Тихо, грустно и безгневно Ты взглянула. Надо ль слов? Час настал. Прощай, царевна! Я устал от лунных снов.Ты живешь в подводной сини Предрассветной глубины, Вкруг тебя в твоей пустыне Расцветают вечно сны.Много дней с тобою рядом Я глядел в твое стекло. Много грез под нашим взглядом Расцвело и отцвело.Все, во что мы в жизни верим, Претворялось в твой кристалл. Душен стал мне узкий терем, Сны увяли, я устал…Я устал от лунной сказки, Я устал не видеть дня. Мне нужны земные ласки, Пламя алого огня.Я иду к разгулам будней, К шумам буйных площадей, К ярким полымям полудней, К пестроте живых людей…Не царевич я! Прохожий На него, я был иной… Ты ведь знала: я — Прохожий, Близкий всем, всему чужой.Тот, кто раз сошел с вершины, С ледяных престолов гор, Тот из облачной долины Не вернется на простор.Мы друг друга не забудем. И, целуя дольний прах, Отнесу я сказку людям О царевне Таиах.
Похожие по настроению
Песня (Больше не мечтайся въ мысляхъ, коль пременна)
Александр Петрович Сумароков
Больше не мечтайся въ мысляхъ, коль премѣнна И на вѣки вѣдай, прочь что отлученна, Я уже драгія цѣпи скидаваю, И тебя невѣрну и не вспомннаіо: Отступись злая, Есть ужъ иная, Что моимъ владѣетъ сордцемъ, дарагая, Больше не мечтайся.Вонъ ступай изъ мысли, но думай склонити, Нѣтъ ужъ не старайся, не хочу любити, Видѣвши заплату я за то, что таялъ, Быть когда премѣнѣ отъ тебя не чаяль: Я люблю тая, Тая, сгарая, Что моимъ владѣетъ сордцомъ, дарагая, Вонъ ступай изъ мысли,Я впредь не склонюся, ужъ узналъ довольно, Ты любись съ кѣмъ хочешь, видь тебѣ то вольно; А я не заплачу, коль ты измѣнила, И не вспомню больше дни тѣ, какъ любила: Я любилъ тая… тая, сгарая, Что моимъ владѣетъ сердцемъ, дарагая, Я впредь не склонюсь.
Разлука
Алексей Кольцов
На заре туманной юности Всей душой любил я милую; Был у ней в глазах небесный свет, На лице горел любви огонь. Что пред ней ты, утро майское, Ты, дубрава-мать зеленая, Степь-трава — парча шелковая, Заря-вечер, ночь-волшебница! Хороши вы — когда нет ее, Когда с вами делишь грусть свою, А при ней вас — хоть бы не было; С ней зима — весна, ночь — ясный день! Не забыть мне, как в последний раз Я сказал ей: «Прости, милая! Так, знать, бог велел — расстанемся, Но когда-нибудь увидимся...» Вмиг огнем лицо все вспыхнуло, Белым снегом перекрылося, — И, рыдая, как безумная, На груди моей повиснула. «Не ходи, постой! дай время мне Задушить грусть, печаль выплакать, На тебя, на ясна сокола...» Занялся дух — слово замерло...
Как часто ночью в тишине глубокой
Алексей Константинович Толстой
Как часто ночью в тишине глубокой Меня тревожит тот же дивный сон: В туманной мгле стоит дворец высокий И длинный ряд дорических колонн, Средь диких гор от них ложатся тени, К реке ведут широкие ступени.И солнце там приветливо не блещет, Порой сквозь тучи выглянет луна, О влажный брег порой лениво плещет, Катяся мимо, сонная волна, И истуканов рой на плоской крыше Стоит во тьме один другого выше.Туда, туда неведомая сила Вдоль по реке влечет мою ладью, К высоким окнам взор мой пригвоздила, Желаньем грудь наполнила мою. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Я жду тебя. Я жду, чтоб ты склонила На темный дол свой животворный взгляд,- Тогда взойдет огнистое светило, В алмазных искрах струи заблестят, Проснется замок, позлатятся горы И загремят невидимые хоры.Я жду, но тщетно грудь моя трепещет, Лишь сквозь туман виднеется луна, О влажный берег лишь лениво плещет, Катяся мимо, сонная волна, И истуканов рой на плоской крыше Стоит во тьме один другого выше.
