Коктебель
Как в раковине малой — Океана Великое дыхание гудит, Как плоть ее мерцает и горит Отливами и серебром тумана, А выгибы ее повторены В движении и завитке волны, — Так вся душа моя в твоих заливах, О, Киммери́и темная страна, Заключена и преображена.
С тех пор как отроком у молчаливых Торжественно-пустынных берегов Очнулся я — душа моя разъялась, И мысль росла, лепилась и ваялась По складкам гор, по выгибам холмов. Огнь древних недр и дождевая влага Двойным резцом ваяли облик твой, — И сих холмов однообразный строй, И напряженный пафос Карадага, Сосредоточенность и теснота Зубчатых скал, а рядом широта Степных равнин и мреющие дали
Стиху — разбег, а мысли — меру дали. Моей мечтой с тех пор напоены Предгорий героические сны И Коктебеля каменная грива; Его полынь хмельна моей тоской, Мой стих поет в волнах его прилива, И на скале, замкнувшей зыбь залива, Судьбой и ветрами изваян профиль мой.
Похожие по настроению
Байрон. Строки, написанные под вязом на кладбище в Гарроу
Александр Александрович Блок
Места родимые! Здесь ветви вздохов полны, С безоблачных небес струятся ветра волны: Я мыслю, одинок, о том, как здесь бродил По дерну свежему я с тем, кого любил, И с теми, кто сейчас, как я, — за синей далью, — Быть может, вспоминал прошедшее с печалью: О, только б видеть вас, извилины холмов! Любить безмерно вас я всё еще готов; Плакучий вяз! Ложась под твой шатер укромный, Я часто размышлял в час сумеречно-скромный: По старой памяти склоняюсь под тобой, Но, ах! уже мечты бывалой нет со мной; И ветви, простонав под ветром — пред ненастьем, — Зовут меня вздохнуть над отсиявшим счастьем, И шепчут, мнится мне, дрожащие листы: «Помедли, отдохни, прости, мой друг, и ты!» Но охладит судьба души моей волненье, Заботам и страстям пошлет успокоенье, Так часто думал я, — пусть близкий смертный час Судьба мне усладит, когда огонь погас; И в келью тесную, иль в узкую могилу — Хочу я сердце скрыть, что медлить здесь любило; С мечтою страстной мне отрадно умирать, В излюбленных местах мне сладко почивать; Уснуть навеки там, где все мечты кипели, На вечный отдых лечь у детской колыбели; Навеки отдохнуть под пологом ветвей, Под дерном, где, резвясь, вставало утро дней; Окутаться землей на родине мне милой, Смешаться с нею там, где грусть моя бродила; И пусть благословят — знакомые листы, Пусть плачут надо мной — друзья моей мечты; О, только те, кто был мне дорог в дни былые, — И пусть меня вовек не вспомнят остальные.13 ноября 1905
Кавказ
Александр Сергеевич Пушкин
Кавказ подо мною. Один в вышине Стою над снегами у края стремнины; Орел, с отдаленной поднявшись вершины, Парит неподвижно со мной наравне. Отселе я вижу потоков рожденье И первое грозных обвалов движенье. Здесь тучи смиренно идут подо мной; Сквозь них, низвергаясь, шумят водопады; Под ними утесов нагие громады; Там ниже мох тощий, кустарник сухой; А там уже рощи, зеленые сени, Где птицы щебечут, где скачут олени. А там уж и люди гнездятся в горах, И ползают овцы по злачным стремнинам, И пастырь нисходит к веселым долинам, Где мчится Арагва в тенистых брегах, И нищий наездник таится в ущелье, Где Терек играет в свирепом веселье; Играет и воет, как зверь молодой, Завидевший пищу из клетки железной; И бьется о берег в вражде бесполезной И лижет утесы голодной волной… Вотще! нет ни пищи ему, ни отрады: Теснят его грозно немые громады.
