный муж. Особенно Вы убедительна, что легче не встречаться год, Что эти встречи унизительны, что надобность скрывать их — ужас!.. О, любящая двух мучительно! Вам муж как мне моя жена: Ни в мужа, ни в жену влюбленные, и ни в друг друга — в Красоту! Пленительнейшая трагедия! Душа, ты скорбью прожжена! Зато телесно неслиянные, друг в друге видим мы Мечту!

Фредерик Мистраль. Магали из поэмы «Mireio»

Иннокентий Анненский

ЮношаМагали, моя отрада, Слышишь: льются звуки скрипки. Это — тихая обада Ясной ждет твоей улыбки. Небеса в лучах синеют. Много звезд там золотых… Но взгляни!.. и побледнеют Звезды в блеске глаз твоих. Магали Не пленит меня собою Песнь твоя, что шум ветвей. Лучше рыбкой золотою Я уйду в простор морей. ЮношаМагали, но если в волны Ты уйдешь, я не сробею; Есть и неводы, и челны: Скоро будешь ты моею. Магали Вот и нет… Как только в море Ты закинешь невод свой, Птичкой вольной на просторе Распрощаюсь я с тобой. ЮношаМагали! Для милой птички Я охотником явлюся: Против пташки невелички Злым силком вооружуся. Магали Ну, уж если жить на воле Ты и пташке не даешь, Я былинкой скроюсь в поле, И меня ты не найдешь. ЮношаМагали, мой голубочек, Все же буду я с тобою — На душистый тот листочек Я живой паду росою. Магали Ты росой… Я стану тучей… И туда, на край земли, Вольной, гордой и могучей Унесется Магали. ЮношаМагали! И я с тобою… Ветром сделаюсь я бурным И помчу тебя стрелою По полям светло-лазурным. Магали Ну, тогда я стану ярким, Ярким солнечным лучом, Что живит лобзаньем жарким Земли, скованные льдом. ЮношаМагали! А я — я стану Саламандрою зеленой И тебя с небес достану — Выпью луч тот раскаленный. Магали Нет, не быть тебе со мною: Ползай здесь между кустов! Я ж… я сделаюсь луною, Что глядит ночной порою На косматых колдунов. ЮношаМагали моя!.. Напрасно Светлой станешь ты луною… Как туман, я пеленою Обовью тебя так страстно. Магали И пускай луна в тумане… Молодая Магали Свежей розой на поляне Может спрятаться вдали. Юноша Если розой безмятежно Зацветешь ты в неге сладкой, Мотыльком я стану нежно Целовать тебя украдкой. Магали О, целуй, коль сердцу любо! Я ж от солнца и небес Под кору густого дуба Скроюсь в темный-темный лес. Юноша Магали!.. Я не покину Дуба… в мох я обращуся… Прилепившись к исполину, С лаской вкруг я обовьюся. Магали И обнимешь дуб зеленый, Магали ж твоя уйдет В монастырь уединенный: Там приют она найдет. ЮношаМагали! Не спорь со мною… И под кровом тем священным Я явлюсь перед тобою Исповедником смиренным. Магали Ты придешь и крепко спящей Там увидишь Магали: Черный гроб и хор молящий Охладят мечты твои. ЮношаМагали! Моя родная, Не расстанусь я с тобою: Стану я сырой землею, Милый прах твой обнимая! Магали Не на шутку начинаю Верить я твоей любви. Вот кольцо мое… лови! В нем залог я посылаю! (Показывается в окошке.) ЮношаМагали! Ты здесь… со мною! О! ты жизни мне милее… Посмотри — перед тобою Звезды сделались бледнее!

Марина (Быть голубкой его орлиной…)