Прощай и ты, последняя зорька
Аполлон Григорьев
Прощай и ты, последняя зорька, Цветок моей родины милой, Кого так сладко, кого так горько Любил я последнею силой…Прости-прощай ты и лихом не вспомни Ни снов тех безумных, ни сказок, Ни этих слез, что было дано мне Порой исторгнуть из глазок.Прости-прощай ты — в краю изгнанья Я буду, как сладким ядом, Питаться словом последним прощанья, Унылым и долгим взглядом.Прости-прощай ты, стемнели воды… Сердце разбито глубоко… За странным словом, за сном свободы Плыву я далёко, далёко…
Тийю
Белла Ахатовна Ахмадулина
Чужой страны познал я речь, и было в ней одно лишь слово, одно — для проводов и встреч, одно — для птиц и птицелова.О Тийю! Этих двух слогов достанет для «прощай» ;и «здравствуй», в них — знак немилости, и зов, п «не за что», и «благодарствуй»…О Тийю! В слове том слегка будто посвистывает что-то, в нем явственны акцент стекла разбитого н птичья нота.Чтоб «Тийю» молвить, по утрам мы все протягивали губы. Как в балагане — тарарам, в том имени — звонки и трубы.О слово «Тийю»! Им одним, единственно знакомым словом, прощался я с лицом твоим и с берегом твоим сосновым.Тийю! (Как голова седа!) Тийю! (Не плачь, какая польза!) Тийю! (Прощай!) Тийю (Всегда!) Как скоро все это… как поздно…
К Тизре
Иван Козлов
К чему вам, струны, радость петь? Звучите мне тоской мятежной! Как мне веселое терпеть? Боюсь, не верю песни нежной. Она любви пролетным сном Звучит обманутой надеждой. Как вспомнить, думать мне о том, Что я теперь и что был прежде?Чей голос в струны радость лил, Той нет, — и нет очарованья! Один напев теперь мне мил: Надгробный стон и вопль страданья; В нем отзыв наших вместе дней. С тех пор, как ты уж прахом стала, Нестройство для души моей То, в чем гармония бывала.Всё тихо; но и в тишине Слух ловит песни незабвенной; Невольно слышен голос мне, Давно молчанью обреченный. Смятенный дух тревожит он: Засну ли — сонного пленяет; Тоска ль отгонит дивный сон — Напев с мечтой не улетает.Мечтою Тирзу навсегда Любви оставила могила. В волнах дрожавшая звезда Блеск нежный от земли склонила. Но кто во мраке грозных туч Проходит жизни путь ужасный, Тот ищет всё звезды прекрасной, Ему бросавшей светлый луч.
Отъезд
Иван Саввич Никитин
Прощайте, темные дремучие леса, С необозримыми степями, Ландшафты деревень и гор, и небеса, Увенчанные облаками, Сугробы снежные безжизненных пустынь, Ночей суровые туманы, И грозной вьюги шум, и тишина равнин, И туч холодных караваны! Прощайте, дикий бор и мурава лугов, Ковры волнующейся нивы, И зелень яркая цветущих 6eperoв, И рек широкие разливы! Прости, прости, и ты, напев родимый мой, Мои возлюбленные звуки, Так полные любви печальной и немой. Разгула и глубокой муки! Не знаю, может быть, уже в последний раз Мои тоскующие взоры Любуются на ваш сверкающий алмаз, Во льду закованные горы. Быть может, гроб один, а не покой души Я отыщу в стране далекой И кости положу в неведомой глуши, В песку могилы одинокой… Зовут меня теперь иные небеса. Иных долин благоуханье, И моря синего угрюмая краса, И стон, и грозное молчанье, Величие и блеск сияющих дворцов, Прохлада рощи кипарисной И сумрак сладостный таинственных садов С их красотою живописной, Безмолвие и мрак подземных галерей, Так полных вековых преданий, Святыня древняя чужих монастырей, Обломки колоссальных зданий, Тысячелетние громады пирамид, И храмов мраморных ступени, И, при лучах луны, развалин чудный вид. Жилище бывших поколений. Там в созерцании природы и искусств — Ума созданий благородных — Найду ль я новый мир для утомленных чувств Или простор для дум свободных? Иль снова принесу на север мой родной Сомненье прежнее и горе, И только в памяти останутся моей Чужие небеса и море?