Бокал
Евгений Абрамович Боратынский
Полный влагой искрометной, Зашипел ты, мой бокал! И покрыл туман приветный Твой озябнувший кристалл… Ты не встречен братьей шумной, Буйных оргий властелин,- Сластолюбец вольнодумный, Я сегодня пью один.Чем душа моя богата, Всё твое, о друг Аи! Ныне мысль моя не сжата И свободны сны мои; За струею вдохновенной Не рассеян данник твой Бестолково оживленной, Разногласною толпой.Мой восторг неосторожный Не обидит никого; Не откроет дружбе ложной Таин счастья моего; Не смутит глупцов ревнивых И торжественных невежд Излияньем горделивых Иль святых моих надежд!Вот теперь со мной беседуй, Своенравная струя! Упоенья проповедуй Иль отравы бытия; Сердцу милые преданья Благодатно оживи Или прошлые страданья Мне на память призови!О бокал уединенья! Не усилены тобой Пошлой жизни впечатленья, Словно чашей круговой; Плодородней, благородней, Дивной силой будишь ты Откровенья преисподней Иль небесные мечты.И один я пью отныне! Не в людском шуму пророк — В немотствующей пустыне Обретает свет высок! Не в бесплодном развлеченьи Общежительных страстей — В одиноком упоеньи Мгла падет с его очей!
Коктебель
Игорь Северянин
Подходят ночи в сомбреро синих, Созвездья взоров поют звезде, Поют в пещерах, поют в пустынях, Поют на морс, поют везде. Остынет отзвук денного гуда, — И вьюгу звуков вскрутит закат… Подходят ночи — зачем? откуда? — К моей избушке на горный скат. Как много чувства в их взмахах теплых! Как много тайны в их ласк волшбе! Весь ум — в извивах, все сердце — в воплях. Мечта поэта! пою тебе…
Коктебельские берега
Максимилиан Александрович Волошин
Эти пределы священны уж тем, что однажды под вечер Пушкин на них поглядел с корабля по дороге в Гурзуф.
Кавказу
Михаил Юрьевич Лермонтов
Кавказ! Далекая страна! Жилище вольности простой! И ты несчастьями полна И окровавлена войной!.. Ужель пещеры и скалы Под дикой пеленою мглы Услышат также крик страстей, Звон славы, злата и цепей?.. Нет! прошлых лет не ожидай, Черкес, в отечество своё: Свободе прежде милый край Приметно гибнет для неё.
Что вспомню я?
Николай Михайлович Рубцов
Все движется к темному устью. Когда я очнусь на краю, Наверное, с резкою грустью Я родину вспомню свою. Что вспомню я? Черные бани По склонам крутых берегов, Как пели обозные сани В безмолвии лунных снегов. Как тихо суслоны пшеницы В полях покидала заря, И грустные, грустные птицы Кричали в конце сентября. И нехотя так на суслоны Садились, клевали зерно,- Что зерна? Усталым и сонным, Им было уже все равно. Я помню, как с дальнего моря Матроса примчал грузовик, Как в бане повесился с горя Какой-то пропащий мужик. Как звонко, терзая гармошку, Гуляли под топот и свист, Какую чудесную брошку На кепке носил гармонист... А сколько там было щемящих Всех радостей, болей, чудес, Лишь помнят зеленые чащи Да темный еловый лес!