Марина Ивановна Цветаева

B]1[/B] Быть голубкой его орлиной! Больше матери быть, — Мариной! Вестовым — часовым — гонцом — Знаменосцем — льстецом придворным! Серафимом и псом дозорным Охранять непокойный сон. Сальных карт захватив колоду, Ногу в стремя! — сквозь огнь и воду! Где верхом — где ползком — где вплавь! Тростником — ивняком — болотом, А где конь не берёт, — там лётом, Все ветра полонивши в плащ! Чёрным вихрем летя беззвучным, Не подругою быть — сподручным! Не единою быть — вторым! Близнецом — двойником — крестовым Стройным братом, огнём костровым, Ятаганом его кривым. Гул кремлёвских гостей незваных. Если имя твоё — Басманов, Отстранись. — Уступи любви! Распахнула платок нагрудный. — Руки настежь! — Чтоб в день свой судный Не в басмановской встал крови. [BR2/B] Трём Самозванцам жена, Мнишка надменного дочь, Ты — гордецу своему Не родившая сына… В простоволосости сна В гулкий оконный пролёт Ты, гордецу своему Не махнувшая следом… На роковой площади От оплеух и плевков Ты, гордеца своего Не покрывшая телом… В маске дурацкой лежал, С дудкой кровавой во рту. — Ты, гордецу своему Не отёршая пота… — Своекорыстная кровь! — Проклята, проклята будь Ты — Лжедимитрию смогшая быть Лжемариной! [BR3/B] — Сердце, измена! — Но не разлука! И воровскую смуглую руку К белым губам. Краткая встряска костей о плиты. — Гришка! — Димитрий! Цареубийцы! Псе́кровь холопья! И — повторённым прыжком — На копья! [BR4[/B] — Грудь Ваша благоуханна, Как розмариновый ларчик… Ясновельможна панна… — Мой молодой господарчик… — Чем заплачу за щедроты: Тёмен, негромок, непризнан… Из-под ресничного взлёту Что-то ответило: — Жизнью! В каждом пришельце гонимом Пану мы Иезусу — служим… Мнёт в замешательстве мнимом Горсть неподдельных жемчужин. Перлы рассыпались, — слёзы! Каждой ресницей нацелясь, Смотрит, как в прахе елозя, Их подбирает пришелец.

В мешок и в воду — подвиг доблестный…

Марина Ивановна Цветаева

В мешок и в воду — подвиг доблестный! Любить немножко — грех большой. Ты, ласковый с малейшим волосом, Неласковый с моей душой. Червонным куполом прельщаются И во́роны, и голубки. Кудрям — все прихоти прощаются, Как гиацинту — завитки. Грех над церковкой златоглавою Кружить — и не молиться в ней. Под этой шапкою кудрявою Не хочешь ты души моей! Вникая в прядки золотистые, Не слышишь жалобы смешной: О, если б ты — вот так же истово Клонился над моей душой!

Как жгучая, отточенная лесть…

Марина Ивановна Цветаева

Как жгучая, отточенная лесть Под римским небом, на ночной веранде, Как смертный кубок в розовой гирлянде — Магических таких два слова есть. И мертвые встают как по команде, И Бог молчит — то ветреная весть Язычника — языческая месть: Не читанное мною Ars Amandi! Мне синь небес и глаз любимых синь Слепят глаза. — Поэт, не будь в обиде, Что времени мне нету на латынь! Любовницы читают ли, Овидий?! — Твои тебя читали ль? — Не отринь Наследницу твоих же героинь!

Мадригал

Осип Эмильевич Мандельштам

Дочь Андроника Комнена, Византийской славы дочь! Помоги мне в эту ночь Солнце выручить из плена, Помоги мне пышность тлена Стройной песнью превозмочь, Дочь Андроника Комнена, Византийской славы дочь!

Мастерица виноватых взоров…

Осип Эмильевич Мандельштам

Мастерица виноватых взоров, Маленьких держательница плеч! Усмирен мужской опасный норов, Не звучит утопленница-речь. Ходят рыбы, рдея плавниками, Раздувая жабры: на, возьми! Их, бесшумно охающих ртами, Полухлебом плоти накорми. Мы не рыбы красно-золотые, Наш обычай сестринский таков: В теплом теле ребрышки худые И напрасный влажный блеск зрачков. Маком бровки мечен путь опасный. Что же мне, как янычару, люб Этот крошечный, летуче-красный, Этот жалкий полумесяц губ?.. Не серчай, турчанка дорогая: Я с тобой в глухой мешок зашьюсь, Твои речи темные глотая, За тебя кривой воды напьюсь. Ты, Мария, — гибнущим подмога, Надо смерть предупредить — уснуть. Я стою у твердого порога. Уходи, уйди, еще побудь.