О, как согласно еще пылает
Наталья Крандиевская-Толстая
О, как согласно еще пылает Твой свет закатный, мой свет восходный! А ночь разлуку нам возвещает Звездой бессонной, звездой походной. Прощай, любимый, прощай, единый, Уж гаснет пламень роскошно-праздный. В лицо повеял мне ветр пустынный, И путь нам разный, и посох разный!
Лунное
Надежда Тэффи
Не могу эту ночь провести я с тобой! На свидание меня месяц звал голубой. Я ему поклялась, обещала прийти. Я с тобой эту ночь не могу провести! Нет, оставь! Не целуй! Долгой лаской не мучь! Посмотри — уж в окно бьет серебряный луч. Только глянет на нас бледный месяца лик — Ненавистен и чужд станешь ты в тот же миг! Подбегу я к окну… Я окно распахну… Свои руки, себя всю к нему протяну… И охватит меня бледный лунный туман, Серебристым кольцом обовьет он мой стан… Он скользнет по плечам, станет кудри ласкать, На ресницах моих поцелуем дрожать… Он откроет душе, как ночному цветку, Невозможной мечты и восторг и тоску. Буду счастье искать, я в тревожном, больном Красоты и греха ощущенье двойном, Умирать без конца… До конца замирать, Трепет лунных лучей, как лобзанье, впивать.. Так оставь! Не терзай меня тщетной мольбой! Не могу эту ночь провести я с тобой!..
Прощание
Владислав Ходасевич
Итак, прощай. Холодный лег туман. Горит луна. Ты, как всегда, прекрасна. В осенний вечер кто не Дон-Жуан?- Шучу с тобой небрежно и опасно. Итак, прощай. Ты хмуришься напрасно: Волен шутить, в чьем сердце столько ран. И в бурю весел храбрый капитан. И только трупы шутят неопасно. Страстей и чувств нестрогий господин, Я всё забыл. Прости: всё шуткой стало, Мне только мил в кольце твоем рубин… Горит туман отливами опала, Стоит луна, как желтый георгин. Прощай, прощай!.. Ты что-то мне сказала?
Другие стихи этого автора
Всего: 211Не успокоена в покое
Максимилиан Александрович Волошин
Не успокоена в покое, Ты вся ночная в нимбе дня… В тебе есть тёмное и злое, Как в древнем пламени огня. Твои негибкие уборы, Твоих запястий бирюза, И строгих девушек Гоморры Любовь познавшие глаза, Глухой и травный запах мирры В свой душный замыкают круг… И емлют пальцы тонких рук Клинок невидимой секиры. Тебя коснуться и вдохнуть… Узнать по запаху ладоней, Что смуглая натёрта грудь Тоскою древних благовоний.
Она
Максимилиан Александрович Волошин
В напрасных поисках за ней Я исследил земные тропы От Гималайских ступеней До древних пристаней Европы. Она — забытый сон веков, В ней несвершённые надежды. Я шорох знал ее шагов И шелест чувствовал одежды. Тревожа древний сон могил, Я поднимал киркою плиты… Ее искал, ее любил В чертах Микенской Афродиты. Пред нею падал я во прах, Целуя пламенные ризы Царевны Солнца — Таиах И покрывало Моны-Лизы. Под гул молитв и дальний звон Склонялся в сладостном бессильи Пред ликом восковых мадонн На знойных улицах Севильи. И я читал ее судьбу В улыбке внутренней зачатья, В улыбке девушек в гробу, В улыбке женщин в миг объятья. Порой в чертах случайных лиц Ее улыбки пламя тлело, И кто-то звал со дна темниц, Из бездны призрачного тела. Но, неизменна и не та, Она сквозит за тканью зыбкой, И тихо светятся уста Неотвратимою улыбкой.