А.Д. Хрипкову (Тебе и похвала и слава подобает)
Николай Языков
Тебе и похвала и слава подобает! Ты с первых юношеских лет Не изменял себе: тебя не соблазняет Мишурный блеск мирских сует; Однажды навсегда предавшися глубоко Одной судьбе, одной любви Прекрасной, творческой, и чистой, и высокой. Ей верен ты, и дни твои Свободою она украсила, святая Любовь к искусству, и всегда Создания твои пленительны, блистая Живым изяществом труда; Любуясь ими я: вот речка меж кустами Крутой излучиной бежит, Светло отражены прозрачными струями Ряды черемух и ракит, Лиющийся хрусталь едва, едва колышет Густоветвистую их тень, Блестит как золото, тяжелым зноем дышит Палящий, тихий летний день, И вот купальницы… Вот ясною волною Игривый обнял водобег Прелестный, юный стан, вот руки над водою И груди белые, как снег, И черными на них рассыпалась змеями Великолепная коса! Вот горы и Кавказ; сияют над горами Пышнее наших небеса; Вот груды голых скал, угрюмые теснины, Где-где кустарник; вот Дарьял И тот вертеп, куда с заоблачной вершины Казбека падает обвал! Вот Терек! Это он летучей пеной блещет, Несется дик и силы полн, Неистово кипит, высоко в берег хлещет; Несется буря белых волн, По звонкому руслу, с глухим, громовым гулом, Гоня станицу валунов! Вот хижины, аул и сад перед аулом, И купы низменных холмов; За ними, с края в край, синеяся пустынно, Идет уныло гладь степей Под яркий небосклон; курган островершинной Один возвысился на ней, Давно-безмолвный гроб, воздвигнутый герою, Вождю исчезнувших племен, Иль памятник войны, сокрывший под собою Тьму человеческих имен! Вот двух безлесных гор обрывы полосаты И плющ зеленый по скалам Взвился; вот чистый лес и луговые скаты Горы Ермолова! Вон там, Бывало, отдыхал муж доблести и боя, Державший в трепете Кавказ… Вот быстрая Кубань, волнами скалы роя, Сердито пенясь и клубясь, Летит клокочущим, широким водопадом Между утесов и стремнин! Вот крепость, домики, поставленные рядом, И строй чинаров и раин, Воинский частокол с рогаткой и заставой, Налево холм и мелкий лес. А дале царство гор громадою стоглавой Загородило полнебес, И в солнечных лучах заоблачные льдины, Как звезды, светятся над ней, Порфирного кряжа алмазные вершины, Короны каменных царей! Подробно, медленно созданьями твоими Любуюсь я, всегда я рад Хвалить их; весело беседовать мне с ними: Они живут и говорят! Но полно рисовать тебе Кавказ?.. Еще ли Тебя он мало занимал? Покинь, покинь страну обвалов и ущелий, Ужасных пропастей, и скал, Где кроется разбой кровавый и проворный В глуши вертепов и теснин… Иди ты к нам с твоей палитрой животворной В страну раздолий и равнин, Где величавые изгибы расстилая Своих могущественных вод, Привольно, широко, красуясь и сияя, Лазурно-светлая течет Царица русских рек, течет, ведет с собою Красивы, пышны берега И купы островов над зеркальной водою, Холмы, дубравы и луга… Иди туда, рисуй картины Волги нашей! И верь мне, будут во сто раз Они еще живей, пленительней и краше, Чем распрекрасный твой Кавказ!
В стране, где ясными лучами
Владимир Бенедиктов
В стране, где ясными лучами Живее плещут небеса, Есть между морем и горами Земли роскошной полоса. Я там бродил, и дум порывы Невольно к вам я устремлял, Когда под лавры и оливы Главу тревожную склонял. Там, часто я в разгуле диком, Широко плавая в мечтах, Вас призывал безумным криком, — И эхо вторило в горах. О вас я думах там, где влага Фонтанов сладостных шумит, Там, где гиганта — Чатырдага Глава над тучами парит, Там, где по яхонту эфира Гуляют вольные орлы, Где путь себе хрусталь Салгира Прошиб из мраморной скалы; — Там, средь природы колоссальной, На высях гор, на рёбрах скал, Оставил я свой след печальной И ваше имя начертал; И после — из долин метались Мои глаза на высоты, Где мною врезаны остались Те драгоценные черты: Они в лазури утопали, А я смотрел издалека, Как солнца там лучи играли Или свивались облака. Блеснёт весна иного года, И может быть в счастливый час Тавриды смелая природа В свои объятья примет вас. Привычный к высям и оврагам, Над дольней бездной, в свой черёд, Татарский конь надёжным шагом Вас в область молний вознесёт — И вы найдёте те скрижали, Где, проясняя свой удел И сердца тайные печали, Я ваше имя впечатлел. Быть может, это начертанье — Скалам мной вверенный залог — Пробудит в вас воспоминанье О том, кто вас забыть не мог… Но я боюсь: тех высей темя Обвалом в бездну упадёт, Или завистливое время Черты заветные сотрёт, Иль, кроя мраком свет лазури И раздирая облака, Изгладит их ревнивой бури Неотразимая рука, — И не избегну я забвенья, И, скрыта в прахе разрушенья, Заветной надписи лишась, Порой под вашими стопами Мелькнёт не узнанная вами Могила дум моих об вас.