Минотавр

Сергей Дуров

В путь, дети, в путь!.. Идемте!.. Днем, как ночью, Во всякий час, за всякую подачку Нам надобно любовью промышлять; Нам надобно будить в прохожих похоть, Чтоб им за грош сбывать уста и душу…Молва идет, что некогда в стране Прекрасной зверь чудовищный явился, Рыкающий, как бык, железной грудью; Он каждый год для ласк своих кровавых Брал пятьдесят созданий — самых чистых Девиц… Увы, число огромно, боже! Но зверь другой, покрытый рыжей шерстью, Наш Минотавр, наш бык туземный — Лондон, В своей алчбе тлетворного разврата И день и ночь по тротуарам рыщет; Его любви позорной каждогодно Не пятьдесят бывает надо жертв, — Он тысячи, обжора, заедает И лучших тел и лучших душ на свете… «Увы, одни растут в пуху и щелке, Их радостей источник — добродетель. А я, на свет исторгнувшись из чрева Плодливой матери, попала в руки К оборванной и грязной нищете… О, нищета — советчица дурная, Безжалостная!.. сколько ты Под кровлею убогого жилища Обираешь жертв пороку!.. На меня Ты кинулась не вдруг, а дождалась Моей весны… Когда ж румянец свежий Зардел в щеках и кудри золотые Рассыпались по девственным плечам, Ты тотчас же мой угол указала Тому, чей глаз, косой и кровожадный, Искал себе добычи сладострастья…» «А я была богата… У богатых Есть также бог, который беспощадно Своей ногой серебряной их давит: Приличие — оно холодным глазом Нашло меня своей достойной жертвой И кинуло в объятья человека Бездушного. А я уже любила… О той любви узнали, только поздно… От этого я пала глубоко, Безвыходно. Нет слез таких, нет силы, Которая б извлечь меня могла Из пропасти». Ступивши в грязь порока, Нога скользит и выбиться не может. Да, горе нам, несчастным магдалинам! Но городам, от века христианским, Не много есть таких людей отважных, Которые бы нам не побоялись Подать руки, чтоб слезы с глаз стереть…» — «Я, сестры, я не грязным сластолюбьем Доведена до участи моей. Иное зло, с лицом бесстыдным самки, Исчадие гордыни и тщеславья, Чудовище, которое у нас, Различные личины принимая, Влечет, что день, семейство за семейством От родины, бог весть в какие страны, Суля им блеск, взамен того, что есть, А иногда взамен и самой чести. Отец мой пал, погнавшись за корыстью; Он увидал в один прекрасный день, Как всё его богатство, словно пена, Морской волной разметано. С нуждой Я не была знакома. Труд тяжелый, Дающий хлеб, облитый нашим потом, Казался мне невыносимо-страшен… И я, сходя с ступени на ступень, Изнеженная жертва! — пала в пропасть Бездонную… Стенайте, плачьте, сестры! Но как бы стон и плач ваш ни был горек. Как ни была б печаль едка, — увы! — Моя печаль, мой плач живее ваших У вас они текут не из святого Источника любви, как у меня. О, для чего любовь я испытала? Зачем злодей, которому всецело Я отдала неопытное сердце, Увлек меня из-под отцовской кровли И, не сдержав обещанного слова, Пустил меня по свету мыкать горе? Агари был в пустыню послан ангел Спасти ее ребенка. Я ж одна Без ангела-хранителя невольно, Закрыв глаза, пошла на преступленье, Чтоб как-нибудь спасти свое дитя…»А между тем нам говорят: «Ступайте, Распутницы!..» И жены, наши сестры, На улице встречаясь с нами, с криком Бегут от нас. Мы им тревожим мысли, Внушаем страх! Но, в свой черед, и мы Всей силою души их ненавидим. Ах! нам порой так горько, что при всех Хотелось бы вцепиться им в лицо И разорвать в клочки на лицах кожу… Ведь знаем мы, что их священный ужас — Ничто, как страх — упасть во мненьи света И потерять в нем прежнее значенье; Страх этот мать семейства дочерям Передает едва ль не с первой юбкой.Но для чего в проклятиях и стонах Искать себе отмщенья? Эти камни Посыпятся на нас же. У мужчин На привязи, в презрении у женщин, Что ни скажи — мы будем всё неправы И участи своей не переменим. Нет, лучше нам безропотно на свете Роль тяжкую исчерпать до конца; По вечерам, в блистающих театрах, Сгонять тоску с усталого лица; Пить джин, вино, чтоб их хмельною влагой Жизнь возбуждать в своем измятом теле И забывать о страшном ремесле, Которое страшнее мук кромешных… Но если жизнь для нас, несчастных, — тень, Земля — тюрьма; так смерть зато нам легче: В трущобах нас она не мучит долго, А захватив рукой кой-как, без шума, Бросает всех в одну и ту же яму. О смерть! твой вид и впалые глаза, Как ни были б ужасны людям, мы Твоей руки костлявой не боимся: Объятия твои нам будут сладки, Затем, что в миг, когда в нас жизнь потухнет, Как коршуны, далеко разлетятся Все горести, точившие нам сердце, И тысячи других бичей, чьи когти В клочки гнилья с нас обрывали тело. В путь, сестры, в путь! Идемте… днем, как ночью За медный грош любовью промышлять… Таков наш долг: мы призваны судьбою Оградой быть семейств и честных женщин!..