Готовность
Максимилиан Александрович Волошин
Я не сам ли выбрал час рожденья, Век и царство, область и народ, Чтоб пройти сквозь муки и крещенье Совести, огня и вод?Апокалиптическому зверю Вверженный в зияющую пасть, Павший глубже, чем возможно пасть, В скрежете и в смраде — верю!Верю в правоту верховных сил, Расковавших древние стихии, И из недр обугленной России Говорю: «Ты прав, что так судил!Надо до алмазного закала Прокалить всю толщу бытия, Если ж дров в плавильной печи мало, Господи! вот плоть моя!»
Неопалимая купина
Максимилиан Александрович Волошин
Кто ты, Россия? Мираж? Наважденье? Была ли ты? есть? или нет? Омут… стремнина… головокруженье… Бездна… безумие… бред… Всё неразумно, необычайно: Взмахи побед и разрух… Мысль замирает пред вещею тайной И ужасается дух. Каждый, коснувшийся дерзкой рукою,— Молнией поражен: Карл под Полтавой, ужален Москвою Падает Наполеон. Помню квадратные спины и плечи Грузных германских солдат — Год… и в Германии русское вече: Красные флаги кипят. Кто там? Французы? Не суйся, товарищ, В русскую водоверть! Не прикасайся до наших пожарищ! Прикосновение — смерть. Реки вздувают безмерные воды, Стонет в равнинах метель: Бродит в точиле, качает народы Русский разымчивый хмель. Мы — зараженные совестью: в каждом Стеньке — святой Серафим, Отданный тем же похмельям и жаждам, Тою же волей томим. Мы погибаем, не умирая, Дух обнажаем до дна. Дивное диво — горит, не сгорая, Неопалимая Купина!
Голод
Максимилиан Александрович Волошин
Хлеб от земли, а голод от людей: Засеяли расстрелянными — всходы Могильными крестами проросли: Земля иных побегов не взрастила. Снедь прятали, скупали, отымали, Налоги брали хлебом, отбирали Домашний скот, посевное зерно: Крестьяне сеять выезжали ночью.Голодные и поползни червями По осени вдоль улиц поползли. Толпа на хлеб палилась по базарам. Вора валили на землю и били Ногами по лицу. А он краюху, В грязь пряча голову, старался заглотнуть. Как в воробьев, стреляли по мальчишкам, Сбиравшим просыпь зерен на путях, И угличские отроки валялись С орешками в окоченелой горстке.Землю тошнило трупами, — лежали На улицах, смердели у мертвецких, В разверстых ямах гнили на кладбищах. В оврагах и по свалкам костяки С обрезанною мякотью валялись. Глодали псы оторванные руки И головы. На рынке торговали Дешевым студнем, тошной колбасой. Баранина была в продаже — триста, А человечина — по сорока. Душа была давно дешевле мяса. И матери, зарезавши детей, Засаливали впрок. «Сама родила — Сама и съем. Еще других рожу»…Голодные любились и рожали Багровые орущие куски Бессмысленного мяса: без суставов, Без пола и без глаз. Из смрада — язвы, Из ужаса поветрия рождались. Но бред больных был менее безумен, Чем обыденщина постелей и котлов.Когда ж сквозь зимний сумрак закурилась Над человечьим гноищем весна И пламя побежало язычками Вширь по полям и ввысь по голым прутьям, — Благоуханье показалось оскорбленьем, Луч солнца — издевательством, цветы — кощунством.
На вокзале
Максимилиан Александрович Волошин
В мутном свете увялых Электрических фонарей На узлах, тюках, одеялах Средь корзин, сундуков, ларей, На подсолнухах, на окурках, В сермягах, шинелях, бурках, То врозь, то кучей, то в ряд, На полу, на лестницах спят: Одни — раскидавшись — будто Подкошенные на корню, Другие — вывернув круто Шею, бедро, ступню. Меж ними бродит зараза И отравляет их кровь: Тиф, холера, проказа, Ненависть и любовь. Едят их поедом жадным Мухи, москиты, вши. Они задыхаются в смрадном Испареньи тел и души. Точно в загробном мире, Где каждый в себе несёт Противовесы и гири Дневных страстей и забот. Так спят они по вокзалам, Вагонам, платформам, залам, По рынкам, по площадям, У стен, у отхожих ям: Беженцы из разорённых, Оголодавших столиц, Из городов опалённых, Деревень, аулов, станиц, Местечек: тысячи лиц… И социальный мессия, И баба с кучей ребят, Офицер, налетчик, солдат, Спекулянт, мужики — вся Россия. Вот лежит она, распята сном, По вековечным излогам, Расплесканная по дорогам, Искусанная огнем, С запекшимися губами, В грязи, в крови и во зле, И ловит воздух руками, И мечется по земле. И не может в бреду забыться, И не может очнуться от сна… Не всё ли и всем простится, Кто выстрадал, как она?
Дикое поле
Максимилиан Александрович Волошин
[B]1[/B] Голубые просторы, туманы, Ковыли, да полынь, да бурьяны… Ширь земли да небесная лепь! Разлилось, развернулось на воле Припонтийское Дикое Поле, Темная Киммерийская степь. Вся могильниками покрыта — Без имян, без конца, без числа… Вся копытом да копьями взрыта, Костью сеяна, кровью полита, Да народной тугой поросла. Только ветр закаспийских угорий Мутит воды степных лукоморий, Плещет, рыщет — развалист и хляб По оврагам, увалам, излогам, По немеряным скифским дорогам Меж курганов да каменных баб. Вихрит вихрями клочья бурьяна, И гудит, и звенит, и поет… Эти поприща — дно океана, От великих обсякшее вод. Распалял их полуденный огнь, Индевела заречная синь… Да ползла желтолицая погань Азиатских бездонных пустынь. За хазарами шли печенеги, Ржали кони, пестрели шатры, Пред рассветом скрипели телеги, По ночам разгорались костры, Раздувались обозами тропы Перегруженных степей, На зубчатые стены Европы Низвергались внезапно потопы Колченогих, раскосых людей, И орлы на Равеннских воротах Исчезали в водоворотах Всадников и лошадей. Много было их — люты, хоробры, Но исчезли, «изникли, как обры», В темной распре улусов и ханств, И смерчи, что росли и сшибались, Разошлись, растеклись, растерялись Средь степных безысходных пространств. [B]2[/B] Долго Русь раздирали по клочьям И усобицы, и татарва. Но в лесах по речным узорочьям Завязалась узлом Москва. Кремль, овеянный сказочной славой, Встал в парче облачений и риз, Белокаменный и златоглавый Над скудою закуренных изб. Отразился в лазоревой ленте, Развитой по лугам-муравам, Аристотелем Фиоравенти На Москва-реке строенный храм. И московские Иоанны На татарские веси и страны Наложили тяжелую пядь И пятой наступили на степи… От кремлевских тугих благолепий Стало трудно в Москве дышать. Голытьбу с тесноты да с неволи Потянуло на Дикое Поле Под высокий степной небосклон: С топором, да с косой, да с оралом Уходили на север — к Уралам, Убегали на Волгу, за Дон. Их разлет был широк и несвязен: Жгли, рубили, взымали ясак. Правил парус на Персию Разин, И Сибирь покорял Ермак. С Беломорья до Приазовья Подымались на клич удальцов Воровские круги понизовья Да концы вечевых городов. Лишь Никола-Угодник, Егорий — Волчий пастырь — строитель земли — Знают были пустынь и поморий, Где казацкие кости легли. [B]3[/B] Русь! встречай роковые годины: Разверзаются снова пучины Неизжитых тобою страстей, И старинное пламя усобиц Лижет ризы твоих Богородиц На оградах Печерских церквей. Все, что было, повторится ныне… И опять затуманится ширь, И останутся двое в пустыне — В небе — Бог, на земле — богатырь. Эх, не выпить до дна нашей воли, Не связать нас в единую цепь. Широко наше Дикое Поле, Глубока наша скифская степь.
Китеж
Максимилиан Александрович Волошин
[B]1[/B] Вся Русь — костер. Неугасимый пламень Из края в край, из века в век Гудит, ревёт… И трескается камень. И каждый факел — человек. Не сами ль мы, подобно нашим предкам, Пустили пал? А ураган Раздул его, и тонут в дыме едком Леса и села огнищан. Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров — Народный не уймут костер: Они уйдут, спасаясь от пожаров, На дно серебряных озер. Так, отданная на поток татарам, Святая Киевская Русь Ушла с земли, прикрывшись Светлояром… Но от огня не отрекусь! Я сам — огонь. Мятеж в моей природе, Но цепь и грань нужны ему. Не в первый раз, мечтая о свободе, Мы строим новую тюрьму. Да, вне Москвы — вне нашей душной плоти, Вне воли медного Петра — Нам нет дорог: нас водит на болоте Огней бесовская игра. Святая Русь покрыта Русью грешной, И нет в тот град путей, Куда зовет призывный и нездешной Подводный благовест церквей. [B]2[/B] Усобицы кромсали Русь ножами. Скупые дети Калиты Неправдами, насильем, грабежами Ее сбирали лоскуты. В тиши ночей, звездяных и морозных, Как лютый крестовик-паук, Москва пряла при Темных и при Грозных Свой тесный, безысходный круг. Здесь правил всем изветчик и наушник, И был свиреп и строг Московский князь — «постельничий и клюшник У Господа», — помилуй Бог! Гнездо бояр, юродивых, смиренниц — Дворец, тюрьма и монастырь, Где двадцать лет зарезанный младенец Чертил круги, как нетопырь. Ломая кость, вытягивая жилы, Московский строился престол, Когда отродье Кошки и Кобылы Пожарский царствовать привел. Антихрист-Петр распаренную глыбу Собрал, стянул и раскачал, Остриг, обрил и, вздернувши на дыбу, Наукам книжным обучал. Империя, оставив нору кротью, Высиживалась из яиц Под жаркой коронованною плотью Своих пяти императриц. И стала Русь немецкой, чинной, мерзкой. Штыков сияньем озарен, В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской Отстаивался русский трон. И вырвались со свистом из-под трона Клубящиеся пламена — На свет из тьмы, на волю из полона — Стихии, страсти, племена. Анафем церкви одолев оковы, Повоскресали из гробов Мазепы, Разины и Пугачевы — Страшилища иных веков. Но и теперь, как в дни былых падений, Вся омраченная, в крови, Осталась ты землею исступлений — Землей, взыскующей любви. [B]3[/B] Они пройдут — расплавленные годы Народных бурь и мятежей: Вчерашний раб, усталый от свободы, Возропщет, требуя цепей. Построит вновь казармы и остроги, Воздвигнет сломанный престол, А сам уйдет молчать в свои берлоги, Работать на полях, как вол. И, отрезвясь от крови и угара, Цареву радуясь бичу, От угольев погасшего пожара Затеплит ярую свечу. Молитесь же, терпите же, примите ж На плечи крест, на выю трон. На дне души гудит подводный Китеж — Наш неосуществимый сон!
Написание о царях московских
Максимилиан Александрович Волошин
1Царь Иван был ликом некрасив, Очи имея серы, пронзительны и беспокойны. Нос протягновенен и покляп. Ростом велик, а телом сух. Грудь широка и туги мышцы. Муж чудных рассуждений, Многоречив зело, В науке книжной опытен и дерзок. А на рабы от Бога данные жестокосерд. В пролитьи крови Неумолим. Жен и девиц сквернил он блудом много. И множество народа Немилостивой смертью погубил. Таков был царь Иван.2Царь же Федор Был ростом мал, А образ имея постника, Смирением обложен, О мире попеченья не имея, А только о спасении душевном. Таков был Федор-царь.3Царь Борис — во схиме Боголеп — Был образом цветущ, Сладкоречив вельми, Нищелюбив и благоверен, Строителен зело И о державе попечителен. Держась рукой за верх срачицы, клялся Сию последнюю со всеми разделить. Единое имея неисправленье: Ко властолюбию несытое желанье И ко врагам сердечно прилежанье. Таков был царь Борис.4Царевич Федор — сын царя Бориса — Был отрок чуден, Благолепием цветущ, Как в поле крин, от Бога преукрашен, Очи велики, черны, Бел лицом, А возраст среден. Книжному научен почитанью. Пустошное али гнилое слово Из уст его вовек не исходише.5Царевна Ксения Власы имея черны, густы, Аки трубы лежаще по плечам. Бровьми союзна, телом изобильна, Вся светлостью облистана И млечной белостью Всетельно облиянна. Воистину во всех делах чредима. Любила воспеваемые гласы И песни духовные. Когда же плакала, Блистала еще светлее Зелной красотой.6Расстрига был ростом мал, Власы имея руды. Безбород и с бородавкой у переносицы. Пясти тонки, А грудь имел широку, Мышцы толсты, А тело помраченно. Обличьем прост, Но дерзостен и остроумен В речах и наученьи книжном. Конские ристалища любил, Был ополчитель смел. Ходил танцуя.7Марина Мнишек была прельстительна. Бела лицом, а брови имея тонки. Глаза змеиные. Рот мал. Поджаты губы. Возрастом невелика, Надменна обращеньем. Любила плясания и игрища, И пялишася в платья Тугие с обручами, С каменьями и жемчугом, Но паче честных камней любяше негритенка.8Царь Василий был ростом мал, А образом нелеп. Очи подслеповаты. Скуп и неподатлив. Но книжен и хитер. Любил наушников, Был к волхованьям склонен.9Боярин Федор — во иночестве Филарет — Роста и полноты был средних. Был обходителен. Опальчив нравом. Владетелен зело. Божественное писанье разумел отчасти. Но в знании людей был опытен: Царями и боярами играше, Аки на тавлее. И роду своему престол Московский Выиграл.10Так видел их и, видев, записал Иван Михайлович Князь Катырев-Ростовский.
Русь глухонемая
Максимилиан Александрович Волошин
Был к Иисусу приведен Родными отрок бесноватый: Со скрежетом и в пене он Валялся, корчами объятый. — «Изыди, дух глухонемой!» — Сказал Господь. И демон злой Сотряс его и с криком вышел — И отрок понимал и слышал. Был спор учеников о том, Что не был им тот бес покорен, А Он сказал: «Сей род упорен: Молитвой только и постом Его природа одолима».Не тем же ль духом одержима Ты, Русь глухонемая! Бес, Украв твой разум и свободу, Тебя кидает в огнь и в воду, О камни бьет и гонит в лес. И вот взываем мы: Прииди… А избранный вдали от битв Кует постами меч молитв И скоро скажет: «Бес, изыди!».
Святая Русь
Максимилиан Александрович Волошин
Суздаль да Москва не для тебя ли По уделам землю собирали Да тугую золотом суму? В рундуках приданое копили И тебя невестою растили В расписном да тесном терему? Не тебе ли на речных истоках Плотник-Царь построил дом широко — Окнами на пять земных морей? Из невест красой да силой бранной Не была ль ты самою желанной Для заморских княжих сыновей? Но тебе сыздетства были любы — По лесам глубоких скитов срубы, По степям кочевья без дорог, Вольные раздолья да вериги, Самозванцы, воры да расстриги, Соловьиный посвист да острог. Быть царевой ты не захотела — Уж такое подвернулось дело: Враг шептал: развей да расточи, Ты отдай казну свою богатым, Власть — холопам, силу — супостатам, Смердам — честь, изменникам — ключи. Поддалась лихому подговору, Отдалась разбойнику и вору, Подожгла посады и хлеба, Разорила древнее жилище И пошла поруганной и нищей И рабой последнего раба. Я ль в тебя посмею бросить камень? Осужу ль страстной и буйный пламень? В грязь лицом тебе ль не поклонюсь, След босой ноги благословляя, — Ты — бездомная, гулящая, хмельная, Во Христе юродивая Русь!
Мир
Максимилиан Александрович Волошин
С Россией кончено… На последях Ее мы прогалдели, проболтали, Пролузгали, пропили, проплевали, Замызгали на грязных площадях, Распродали на улицах: не надо ль Кому земли, республик, да свобод, Гражданских прав? И родину народ Сам выволок на гноище, как падаль. О, Господи, разверзни, расточи, Пошли на нас огнь, язвы и бичи, Германцев с запада, Монгол с востока, Отдай нас в рабство вновь и навсегда, Чтоб искупить смиренно и глубоко Иудин грех до Страшного Суда!