Капитан
Всеволод Рождественский
Пристанем здесь, в катящемся прибое, Средь водорослей бурых и густых. Дымится степь в сухом шафранном зное, В песке следы горячих ног босых. Вдоль черепичных домиков селенья, В холмах, по виноградникам сухим, Закатные пересекая тени, Пойдем крутой тропинкой в Старый Крым! Нам будет петь сухих ветров веселье. Утесы, наклоняясь на весу, Раскроют нам прохладное ущелье В смеющемся каштановом лесу. Пахнёт прохладной мятой с плоскогорья, И по тропе, бегущей из-под ног, Вздохнув к нам долетевшей солью моря, Мы спустимся в курчавый городок. Его сады в своих объятьях душат, Ручьи в нем несмолкаемо звенят, Когда проходишь, яблони и груши Протягивают руки из оград. Здесь домик есть с крыльцом в тени бурьянной, Где над двором широколистый тут. В таких домах обычно капитаны Остаток дней на пенсии живут. Я одного из них запомнил с детства. В беседах, в книгах он оставил мне Большое беспокойное наследство — Тревогу о приснившейся стране, Где без раздумья скрещивают шпаги, Любовь в груди скрывают, словно клад, Не знают лжи и парусом отваги Вскипающее море бороздят. Все эти старомодные рассказы, Как запах детства, в сердце я сберег. Под широко раскинутые вязы Хозяин сам выходит на порог. Он худ и прям. В его усах дымится Морской табак. С его плеча в упор Глядит в глаза взъерошенная птица — Подбитый гриф, скиталец крымских гор. Гудит пчела. Густой шатер каштана Пятнистый по земле качает свет. Я говорю: «Привет из Зурбагана!», И он мне усмехается в ответ. «Что Зурбаган! Смотри, какие сливы, Какие груши у моей земли! Какие песни! Стаей горделивой Идут на горизонте корабли. И если бы не сердце, что стесненно Колотится, пошел бы я пешком Взглянуть на лица моряков Эпрона, На флот мой в Севастополе родном. А чтоб душа в морском жила раздолье, Из дерева бы вырезал фрегат И над окном повесил в шумной школе На радость всех сбежавшихся ребят». Мы входим в дом, где на салфетке синей Мед и печенье — скромный дар сельпо. Какая тишь! Пучок сухой полыни, И на стене портрет Эдгара По. Рубином трубки теплится беседа, Высокая звезда отражена В придвинутом ко мне рукой соседа Стакане розоватого вина. Как мне поверить, вправду ль это было Иль только снится? Я сейчас стою Над узкою заросшею могилой В сверкающем, щебечущем краю. И этот край назвал бы Зурбаганом, Когда б то не был крымский садик наш, Где старый клен шумит над капитаном, Окончившим последний каботаж.
Другие стихи этого автора
Всего: 211Не успокоена в покое
Максимилиан Александрович Волошин
Не успокоена в покое, Ты вся ночная в нимбе дня… В тебе есть тёмное и злое, Как в древнем пламени огня. Твои негибкие уборы, Твоих запястий бирюза, И строгих девушек Гоморры Любовь познавшие глаза, Глухой и травный запах мирры В свой душный замыкают круг… И емлют пальцы тонких рук Клинок невидимой секиры. Тебя коснуться и вдохнуть… Узнать по запаху ладоней, Что смуглая натёрта грудь Тоскою древних благовоний.
Она
Максимилиан Александрович Волошин
В напрасных поисках за ней Я исследил земные тропы От Гималайских ступеней До древних пристаней Европы. Она — забытый сон веков, В ней несвершённые надежды. Я шорох знал ее шагов И шелест чувствовал одежды. Тревожа древний сон могил, Я поднимал киркою плиты… Ее искал, ее любил В чертах Микенской Афродиты. Пред нею падал я во прах, Целуя пламенные ризы Царевны Солнца — Таиах И покрывало Моны-Лизы. Под гул молитв и дальний звон Склонялся в сладостном бессильи Пред ликом восковых мадонн На знойных улицах Севильи. И я читал ее судьбу В улыбке внутренней зачатья, В улыбке девушек в гробу, В улыбке женщин в миг объятья. Порой в чертах случайных лиц Ее улыбки пламя тлело, И кто-то звал со дна темниц, Из бездны призрачного тела. Но, неизменна и не та, Она сквозит за тканью зыбкой, И тихо светятся уста Неотвратимою улыбкой.
Готовность
Максимилиан Александрович Волошин
Я не сам ли выбрал час рожденья, Век и царство, область и народ, Чтоб пройти сквозь муки и крещенье Совести, огня и вод?Апокалиптическому зверю Вверженный в зияющую пасть, Павший глубже, чем возможно пасть, В скрежете и в смраде — верю!Верю в правоту верховных сил, Расковавших древние стихии, И из недр обугленной России Говорю: «Ты прав, что так судил!Надо до алмазного закала Прокалить всю толщу бытия, Если ж дров в плавильной печи мало, Господи! вот плоть моя!»
Неопалимая купина
Максимилиан Александрович Волошин
Кто ты, Россия? Мираж? Наважденье? Была ли ты? есть? или нет? Омут… стремнина… головокруженье… Бездна… безумие… бред… Всё неразумно, необычайно: Взмахи побед и разрух… Мысль замирает пред вещею тайной И ужасается дух. Каждый, коснувшийся дерзкой рукою,— Молнией поражен: Карл под Полтавой, ужален Москвою Падает Наполеон. Помню квадратные спины и плечи Грузных германских солдат — Год… и в Германии русское вече: Красные флаги кипят. Кто там? Французы? Не суйся, товарищ, В русскую водоверть! Не прикасайся до наших пожарищ! Прикосновение — смерть. Реки вздувают безмерные воды, Стонет в равнинах метель: Бродит в точиле, качает народы Русский разымчивый хмель. Мы — зараженные совестью: в каждом Стеньке — святой Серафим, Отданный тем же похмельям и жаждам, Тою же волей томим. Мы погибаем, не умирая, Дух обнажаем до дна. Дивное диво — горит, не сгорая, Неопалимая Купина!
Голод
Максимилиан Александрович Волошин
Хлеб от земли, а голод от людей: Засеяли расстрелянными — всходы Могильными крестами проросли: Земля иных побегов не взрастила. Снедь прятали, скупали, отымали, Налоги брали хлебом, отбирали Домашний скот, посевное зерно: Крестьяне сеять выезжали ночью.Голодные и поползни червями По осени вдоль улиц поползли. Толпа на хлеб палилась по базарам. Вора валили на землю и били Ногами по лицу. А он краюху, В грязь пряча голову, старался заглотнуть. Как в воробьев, стреляли по мальчишкам, Сбиравшим просыпь зерен на путях, И угличские отроки валялись С орешками в окоченелой горстке.Землю тошнило трупами, — лежали На улицах, смердели у мертвецких, В разверстых ямах гнили на кладбищах. В оврагах и по свалкам костяки С обрезанною мякотью валялись. Глодали псы оторванные руки И головы. На рынке торговали Дешевым студнем, тошной колбасой. Баранина была в продаже — триста, А человечина — по сорока. Душа была давно дешевле мяса. И матери, зарезавши детей, Засаливали впрок. «Сама родила — Сама и съем. Еще других рожу»…Голодные любились и рожали Багровые орущие куски Бессмысленного мяса: без суставов, Без пола и без глаз. Из смрада — язвы, Из ужаса поветрия рождались. Но бред больных был менее безумен, Чем обыденщина постелей и котлов.Когда ж сквозь зимний сумрак закурилась Над человечьим гноищем весна И пламя побежало язычками Вширь по полям и ввысь по голым прутьям, — Благоуханье показалось оскорбленьем, Луч солнца — издевательством, цветы — кощунством.
На вокзале
Максимилиан Александрович Волошин
В мутном свете увялых Электрических фонарей На узлах, тюках, одеялах Средь корзин, сундуков, ларей, На подсолнухах, на окурках, В сермягах, шинелях, бурках, То врозь, то кучей, то в ряд, На полу, на лестницах спят: Одни — раскидавшись — будто Подкошенные на корню, Другие — вывернув круто Шею, бедро, ступню. Меж ними бродит зараза И отравляет их кровь: Тиф, холера, проказа, Ненависть и любовь. Едят их поедом жадным Мухи, москиты, вши. Они задыхаются в смрадном Испареньи тел и души. Точно в загробном мире, Где каждый в себе несёт Противовесы и гири Дневных страстей и забот. Так спят они по вокзалам, Вагонам, платформам, залам, По рынкам, по площадям, У стен, у отхожих ям: Беженцы из разорённых, Оголодавших столиц, Из городов опалённых, Деревень, аулов, станиц, Местечек: тысячи лиц… И социальный мессия, И баба с кучей ребят, Офицер, налетчик, солдат, Спекулянт, мужики — вся Россия. Вот лежит она, распята сном, По вековечным излогам, Расплесканная по дорогам, Искусанная огнем, С запекшимися губами, В грязи, в крови и во зле, И ловит воздух руками, И мечется по земле. И не может в бреду забыться, И не может очнуться от сна… Не всё ли и всем простится, Кто выстрадал, как она?
Дикое поле
Максимилиан Александрович Волошин
[B]1[/B] Голубые просторы, туманы, Ковыли, да полынь, да бурьяны… Ширь земли да небесная лепь! Разлилось, развернулось на воле Припонтийское Дикое Поле, Темная Киммерийская степь. Вся могильниками покрыта — Без имян, без конца, без числа… Вся копытом да копьями взрыта, Костью сеяна, кровью полита, Да народной тугой поросла. Только ветр закаспийских угорий Мутит воды степных лукоморий, Плещет, рыщет — развалист и хляб По оврагам, увалам, излогам, По немеряным скифским дорогам Меж курганов да каменных баб. Вихрит вихрями клочья бурьяна, И гудит, и звенит, и поет… Эти поприща — дно океана, От великих обсякшее вод. Распалял их полуденный огнь, Индевела заречная синь… Да ползла желтолицая погань Азиатских бездонных пустынь. За хазарами шли печенеги, Ржали кони, пестрели шатры, Пред рассветом скрипели телеги, По ночам разгорались костры, Раздувались обозами тропы Перегруженных степей, На зубчатые стены Европы Низвергались внезапно потопы Колченогих, раскосых людей, И орлы на Равеннских воротах Исчезали в водоворотах Всадников и лошадей. Много было их — люты, хоробры, Но исчезли, «изникли, как обры», В темной распре улусов и ханств, И смерчи, что росли и сшибались, Разошлись, растеклись, растерялись Средь степных безысходных пространств. [B]2[/B] Долго Русь раздирали по клочьям И усобицы, и татарва. Но в лесах по речным узорочьям Завязалась узлом Москва. Кремль, овеянный сказочной славой, Встал в парче облачений и риз, Белокаменный и златоглавый Над скудою закуренных изб. Отразился в лазоревой ленте, Развитой по лугам-муравам, Аристотелем Фиоравенти На Москва-реке строенный храм. И московские Иоанны На татарские веси и страны Наложили тяжелую пядь И пятой наступили на степи… От кремлевских тугих благолепий Стало трудно в Москве дышать. Голытьбу с тесноты да с неволи Потянуло на Дикое Поле Под высокий степной небосклон: С топором, да с косой, да с оралом Уходили на север — к Уралам, Убегали на Волгу, за Дон. Их разлет был широк и несвязен: Жгли, рубили, взымали ясак. Правил парус на Персию Разин, И Сибирь покорял Ермак. С Беломорья до Приазовья Подымались на клич удальцов Воровские круги понизовья Да концы вечевых городов. Лишь Никола-Угодник, Егорий — Волчий пастырь — строитель земли — Знают были пустынь и поморий, Где казацкие кости легли. [B]3[/B] Русь! встречай роковые годины: Разверзаются снова пучины Неизжитых тобою страстей, И старинное пламя усобиц Лижет ризы твоих Богородиц На оградах Печерских церквей. Все, что было, повторится ныне… И опять затуманится ширь, И останутся двое в пустыне — В небе — Бог, на земле — богатырь. Эх, не выпить до дна нашей воли, Не связать нас в единую цепь. Широко наше Дикое Поле, Глубока наша скифская степь.
Китеж
Максимилиан Александрович Волошин
[B]1[/B] Вся Русь — костер. Неугасимый пламень Из края в край, из века в век Гудит, ревёт… И трескается камень. И каждый факел — человек. Не сами ль мы, подобно нашим предкам, Пустили пал? А ураган Раздул его, и тонут в дыме едком Леса и села огнищан. Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров — Народный не уймут костер: Они уйдут, спасаясь от пожаров, На дно серебряных озер. Так, отданная на поток татарам, Святая Киевская Русь Ушла с земли, прикрывшись Светлояром… Но от огня не отрекусь! Я сам — огонь. Мятеж в моей природе, Но цепь и грань нужны ему. Не в первый раз, мечтая о свободе, Мы строим новую тюрьму. Да, вне Москвы — вне нашей душной плоти, Вне воли медного Петра — Нам нет дорог: нас водит на болоте Огней бесовская игра. Святая Русь покрыта Русью грешной, И нет в тот град путей, Куда зовет призывный и нездешной Подводный благовест церквей. [B]2[/B] Усобицы кромсали Русь ножами. Скупые дети Калиты Неправдами, насильем, грабежами Ее сбирали лоскуты. В тиши ночей, звездяных и морозных, Как лютый крестовик-паук, Москва пряла при Темных и при Грозных Свой тесный, безысходный круг. Здесь правил всем изветчик и наушник, И был свиреп и строг Московский князь — «постельничий и клюшник У Господа», — помилуй Бог! Гнездо бояр, юродивых, смиренниц — Дворец, тюрьма и монастырь, Где двадцать лет зарезанный младенец Чертил круги, как нетопырь. Ломая кость, вытягивая жилы, Московский строился престол, Когда отродье Кошки и Кобылы Пожарский царствовать привел. Антихрист-Петр распаренную глыбу Собрал, стянул и раскачал, Остриг, обрил и, вздернувши на дыбу, Наукам книжным обучал. Империя, оставив нору кротью, Высиживалась из яиц Под жаркой коронованною плотью Своих пяти императриц. И стала Русь немецкой, чинной, мерзкой. Штыков сияньем озарен, В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской Отстаивался русский трон. И вырвались со свистом из-под трона Клубящиеся пламена — На свет из тьмы, на волю из полона — Стихии, страсти, племена. Анафем церкви одолев оковы, Повоскресали из гробов Мазепы, Разины и Пугачевы — Страшилища иных веков. Но и теперь, как в дни былых падений, Вся омраченная, в крови, Осталась ты землею исступлений — Землей, взыскующей любви. [B]3[/B] Они пройдут — расплавленные годы Народных бурь и мятежей: Вчерашний раб, усталый от свободы, Возропщет, требуя цепей. Построит вновь казармы и остроги, Воздвигнет сломанный престол, А сам уйдет молчать в свои берлоги, Работать на полях, как вол. И, отрезвясь от крови и угара, Цареву радуясь бичу, От угольев погасшего пожара Затеплит ярую свечу. Молитесь же, терпите же, примите ж На плечи крест, на выю трон. На дне души гудит подводный Китеж — Наш неосуществимый сон!
Написание о царях московских
Максимилиан Александрович Волошин
1Царь Иван был ликом некрасив, Очи имея серы, пронзительны и беспокойны. Нос протягновенен и покляп. Ростом велик, а телом сух. Грудь широка и туги мышцы. Муж чудных рассуждений, Многоречив зело, В науке книжной опытен и дерзок. А на рабы от Бога данные жестокосерд. В пролитьи крови Неумолим. Жен и девиц сквернил он блудом много. И множество народа Немилостивой смертью погубил. Таков был царь Иван.2Царь же Федор Был ростом мал, А образ имея постника, Смирением обложен, О мире попеченья не имея, А только о спасении душевном. Таков был Федор-царь.3Царь Борис — во схиме Боголеп — Был образом цветущ, Сладкоречив вельми, Нищелюбив и благоверен, Строителен зело И о державе попечителен. Держась рукой за верх срачицы, клялся Сию последнюю со всеми разделить. Единое имея неисправленье: Ко властолюбию несытое желанье И ко врагам сердечно прилежанье. Таков был царь Борис.4Царевич Федор — сын царя Бориса — Был отрок чуден, Благолепием цветущ, Как в поле крин, от Бога преукрашен, Очи велики, черны, Бел лицом, А возраст среден. Книжному научен почитанью. Пустошное али гнилое слово Из уст его вовек не исходише.5Царевна Ксения Власы имея черны, густы, Аки трубы лежаще по плечам. Бровьми союзна, телом изобильна, Вся светлостью облистана И млечной белостью Всетельно облиянна. Воистину во всех делах чредима. Любила воспеваемые гласы И песни духовные. Когда же плакала, Блистала еще светлее Зелной красотой.6Расстрига был ростом мал, Власы имея руды. Безбород и с бородавкой у переносицы. Пясти тонки, А грудь имел широку, Мышцы толсты, А тело помраченно. Обличьем прост, Но дерзостен и остроумен В речах и наученьи книжном. Конские ристалища любил, Был ополчитель смел. Ходил танцуя.7Марина Мнишек была прельстительна. Бела лицом, а брови имея тонки. Глаза змеиные. Рот мал. Поджаты губы. Возрастом невелика, Надменна обращеньем. Любила плясания и игрища, И пялишася в платья Тугие с обручами, С каменьями и жемчугом, Но паче честных камней любяше негритенка.8Царь Василий был ростом мал, А образом нелеп. Очи подслеповаты. Скуп и неподатлив. Но книжен и хитер. Любил наушников, Был к волхованьям склонен.9Боярин Федор — во иночестве Филарет — Роста и полноты был средних. Был обходителен. Опальчив нравом. Владетелен зело. Божественное писанье разумел отчасти. Но в знании людей был опытен: Царями и боярами играше, Аки на тавлее. И роду своему престол Московский Выиграл.10Так видел их и, видев, записал Иван Михайлович Князь Катырев-Ростовский.
Русь глухонемая
Максимилиан Александрович Волошин
Был к Иисусу приведен Родными отрок бесноватый: Со скрежетом и в пене он Валялся, корчами объятый. — «Изыди, дух глухонемой!» — Сказал Господь. И демон злой Сотряс его и с криком вышел — И отрок понимал и слышал. Был спор учеников о том, Что не был им тот бес покорен, А Он сказал: «Сей род упорен: Молитвой только и постом Его природа одолима».Не тем же ль духом одержима Ты, Русь глухонемая! Бес, Украв твой разум и свободу, Тебя кидает в огнь и в воду, О камни бьет и гонит в лес. И вот взываем мы: Прииди… А избранный вдали от битв Кует постами меч молитв И скоро скажет: «Бес, изыди!».
Святая Русь
Максимилиан Александрович Волошин
Суздаль да Москва не для тебя ли По уделам землю собирали Да тугую золотом суму? В рундуках приданое копили И тебя невестою растили В расписном да тесном терему? Не тебе ли на речных истоках Плотник-Царь построил дом широко — Окнами на пять земных морей? Из невест красой да силой бранной Не была ль ты самою желанной Для заморских княжих сыновей? Но тебе сыздетства были любы — По лесам глубоких скитов срубы, По степям кочевья без дорог, Вольные раздолья да вериги, Самозванцы, воры да расстриги, Соловьиный посвист да острог. Быть царевой ты не захотела — Уж такое подвернулось дело: Враг шептал: развей да расточи, Ты отдай казну свою богатым, Власть — холопам, силу — супостатам, Смердам — честь, изменникам — ключи. Поддалась лихому подговору, Отдалась разбойнику и вору, Подожгла посады и хлеба, Разорила древнее жилище И пошла поруганной и нищей И рабой последнего раба. Я ль в тебя посмею бросить камень? Осужу ль страстной и буйный пламень? В грязь лицом тебе ль не поклонюсь, След босой ноги благословляя, — Ты — бездомная, гулящая, хмельная, Во Христе юродивая Русь!
Мир
Максимилиан Александрович Волошин
С Россией кончено… На последях Ее мы прогалдели, проболтали, Пролузгали, пропили, проплевали, Замызгали на грязных площадях, Распродали на улицах: не надо ль Кому земли, республик, да свобод, Гражданских прав? И родину народ Сам выволок на гноище, как падаль. О, Господи, разверзни, расточи, Пошли на нас огнь, язвы и бичи, Германцев с запада, Монгол с востока, Отдай нас в рабство вновь и навсегда, Чтоб искупить смиренно и глубоко Иудин грех до Страшного Суда!