Другие стихи этого автора

Всего: 1219

Бабушке

Марина Ивановна Цветаева

Продолговатый и твердый овал, Черного платья раструбы… Юная бабушка! Кто целовал Ваши надменные губы? Руки, которые в залах дворца Вальсы Шопена играли… По сторонам ледяного лица Локоны, в виде спирали. Темный, прямой и взыскательный взгляд. Взгляд, к обороне готовый. Юные женщины так не глядят. Юная бабушка, кто вы? Сколько возможностей вы унесли, И невозможностей — сколько? — В ненасытимую прорву земли, Двадцатилетняя полька! День был невинен, и ветер был свеж. Темные звезды погасли. — Бабушка! — Этот жестокий мятеж В сердце моем — не от вас ли?..

Дружить со мной нельзя

Марина Ивановна Цветаева

Дружить со мной нельзя, любить меня – не можно! Прекрасные глаза, глядите осторожно! Баркасу должно плыть, а мельнице – вертеться. Тебе ль остановить кружащееся сердце? Порукою тетрадь – не выйдешь господином! Пристало ли вздыхать над действом комедийным? Любовный крест тяжел – и мы его не тронем. Вчерашний день прошел – и мы его схороним.

Имя твое, птица в руке

Марина Ивановна Цветаева

Имя твое — птица в руке, Имя твое — льдинка на языке. Одно-единственное движенье губ. Имя твое — пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту. Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В легком щелканье ночных копыт Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок. Имя твое — ах, нельзя! — Имя твое — поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век. Имя твое — поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток… С именем твоим — сон глубок.

Есть в стане моем — офицерская прямость

Марина Ивановна Цветаева

Есть в стане моём — офицерская прямость, Есть в рёбрах моих — офицерская честь. На всякую му́ку иду не упрямясь: Терпенье солдатское есть! Как будто когда-то прикладом и сталью Мне выправили этот шаг. Недаром, недаром черкесская талья И тесный реме́нный кушак. А зорю заслышу — Отец ты мой родный! — Хоть райские — штурмом — врата! Как будто нарочно для сумки походной — Раскинутых плеч широта. Всё может — какой инвалид ошалелый Над люлькой мне песенку спел… И что-то от этого дня — уцелело: Я слово беру — на прицел! И так моё сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром Скрежещет — корми-не корми! — Как будто сама я была офицером В Октябрьские смертные дни.

Овраг

Марина Ивановна Цветаева

[B]1[/B] Дно — оврага. Ночь — корягой Шарящая. Встряски хвой. Клятв — не надо. Ляг — и лягу. Ты бродягой стал со мной. С койки затхлой Ночь по каплям Пить — закашляешься. Всласть Пей! Без пятен — Мрак! Бесплатен — Бог: как к пропасти припасть. (Час — который?) Ночь — сквозь штору Знать — немного знать. Узнай Ночь — как воры, Ночь — как горы. (Каждая из нас — Синай Ночью...) [BR] [B]2[/B] Никогда не узнаешь, что́ жгу, что́ трачу — Сердец перебой — На груди твоей нежной, пустой, горячей, Гордец дорогой. Никогда не узнаешь, каких не—наших Бурь — следы сцеловал! Не гора, не овраг, не стена, не насыпь: Души перевал. О, не вслушивайся! Болевого бреда Ртуть... Ручьёвая речь... Прав, что слепо берешь. От такой победы Руки могут — от плеч! О, не вглядывайся! Под листвой падучей Сами — листьями мчим! Прав, что слепо берешь. Это только тучи Мчат за ливнем косым. Ляг — и лягу. И благо. О, всё на благо! Как тела на войне — В лад и в ряд. (Говорят, что на дне оврага, Может — неба на дне!) В этом бешеном беге дерев бессонных Кто-то на́смерть разбит. Что победа твоя — пораженье сонмов, Знаешь, юный Давид?

Пепелище

Марина Ивановна Цветаева

Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву… Поигравший с богемской гранью! Так зола засыпает зданья. Так метель заметает вехи… От Эдема — скажите, чехи! — Что осталося? — Пепелище. — Так Чума веселит кладбище!_ [B]* * *[/B] Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Объявивший — последний срок нам: Так вода подступает к окнам. Так зола засыпает зданья… Над мостами и площадями Плачет, плачет двухвостый львище… — Так Чума веселит кладбище! [B]* * *[/B] Налетевший на град Вацлава — Так пожар пожирает траву — Задушивший без содроганья — Так зола засыпает зданья: — Отзовитесь, живые души! Стала Прага — Помпеи глуше: Шага, звука — напрасно ищем… — Так Чума веселит кладбище!

Один офицер

Марина Ивановна Цветаева

Чешский лесок — Самый лесной. Год — девятьсот Тридцать восьмой. День и месяц? — вершины, эхом: — День, как немцы входили к чехам! Лес — красноват, День — сине-сер. Двадцать солдат, Один офицер. Крутолобый и круглолицый Офицер стережет границу. Лес мой, кругом, Куст мой, кругом, Дом мой, кругом, Мой — этот дом. Леса не сдам, Дома не сдам, Края не сдам, Пяди не сдам! Лиственный мрак. Сердца испуг: Прусский ли шаг? Сердца ли стук? Лес мой, прощай! Век мой, прощай! Край мой, прощай! Мой — этот край! Пусть целый край К вражьим ногам! Я — под ногой — Камня не сдам! Топот сапог. — Немцы! — листок. Грохот желёз. — Немцы! — весь лес. — Немцы! — раскат Гор и пещер. Бросил солдат Один — офицер. Из лесочку — живым манером На громаду — да с револьвером! Выстрела треск. Треснул — весь лес! Лес: рукоплеск! Весь — рукоплеск! Пока пулями в немца хлещет Целый лес ему рукоплещет! Кленом, сосной, Хвоей, листвой, Всею сплошной Чащей лесной — Понесена Добрая весть, Что — спасена Чешская честь! Значит — страна Так не сдана, Значит — война Всё же — была! — Край мой, виват! — Выкуси, герр! …Двадцать солдат. Один офицер.

Март

Марина Ивановна Цветаева

Атлас — что колода карт: В лоск перетасован! Поздравляет — каждый март: — С краем, с паем с новым! Тяжек мартовский оброк: Земли — цепи горны — Ну и карточный игрок! Ну и стол игорный! Полны руки козырей: В ордена одетых Безголовых королей, Продувных — валетов. — Мне и кости, мне и жир! Так играют — тигры! Будет помнить целый мир Мартовские игры. В свои козыри — игра С картой европейской. (Чтоб Градчанская гора — Да скалой Тарпейской!) Злое дело не нашло Пули: дули пражской. Прага — что! и Вена — что! На Москву — отважься! Отольются — чешский дождь, Пражская обида. — Вспомни, вспомни, вспомни, вождь. — Мартовские Иды!

Есть на карте место

Марина Ивановна Цветаева

Есть на карте — место: Взглянешь — кровь в лицо! Бьется в муке крестной Каждое сельцо. Поделил — секирой Пограничный шест. Есть на теле мира Язва: всё проест! От крыльца — до статных Гор — до орльих гнезд — В тысячи квадратных Невозвратных верст — Язва. Лег на отдых — Чех: живым зарыт. Есть в груди народов Рана: наш убит! Только край тот назван Братский — дождь из глаз! Жир, аферу празднуй! Славно удалась. Жир, Иуду — чествуй! Мы ж — в ком сердце — есть: Есть на карте место Пусто: наша честь.

Барабан

Марина Ивановна Цветаева

По богемским городам Что бормочет барабан? — Сдан — сдан — сдан Край — без славы, край — без бою. Лбы — под серою золою Дум-дум-дум… — Бум! Бум! Бум! По богемским городам — Или то не барабан (Горы ропщут? Камни шепчут?) А в сердцах смиренных чешских- Гне — ва Гром: — Где Мой Дом? По усопшим городам Возвещает барабан: — Вран! Вран! Вран Завелся в Градчанском замке! В ледяном окне — как в рамке (Бум! бум! бум!) Гунн! Гунн! Гунн!

Германии

Марина Ивановна Цветаева

О, дева всех румянее Среди зеленых гор — Германия! Германия! Германия! Позор! Полкарты прикарманила, Астральная душа! Встарь — сказками туманила, Днесь — танками пошла. Пред чешскою крестьянкою — Не опускаешь вежд, Прокатываясь танками По ржи ее надежд? Пред горестью безмерною Сей маленькой страны, Что чувствуете, Германы: Германии сыны?? О мания! О мумия Величия! Сгоришь, Германия! Безумие, Безумие Творишь! С объятьями удавьими Расправится силач! За здравие, Моравия! Словакия, словачь! В хрустальное подземие Уйдя — готовь удар: Богемия! Богемия! Богемия! Наздар!

В сумерках

Марина Ивановна Цветаева

*На картину «Au Crepouscule» Paul Chabas в Люксембургском музее* Клане Макаренко Сумерки. Медленно в воду вошла Девочка цвета луны. Тихо. Не мучат уснувшей волны Мерные всплески весла. Вся — как наяда. Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела. Сумеркам — верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны. Дети — безумцы. Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала… Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны.