Здравствуй, отрок солнцекудрый, С белой мышью на плече! Прав твой путь, слепой и мудрый, Как молитва на мече.Здравствуй, дерзкий, меднолицый, Возжелавший до конца Править грозной колесницей Пламеносного отца!С неба павший, распростертый, Опаленный Фаэтон, Грезишь ты, с землею стертый, Всё один и тот же сон:«Быть как Солнце!» до зенита Разъяренных гнать коней! Пусть алмазная орбита Прыщет взрывами огней!И неверною рукою Не сдержав узду мечты, Со священной четвернею Рухнуть с горней высоты!В темном пафосе паденья, В дымах жертвенных костров Славь любовь и исступленье Воплями напевных строф!Жги дома и нивы хлеба, Жги людей, холмы, леса! Чтоб огонь, упавший с неба, Взвился снова в небеса!
Похожие по настроению
К ней
Афанасий Афанасьевич Фет
Кто постигнет улыбку твою И лазурных очей выраженье, Тот поймет и молитву мою И восторженных уст песнопенье. День смолкает над жаркой землей, И, нетленной пылая порфирой, Вот он сам, Аполлон молодой, Вдаль уходит с колчаном и лирой. Пусть ты отблеск, пленяющий нас, Пусть за ним ты несешься мечтою, Но тебе — наш молитвенный час, Что слетает к нам в душу с зарею.
Падение Фаэтона
Анна Бунина
Баснословная повестьБегущи звезды в понт Гоня от солнечного взора, Уже дщерь Солнцева, румяная Аврора Устлала розами восточный горизонт; Уже явилася стояща пред вратами, Уже их алыми коснулася перстами И, убелив сребро отливом багреца, Отверзла к шествию отца. Уже и призраки рассеялись окружим, И мрак за мраком отлетали прочь, И ризу совлекла с природы ночь. Уже часы досужны Ретивых Солнцевых, от сна воззвав, коней Впрягли в блестящу колесницу. Уже природы гул, хор птиц и рев зверей Дрожали в воздухе, приветствуя денницу, И всхода Солнечна желанный миг настал. Узря упорство Фаэтона, Феб болей слов не расточал. Кому в желаниях и гибель не препона, Пред тем слова напрасный звук! Слепцу что живопись искусных рук, То речь мудрейшая глупцам самонадежным! Итак, не вновь грозить паденьем неизбежным, Не с воли совратить, Но править научить Предпринял Феб отвергшего советы, И как достигнуть меты, В четырех объяснил ему законах тех: «Не опускайся вниз, — и не взносися вверх, Держись средины; Не ослабляй бразды на миг единый; И оком бодрственным гляди всегда вперед! Науке сей, мой сын, других законов нет». Поклялся юноша ученью быть покорным; А Феб, стеня, тоскуя и грустя, На гибель снаряжать тут стал свое дитя. Сперва составом он, огню противоборным, Уста его и очи оросил; Потом лучи на темя возложил; Потом, с рамен своих совлекши червленицу, Одел его хламидой сей; Потом воссесть велел на колесницу, Дал вожжи и коней; Потом, терзаяся, рыдая, Вздох вздохом заглушая И отвратя лице, сказал ему: «Ступай!» О муза! подкрепи, дай твердость слогу С земного пренестись в небесный край И с юношей вступить в эфирную дорогу! Воздушный путь мне вовсе нов! С каких начну я слов? Каким себя обогащу примером? Ни с Гарнеренем мне, ни с славным Монгольфьером По воздуху в свой век проплыть не удалось; А быль рассказывать неловко на авось. Неспорно, — всяких в мире много: Иной, судя не слишком строго, Таких чудес наскажет вам, Что вянут слушателей уши! Вот там-то, по его словам, Киты не сходят с суши; А там на дне морском Живут по году водолазы! Другой, прослыть бояся чудаком, От сей воздержится проказы, Но вас самих он проведет И в дураки введет. В Париже, в Лондоне, в Китае, в Геркулане — Везде, вам скажет, был И пользу приносил. У турок, при султане Два года жил, Ведя расход без сметы. Китайцам он давал к правлению советы; Британцев научил торги водить, Француженок наряды шить, Быть тонкими евреев. У готфов, скифов и халдеев — Везде он побывал, Всё опытом узнал. Опишет все вам тропки, Куда стопы его неробки В который занесли и день, и час. Такой вы слушая рассказ, Вот, мыслите, мудрец меж мудрецами! А он те земли, вам которы описал, С учителем по карте пробежал. Но я, чтоб наравне не стать между лжецами, Ни легковерия других не уловить, Читателя хочу заране предварить, В воздушном что пути, без всякого обману, Преданий древних я держаться только стану. «О радость! о восторг! Счастливый Фаэтон конями правит, Которыми лишь мог Единый править бог! Счастливый Фаэтон навек себя прославит! Счастливый Фаэтон в лучах! Во образе светила! Вселенна перед ним колена преклонила! Счастливый Фаэтон явился в небесах И примет за труды бессмертия награды!» — Так мнил Клименин сын, бросая окрест взор, Когда стоял он у преграды, Котора от небес делила Солнцев двор. Гордящийся Иос тяжелой гривой, Волнами падающей вниз; Флегон ретивый, Белейший снега Пироис, Эфон высоковыйный — Четыре Солнцевы коня, С горящими очми от внутрення огня, Еще держимые, стремились в путь эфирный. Как мечется на добычь лев, И мощный, и несытый, Пуская страшный рев, — Так кони Солнцевы, взнося к грудям копыты, Биют решетку врат, На месте прядая в порыве к бегу яром. Хребты их с рьяности дрожат; Главы дымятся паром; Звенят бразды сребром; Грызомы удила в кольцо биют кольцом; И воздух, зыбляся от ржаний голосистых, Разносит их в странах эфира чистых, Чтоб Солнца предварить приход. Часы, у сих стоящие ворот, Отверзли их в наставше время. Тут кони, радуясь, что болей нет преград, Быстрее ветра в путь летят; Но легким ощутя везомо бремя И направление не то вожжей, Прямой бросая путь, по прихоти своей В пространства мечутся небес необозримы. Клименин сын, во все страны носимый, Восчувствовал смертельный страх Хотя бразды держал в руках, Но правил он коньми без всякого устава. Не ведая их нрава, — Который поводлив, ретивей иль смелей, Огнист иль с норовом, пужливой ли породы, — Он будто с умысла и к пагубе своей Строптивым более дает еще свободы, Послушных осаждает взад. Тогда-то в них настал вдруг беспорядок общий! Тогда-то Фаэтон и дару стал не рад! Тогда-то, изнуря свои он силы тощи, За гордость сам себя стократно клял: Почто Меропсовым быть сыном возгнушался, При взорах матери спокойно не остался, Почто труды не по себе подъял! Тем меней Фаэтон являл в себе искусства, Чем ближе быть опасность мнил! И силы малились от конского в нем буйства, И буйство их росло с его потерей сил! Несчастный! думаешь, твой страх достиг предела! Длань рока на тебе вполне отяготела, И ужас встал на верхнюю черту! Ах, нет! пожди, еще! лютейшую тревогу За дерзки замыслы ты встретишь попремногу, Чтоб сведать гордости тщету. Хранящий Фаэтон отцово наставленье Еще из рук не выпускал вожжей И тем хоть вмале бег обуздывал коней; Но вдруг незапно приключенье, Господство юноши, для новых мук, Исхитило из рук. Известно, — по пути, Где Солнцу каждый день назначено идти, Рассеяны пречудны знаки, Которые у нас зовутся зодияки И ставятся везде во всех календарях. Столь их уродливы личины, Что, может, робкого и от печатных страх Возьмет не без причины; Но в небе там, Хотя и все они пригвождены к местам, Однако живы все, — глядят и шевелятся. Ну как чудовищей таких не испужаться, Кто даже был бы и храбрец! А бедный Фаэтон, к несчастью, из трусливых. Как! скажете вы мне, — толь храбрый молодец, Что к славе в помыслах ревнивых Цветущего себя не пощадил И век свой на заре скосил; Что розе; мартовской подобен был красою И жизни краткостью сравнялся с тою, — Толь храбрый молодец за труса выдан здесь! Где слыхана такая смесь! Не спорь, читатель мой; а паче Ты храбрость с дерзостью не числи за одно! Наглец при маленькой сам струсит неудаче; Не кончить — начинать ему лишь суждено. Кто храбрость истинну имеет, Тот, дела не начав, робеет; Медлительно берет со всех его сторон: «Не лучше ль отложить?» — смиренно мыслит он. Когда же начато… О! зрелище преславно! Что часть он божества, — тогда-то будет явно! Тогда-то он в себе дух творческий явит, И дар бесценный сей творца не постыдит! Но время к повести, оконча споры скушны. Незапно путник наш воздушный Увидел в зоне знак, — Который именно? с какой страны? и как? Предание смолчало; Стрелец ли, Дева ли, иное ль было что? Никто не говорит про то; Но что-то юношу смертельно испугало. С испуга он как мертвый охладел, Стал бледен, обомлел: Не движется в нем кровь, не бьются жилы; Ни духа жизненна, ни сердца нет; Померк во взорах свет, Иссякли все душевны силы, И вожжи выпали из рук. Прощай бессмертие и трубный славы звук! Досада, мщенье — всё забылось, Всё страхом усмирилось, Чтоб страх явить сей в полноте. Лишь ярость приросла коней безмерно. Почуя вожжи на хребте (Свободы средство вожделенно), Как бурный понт, От века прущий в гору, Едва постижну взору, Кипит от гнева на оплот И утекает вспять без силы; Но вдруг, сквозь земные прорвавшись жилы, Несется в дол, — крутит, ревет, И гору, с треском что упала, С собой несет, — Так и они, познав, что боле власти нет, Котора ими управляла, Несутся в небеса, без цели, наугад: Вертят кругом, вперед и взад, Цепляют звезды неподвижны, На тучи спрядывают нижны, И Фаэтона, в казнь вины, Как вихри мча коловращают. Лежащи к полюсам страны Впервый зной Солнца ощущают; Впервые тех морей окованна вода Восстала изо льда, Впервые сребряным хребтом блеснула, В скалы бесплодные волной плеснула, Но, в хладных ощутя вдруг недрах жар, По часе бытия, изникла в пар. Снеслись в бугры погибши рыбы. Упали с шумом снежны глыбы, Что, горни кроя вышины, Копилися в слоях от сотворенья мира, И тех числом лет бытности равны. Расчистилась вся твердь до самого Эфира, Не стало облаков, ни туч, Чтоб Солнца заслонить палящий луч: Рождаясь, влага иссыхала. То пламя тонкое, что воздух разожгло, Багровым заревом на землю налегло, И огненную пещь земля собой являла. Под градусом одним юг, запад, норд теперь. Камчатский и лапландский зверь От жара в первый раз сокрылся в норы, — Сокрывшись в них вотще! Но то ль еще? — Дымящиясь помалу горы В единый запылали час. Пылает Тавр, Кавказ, Готард, Хитера, Осса, Родопа, Апеннин, Атлант, Рифей, Эльфоса, Протяжный Пиренеи, о двух холмах Парнас… Сия последняя всех прежде запылала, Всех прежде жертвою пожара стала, Затем, что с низа до верхов Была завалена стихами, И что (будь сказано меж нами), В соборе том стихов Иные были суховаты, — Сухие же скорей зажгутся и стихи! Итак, Парнас, подтопкою богатый, За наши вмиг сгорел грехи! Но то ль еще?.. горят с посевом нивы, Герцинский лес пылает горделивый, Все рощи, все луга горят; Все реки в берегах кипят. Кипит Дуэро, Днепр, Рейн, Эльба, Темза, Сена, И Прут, Великому грозила где премена, И Тибр, где Рима вознеслась глава; И трон незыблемый обтекшая Нева, И Таг, златой песок влекущий; Кипит Фазис, отколь руно унес Язон; России ратников дающий Дон; Кипит Эвфрат, Родан, По, Нил, Дунай цветущий; Кипит Алфей, Ристаньем древле знаменитый, И Ганг, куда, победами несытый, Достиг надменный из царей; И хладная вода вскипает темной Волги. Все реки, все моря кипят. Но только ль бед земле грозят? Пылают грады многи: Везде пожар отсвечивал в пожар. Истнились навсегда те памятники пышны, Художника где был проявлен дар; Лишь громы слышны От бедственна паденья их, Лишь пепл остался нам от них. Горит виновная Ливийская столица, — Цвет черный от паров Налег на все арабски лица, В правдиву казнь грехов, Содеянных одним из их породы. Из рода в роды Преходит казнь та и поднесь, Хотя чужда арапам ныне спесь, И стали черными вдруг полны без пощады Премноги грады. Пожары множились, и множилась напасть! Горящая земля была готова пасть; Хаосом ей погибель угрожала! Но вдруг из недр растерзанных ее Цибела вверх главу мертвелую подъяла, И стала так молить богов царя: «Почто, о Дий! толико я страдаю! Воззри! в единый вся иссохла день, Как вставшая из гроба тень! Иссякли все сосцы, чем тварь твою питаю! Толь бедственная смерть, о Дий! почто?..» Рекла, и в землю вновь вступила. Еще бы говорила, Но сил едва ей стало и на то: Густой клубами дым препятствовал дыханью, И угли на главу бросал пожар. Дий, вняв не раздражась богини сей роптанью, «Толико-то, — изрек, — земной ничтожен шар, И смертных радости толико-то мятежны! Как тают от огня пылинки малы снежны, Так прочны блага их единым гибнут днем! Безумство одного бывает в гибель всем!» — Умолк, — и в думу погрузясь немногу, К громодержавному отшел чертогу, Троеконечный там перун подъял, Вознес всемощну с ним десницу, Поверг на дерзкого возницу —
К Диону
Антон Антонович Дельвиг
Сядем, любезный Дион, под сенью развесистой рощи, Где прохлажденный в тени, сверкая, стремится источник, Там позабудем на время заботы мирские и Вакху Вечера час посвятим.Мальчик, наполни фиал фалернским вином искрометным! В честь вечно юному Вакху осушим мы дно золотое; В чаше, обвитой венком, принеси дары щедрой Помоны,- Вкусны, румяны плоды.Тщетно юность спешит удержать престарелого Хрона, Просит, молит его — не внимая, он далее мчится; Маленький только Эрот смеется, поет и, седого За руку взявши, бежит.Что нам в жизни сей краткой за тщетною славой гоняться, Вечно в трудах только жить, не видеть веселий до гроба? Боги для счастия нам и веселия дни даровали, Для наслаждений любви.Пой, в хороводе девиц белогрудых, песни веселью, Прыгай под звонкую флейту; сплетяся руками, кружися, И твоя жизнь протечет, как быстро в зеленой долине Скачет и вьется ручей.Друг, за лавровый венок не кланяйся гордым пританам. Пусть за слепою богиней Лициний гоняется вечно, Пусть и обнимет ее. Фортуна косы всеразящей Не отвратит от главы.Что нам богатства искать? им счастья себе не прикупим: Всех на одной ладие, и бедного Ира и Креза, В мрачное царство Плутона, чрез волны ужасного Стикса Старый Харон отвезет.Сядем, любезный Дион, под сенью развесистой рощи, Где прохлажденный в тени, сверкая, стремится источник, Там позабудем на время заботы мирские и Вакху Вечера час посвятим.
Бога милого, крылатого
Федор Сологуб
Бога милого, крылатого Осторожнее зови. Бойся пламени заклятого Сожигающей любви.А сойдет путем негаданным, В разгораньи ль ясных зорь, Или в томном дыме ладанном,— Покоряйся и не спорь.Прячет лик свой под личинами, Надевает шелк на бронь, И крылами лебедиными Кроет острых крыл огонь.Не дивися, не выведывай, Из каких пришел он стран, И не всматривайся в бредовый, Обольстительный туман.Горе Эльзам, чутко внемлющим Про таинственный Грааль,— В лодке с лебедем недремлющим Лоэнгрин умчится вдаль,Темной тайны не разгадывай, Не срывай его личин. Силой боговой иль адовой, Все равно, он — властелин.Пронесет тебя над бездною, Проведет сквозь топь болот, Цепь стальную, дверь железную Алой розой рассечет.Упадет с ноги сандалия, Скажет змею: «Не ужаль!» Из цианистого калия Сладкий сделает миндаль.Если скажет: «Все я сделаю»,— Но проси лишь об одном: Зевс, представши пред Семелою, Опалил ее огнем.Беспокровною Дианою Любовался Актеон, Но, оленем став, нежданною Гибелью был поражен.Пред законами суровыми Никуда не убежим. Бог приходит под покровами, Лик его непостижим.
Икар
Георгий Иванов
Заветный сон в душе моей Расцвел и дал стремленью крылья: Мне светят травы зеленей, Легки мне первые усилья.Я сотворил себе полет, И эхо ужаса раздалось… И полетел я ввысь, вперед, Куда лишь солнце подымалось.И пораженная река В немом безумии застыла. Я видел смерть издалека, В лазурь она меня манила.И дерзкий червь, рожденный тьмой, Я к солнцу свой полет направил, Но взор светила огневой Мне крылья мощные расплавил.И я упал, как горний прах. Я в тлен ушел — безумец тленный… Я умирал… В моих ушах Смеялось солнце, царь вселенной.
Баратынскому
Каролина Павлова
Случилося, что в край далекий Перенесенный юга сын Цветок увидел одинокий, Цветок отеческих долин.И странник вдруг припомнил снова, Забыв холодную страну, Предела дальнего, родного Благоуханную весну.Припомнил, может, миг летучий, Миг благодетельных отрад, Когда впивал он тот могучий, Тот животворный аромат.Так эти, посланные вами, Сладкоречивые листы Живили, будто бы вы сами, Мои заснувшие мечты.Последней, мимоходной встречи Припомнила беседу я: Все вдохновительные речи Минут тех, полных бытия!За мыслей мысль неслась, играя, Слова, катясь, звучали в лад: Как лед с реки от солнца мая, Стекал с души весь светский хлад.Меня вы назвали поэтом, Мой стих небрежный полюбя, И я, согрета вашим светом, Тогда поверила в себя.Но тяжела святая лира! Бессмертным пламенем спален, Надменный дух с высот эфира Падет, безумный Фаэтон!Но вы, кому не изменила Ни прелесть благодатных снов, Ни поэтическая сила, Ни ясность дум, ни стройность слов,—Храните жар богоугодный! Да цепь всех жизненных забот Мечты счастливой и свободной, Мечты поэта не скует!В музыке звучного размера Избыток чувств излейте вновь; То дар, живительный, как вера, Неизъяснимый, как любовь.
Вечер
Константин Аксаков
Опустись, блистающим бог! Уж жаждут долины Росы освежительной, и человек утомился, Медленно движутся кони, — Опусти колесницу свою! Посмотри, кто из волн кристального моря Манит с улыбкой тебя? Узнало ли сердце? Быстрые кони несутся Фемида манит из волн! Быстро в объятия к ней ездок с колесницы Прыгает; коней под уздцы берет Купидон: Остановилися кони, Волны прохладные пьют. Неслышными на небо исходит шагами Ночь благовонная; тихо следом за нею — Любовь. Покойтесь, любите! — Покоится любящий Феб!
И смертные счастливцы припадали
Михаил Зенкевич
И смертные счастливцы припадали На краткий срок к бессмертной красоте Богинь снисшедших к ним — священны те Мгновенья, что они безумцам дали. Но есть пределы смертному хотенью, Союз неравный страшное таит, И святотатца с ложа нег Аид Во мрак смятет довременною тенью. И к бренной страсти в прежнем безразличье, Бестрепетная, юная вдвойне,- Вновь небожительница к вышине Возносится в слепительном величье. Как солнце пламенем — любовью бей, Плещи лазурью радость! Знаю — сгинут Твои объятия и для скорбей Во мрак я буду от тебя отринут.
Сетование Фетиды на гробе Ахиллеса
Николай Гнедич
Увы мне, богине, рожденной к бедам! И матери в грусти, навек безотрадной! Зачем не осталась, не внемля сестрам, Счастливою девой в пучине я хладной? Зачем меня избрал супругой герой? Зачем не судила Пелею судьбина Связать свою долю со смертной женой?.Увы, я родила единого сына! При мне возрастал он, любимец богов, Как пышное древо, долин украшенье, Очей моих радость, души наслажденье, Надежда ахеян, гроза их врагов! И сына такого, Геллады героя, Создателя славы ахейских мужей, Увы, не узрела притекшего с боя, К груди не прижала отрады моей! Младой и прекрасный троян победитель Презренным убийцею в Трое сражен! Делами — богов изумивший воитель, Как смертный ничтожный, землей поглощен!Зевес, где обет твой? Ты клялся главою, Что славой, как боги, бессмертен Пелид; Но рать еще зрела пылавшую Трою, И Трои рушитель был ратью забыт! Из гроба был должен подняться он мертвый, Чтоб чести для праха у греков просить; Но чтоб их принудить почтить его жертвой, Был должен, Зевес, ты природу смутить; И сам, ужасая ахеян народы, Сном мертвым сковал ты им быстрые воды.Отчизне пожертвовав жизнью младой, Что добыл у греков их первый герой? При жизни обиды, по смерти забвенье! Что ж божие слово? одно ли прельщенье? Не раз прорекал ты, бессмертных отец: «Героев бессмертьем певцы облекают». Но два уже века свой круг совершают, И где предреченный Ахиллу певец? Увы, о Кронид, прельщены мы тобою! Мой сын злополучный, мой милый Ахилл, Своей за отчизну сложённой главою Лишь гроб себе темный в пустыне купил! Но если обеты и Зевс нарушает, Кому тогда верить, в кого уповать? И если Ахилл, как Ферсит, погибает, Что слава? Кто будет мечты сей искать? Ничтожно геройство, труды и деянья, Ничтожна и к чести и к славе любовь, Когда ни от смертных им нет воздаянья, Ниже от святых, правосудных богов.Так, сын мой, оставлен, забвен ты богами! И памяти ждать ли от хладных людей? Твой гроб на чужбине, изрытый веками, Забудется скоро, сровнявшись с землей! И ты, моей грусти свидетель унылой, О ульм, при гробнице взлелеянный мной, Иссохнешь и ты над сыновней могилой; Одна я останусь с бессмертной тоской!.. О, сжалься хоть ты, о земля, надо мною! И если не можешь мне жизни прервать, Сырая земля, расступись под живою, И к сыну в могилу прийми ты и мать!
Скорая езда
Петр Ершов
Вот дорога столбовая, В перспективной красоте, По холмам перебегая, Исчезает в высоте. Что за роскошь, что за нега, Между поля и лесов, В вихре молнийного бега Мчаться прытью скакунов! Прихотливо прах летучий Темным облаком свивать И громаду пыльной тучи Светлой искрой рассекать! С русской мощною отвагой Беззаботно с вышины Низвергаться в глубь оврага Всем наклоном крутизны! И опять, гремя телегой, По зыбучему мосту Всею силою разбега Вылетать на высоту!.. Сердце бьется, замирает… Чуть-чуть дух переведешь… И по телу пробегает Упоительная дрожь. Хочешь дальше насладиться — Хочешь ветер обогнать… Но земная грудь боится Бег небесный испытать.
Другие стихи этого автора
Всего: 211Не успокоена в покое
Максимилиан Александрович Волошин
Не успокоена в покое, Ты вся ночная в нимбе дня… В тебе есть тёмное и злое, Как в древнем пламени огня. Твои негибкие уборы, Твоих запястий бирюза, И строгих девушек Гоморры Любовь познавшие глаза, Глухой и травный запах мирры В свой душный замыкают круг… И емлют пальцы тонких рук Клинок невидимой секиры. Тебя коснуться и вдохнуть… Узнать по запаху ладоней, Что смуглая натёрта грудь Тоскою древних благовоний.
Она
Максимилиан Александрович Волошин
В напрасных поисках за ней Я исследил земные тропы От Гималайских ступеней До древних пристаней Европы. Она — забытый сон веков, В ней несвершённые надежды. Я шорох знал ее шагов И шелест чувствовал одежды. Тревожа древний сон могил, Я поднимал киркою плиты… Ее искал, ее любил В чертах Микенской Афродиты. Пред нею падал я во прах, Целуя пламенные ризы Царевны Солнца — Таиах И покрывало Моны-Лизы. Под гул молитв и дальний звон Склонялся в сладостном бессильи Пред ликом восковых мадонн На знойных улицах Севильи. И я читал ее судьбу В улыбке внутренней зачатья, В улыбке девушек в гробу, В улыбке женщин в миг объятья. Порой в чертах случайных лиц Ее улыбки пламя тлело, И кто-то звал со дна темниц, Из бездны призрачного тела. Но, неизменна и не та, Она сквозит за тканью зыбкой, И тихо светятся уста Неотвратимою улыбкой.
Готовность
Максимилиан Александрович Волошин
Я не сам ли выбрал час рожденья, Век и царство, область и народ, Чтоб пройти сквозь муки и крещенье Совести, огня и вод?Апокалиптическому зверю Вверженный в зияющую пасть, Павший глубже, чем возможно пасть, В скрежете и в смраде — верю!Верю в правоту верховных сил, Расковавших древние стихии, И из недр обугленной России Говорю: «Ты прав, что так судил!Надо до алмазного закала Прокалить всю толщу бытия, Если ж дров в плавильной печи мало, Господи! вот плоть моя!»
Неопалимая купина
Максимилиан Александрович Волошин
Кто ты, Россия? Мираж? Наважденье? Была ли ты? есть? или нет? Омут… стремнина… головокруженье… Бездна… безумие… бред… Всё неразумно, необычайно: Взмахи побед и разрух… Мысль замирает пред вещею тайной И ужасается дух. Каждый, коснувшийся дерзкой рукою,— Молнией поражен: Карл под Полтавой, ужален Москвою Падает Наполеон. Помню квадратные спины и плечи Грузных германских солдат — Год… и в Германии русское вече: Красные флаги кипят. Кто там? Французы? Не суйся, товарищ, В русскую водоверть! Не прикасайся до наших пожарищ! Прикосновение — смерть. Реки вздувают безмерные воды, Стонет в равнинах метель: Бродит в точиле, качает народы Русский разымчивый хмель. Мы — зараженные совестью: в каждом Стеньке — святой Серафим, Отданный тем же похмельям и жаждам, Тою же волей томим. Мы погибаем, не умирая, Дух обнажаем до дна. Дивное диво — горит, не сгорая, Неопалимая Купина!
Голод
Максимилиан Александрович Волошин
Хлеб от земли, а голод от людей: Засеяли расстрелянными — всходы Могильными крестами проросли: Земля иных побегов не взрастила. Снедь прятали, скупали, отымали, Налоги брали хлебом, отбирали Домашний скот, посевное зерно: Крестьяне сеять выезжали ночью.Голодные и поползни червями По осени вдоль улиц поползли. Толпа на хлеб палилась по базарам. Вора валили на землю и били Ногами по лицу. А он краюху, В грязь пряча голову, старался заглотнуть. Как в воробьев, стреляли по мальчишкам, Сбиравшим просыпь зерен на путях, И угличские отроки валялись С орешками в окоченелой горстке.Землю тошнило трупами, — лежали На улицах, смердели у мертвецких, В разверстых ямах гнили на кладбищах. В оврагах и по свалкам костяки С обрезанною мякотью валялись. Глодали псы оторванные руки И головы. На рынке торговали Дешевым студнем, тошной колбасой. Баранина была в продаже — триста, А человечина — по сорока. Душа была давно дешевле мяса. И матери, зарезавши детей, Засаливали впрок. «Сама родила — Сама и съем. Еще других рожу»…Голодные любились и рожали Багровые орущие куски Бессмысленного мяса: без суставов, Без пола и без глаз. Из смрада — язвы, Из ужаса поветрия рождались. Но бред больных был менее безумен, Чем обыденщина постелей и котлов.Когда ж сквозь зимний сумрак закурилась Над человечьим гноищем весна И пламя побежало язычками Вширь по полям и ввысь по голым прутьям, — Благоуханье показалось оскорбленьем, Луч солнца — издевательством, цветы — кощунством.
На вокзале
Максимилиан Александрович Волошин
В мутном свете увялых Электрических фонарей На узлах, тюках, одеялах Средь корзин, сундуков, ларей, На подсолнухах, на окурках, В сермягах, шинелях, бурках, То врозь, то кучей, то в ряд, На полу, на лестницах спят: Одни — раскидавшись — будто Подкошенные на корню, Другие — вывернув круто Шею, бедро, ступню. Меж ними бродит зараза И отравляет их кровь: Тиф, холера, проказа, Ненависть и любовь. Едят их поедом жадным Мухи, москиты, вши. Они задыхаются в смрадном Испареньи тел и души. Точно в загробном мире, Где каждый в себе несёт Противовесы и гири Дневных страстей и забот. Так спят они по вокзалам, Вагонам, платформам, залам, По рынкам, по площадям, У стен, у отхожих ям: Беженцы из разорённых, Оголодавших столиц, Из городов опалённых, Деревень, аулов, станиц, Местечек: тысячи лиц… И социальный мессия, И баба с кучей ребят, Офицер, налетчик, солдат, Спекулянт, мужики — вся Россия. Вот лежит она, распята сном, По вековечным излогам, Расплесканная по дорогам, Искусанная огнем, С запекшимися губами, В грязи, в крови и во зле, И ловит воздух руками, И мечется по земле. И не может в бреду забыться, И не может очнуться от сна… Не всё ли и всем простится, Кто выстрадал, как она?
Дикое поле
Максимилиан Александрович Волошин
[B]1[/B] Голубые просторы, туманы, Ковыли, да полынь, да бурьяны… Ширь земли да небесная лепь! Разлилось, развернулось на воле Припонтийское Дикое Поле, Темная Киммерийская степь. Вся могильниками покрыта — Без имян, без конца, без числа… Вся копытом да копьями взрыта, Костью сеяна, кровью полита, Да народной тугой поросла. Только ветр закаспийских угорий Мутит воды степных лукоморий, Плещет, рыщет — развалист и хляб По оврагам, увалам, излогам, По немеряным скифским дорогам Меж курганов да каменных баб. Вихрит вихрями клочья бурьяна, И гудит, и звенит, и поет… Эти поприща — дно океана, От великих обсякшее вод. Распалял их полуденный огнь, Индевела заречная синь… Да ползла желтолицая погань Азиатских бездонных пустынь. За хазарами шли печенеги, Ржали кони, пестрели шатры, Пред рассветом скрипели телеги, По ночам разгорались костры, Раздувались обозами тропы Перегруженных степей, На зубчатые стены Европы Низвергались внезапно потопы Колченогих, раскосых людей, И орлы на Равеннских воротах Исчезали в водоворотах Всадников и лошадей. Много было их — люты, хоробры, Но исчезли, «изникли, как обры», В темной распре улусов и ханств, И смерчи, что росли и сшибались, Разошлись, растеклись, растерялись Средь степных безысходных пространств. [B]2[/B] Долго Русь раздирали по клочьям И усобицы, и татарва. Но в лесах по речным узорочьям Завязалась узлом Москва. Кремль, овеянный сказочной славой, Встал в парче облачений и риз, Белокаменный и златоглавый Над скудою закуренных изб. Отразился в лазоревой ленте, Развитой по лугам-муравам, Аристотелем Фиоравенти На Москва-реке строенный храм. И московские Иоанны На татарские веси и страны Наложили тяжелую пядь И пятой наступили на степи… От кремлевских тугих благолепий Стало трудно в Москве дышать. Голытьбу с тесноты да с неволи Потянуло на Дикое Поле Под высокий степной небосклон: С топором, да с косой, да с оралом Уходили на север — к Уралам, Убегали на Волгу, за Дон. Их разлет был широк и несвязен: Жгли, рубили, взымали ясак. Правил парус на Персию Разин, И Сибирь покорял Ермак. С Беломорья до Приазовья Подымались на клич удальцов Воровские круги понизовья Да концы вечевых городов. Лишь Никола-Угодник, Егорий — Волчий пастырь — строитель земли — Знают были пустынь и поморий, Где казацкие кости легли. [B]3[/B] Русь! встречай роковые годины: Разверзаются снова пучины Неизжитых тобою страстей, И старинное пламя усобиц Лижет ризы твоих Богородиц На оградах Печерских церквей. Все, что было, повторится ныне… И опять затуманится ширь, И останутся двое в пустыне — В небе — Бог, на земле — богатырь. Эх, не выпить до дна нашей воли, Не связать нас в единую цепь. Широко наше Дикое Поле, Глубока наша скифская степь.
Китеж
Максимилиан Александрович Волошин
[B]1[/B] Вся Русь — костер. Неугасимый пламень Из края в край, из века в век Гудит, ревёт… И трескается камень. И каждый факел — человек. Не сами ль мы, подобно нашим предкам, Пустили пал? А ураган Раздул его, и тонут в дыме едком Леса и села огнищан. Ни Сергиев, ни Оптина, ни Саров — Народный не уймут костер: Они уйдут, спасаясь от пожаров, На дно серебряных озер. Так, отданная на поток татарам, Святая Киевская Русь Ушла с земли, прикрывшись Светлояром… Но от огня не отрекусь! Я сам — огонь. Мятеж в моей природе, Но цепь и грань нужны ему. Не в первый раз, мечтая о свободе, Мы строим новую тюрьму. Да, вне Москвы — вне нашей душной плоти, Вне воли медного Петра — Нам нет дорог: нас водит на болоте Огней бесовская игра. Святая Русь покрыта Русью грешной, И нет в тот град путей, Куда зовет призывный и нездешной Подводный благовест церквей. [B]2[/B] Усобицы кромсали Русь ножами. Скупые дети Калиты Неправдами, насильем, грабежами Ее сбирали лоскуты. В тиши ночей, звездяных и морозных, Как лютый крестовик-паук, Москва пряла при Темных и при Грозных Свой тесный, безысходный круг. Здесь правил всем изветчик и наушник, И был свиреп и строг Московский князь — «постельничий и клюшник У Господа», — помилуй Бог! Гнездо бояр, юродивых, смиренниц — Дворец, тюрьма и монастырь, Где двадцать лет зарезанный младенец Чертил круги, как нетопырь. Ломая кость, вытягивая жилы, Московский строился престол, Когда отродье Кошки и Кобылы Пожарский царствовать привел. Антихрист-Петр распаренную глыбу Собрал, стянул и раскачал, Остриг, обрил и, вздернувши на дыбу, Наукам книжным обучал. Империя, оставив нору кротью, Высиживалась из яиц Под жаркой коронованною плотью Своих пяти императриц. И стала Русь немецкой, чинной, мерзкой. Штыков сияньем озарен, В смеси кровей Голштинской с Вюртембергской Отстаивался русский трон. И вырвались со свистом из-под трона Клубящиеся пламена — На свет из тьмы, на волю из полона — Стихии, страсти, племена. Анафем церкви одолев оковы, Повоскресали из гробов Мазепы, Разины и Пугачевы — Страшилища иных веков. Но и теперь, как в дни былых падений, Вся омраченная, в крови, Осталась ты землею исступлений — Землей, взыскующей любви. [B]3[/B] Они пройдут — расплавленные годы Народных бурь и мятежей: Вчерашний раб, усталый от свободы, Возропщет, требуя цепей. Построит вновь казармы и остроги, Воздвигнет сломанный престол, А сам уйдет молчать в свои берлоги, Работать на полях, как вол. И, отрезвясь от крови и угара, Цареву радуясь бичу, От угольев погасшего пожара Затеплит ярую свечу. Молитесь же, терпите же, примите ж На плечи крест, на выю трон. На дне души гудит подводный Китеж — Наш неосуществимый сон!
Написание о царях московских
Максимилиан Александрович Волошин
1Царь Иван был ликом некрасив, Очи имея серы, пронзительны и беспокойны. Нос протягновенен и покляп. Ростом велик, а телом сух. Грудь широка и туги мышцы. Муж чудных рассуждений, Многоречив зело, В науке книжной опытен и дерзок. А на рабы от Бога данные жестокосерд. В пролитьи крови Неумолим. Жен и девиц сквернил он блудом много. И множество народа Немилостивой смертью погубил. Таков был царь Иван.2Царь же Федор Был ростом мал, А образ имея постника, Смирением обложен, О мире попеченья не имея, А только о спасении душевном. Таков был Федор-царь.3Царь Борис — во схиме Боголеп — Был образом цветущ, Сладкоречив вельми, Нищелюбив и благоверен, Строителен зело И о державе попечителен. Держась рукой за верх срачицы, клялся Сию последнюю со всеми разделить. Единое имея неисправленье: Ко властолюбию несытое желанье И ко врагам сердечно прилежанье. Таков был царь Борис.4Царевич Федор — сын царя Бориса — Был отрок чуден, Благолепием цветущ, Как в поле крин, от Бога преукрашен, Очи велики, черны, Бел лицом, А возраст среден. Книжному научен почитанью. Пустошное али гнилое слово Из уст его вовек не исходише.5Царевна Ксения Власы имея черны, густы, Аки трубы лежаще по плечам. Бровьми союзна, телом изобильна, Вся светлостью облистана И млечной белостью Всетельно облиянна. Воистину во всех делах чредима. Любила воспеваемые гласы И песни духовные. Когда же плакала, Блистала еще светлее Зелной красотой.6Расстрига был ростом мал, Власы имея руды. Безбород и с бородавкой у переносицы. Пясти тонки, А грудь имел широку, Мышцы толсты, А тело помраченно. Обличьем прост, Но дерзостен и остроумен В речах и наученьи книжном. Конские ристалища любил, Был ополчитель смел. Ходил танцуя.7Марина Мнишек была прельстительна. Бела лицом, а брови имея тонки. Глаза змеиные. Рот мал. Поджаты губы. Возрастом невелика, Надменна обращеньем. Любила плясания и игрища, И пялишася в платья Тугие с обручами, С каменьями и жемчугом, Но паче честных камней любяше негритенка.8Царь Василий был ростом мал, А образом нелеп. Очи подслеповаты. Скуп и неподатлив. Но книжен и хитер. Любил наушников, Был к волхованьям склонен.9Боярин Федор — во иночестве Филарет — Роста и полноты был средних. Был обходителен. Опальчив нравом. Владетелен зело. Божественное писанье разумел отчасти. Но в знании людей был опытен: Царями и боярами играше, Аки на тавлее. И роду своему престол Московский Выиграл.10Так видел их и, видев, записал Иван Михайлович Князь Катырев-Ростовский.
Русь глухонемая
Максимилиан Александрович Волошин
Был к Иисусу приведен Родными отрок бесноватый: Со скрежетом и в пене он Валялся, корчами объятый. — «Изыди, дух глухонемой!» — Сказал Господь. И демон злой Сотряс его и с криком вышел — И отрок понимал и слышал. Был спор учеников о том, Что не был им тот бес покорен, А Он сказал: «Сей род упорен: Молитвой только и постом Его природа одолима».Не тем же ль духом одержима Ты, Русь глухонемая! Бес, Украв твой разум и свободу, Тебя кидает в огнь и в воду, О камни бьет и гонит в лес. И вот взываем мы: Прииди… А избранный вдали от битв Кует постами меч молитв И скоро скажет: «Бес, изыди!».
Святая Русь
Максимилиан Александрович Волошин
Суздаль да Москва не для тебя ли По уделам землю собирали Да тугую золотом суму? В рундуках приданое копили И тебя невестою растили В расписном да тесном терему? Не тебе ли на речных истоках Плотник-Царь построил дом широко — Окнами на пять земных морей? Из невест красой да силой бранной Не была ль ты самою желанной Для заморских княжих сыновей? Но тебе сыздетства были любы — По лесам глубоких скитов срубы, По степям кочевья без дорог, Вольные раздолья да вериги, Самозванцы, воры да расстриги, Соловьиный посвист да острог. Быть царевой ты не захотела — Уж такое подвернулось дело: Враг шептал: развей да расточи, Ты отдай казну свою богатым, Власть — холопам, силу — супостатам, Смердам — честь, изменникам — ключи. Поддалась лихому подговору, Отдалась разбойнику и вору, Подожгла посады и хлеба, Разорила древнее жилище И пошла поруганной и нищей И рабой последнего раба. Я ль в тебя посмею бросить камень? Осужу ль страстной и буйный пламень? В грязь лицом тебе ль не поклонюсь, След босой ноги благословляя, — Ты — бездомная, гулящая, хмельная, Во Христе юродивая Русь!
Мир
Максимилиан Александрович Волошин
С Россией кончено… На последях Ее мы прогалдели, проболтали, Пролузгали, пропили, проплевали, Замызгали на грязных площадях, Распродали на улицах: не надо ль Кому земли, республик, да свобод, Гражданских прав? И родину народ Сам выволок на гноище, как падаль. О, Господи, разверзни, расточи, Пошли на нас огнь, язвы и бичи, Германцев с запада, Монгол с востока, Отдай нас в рабство вновь и навсегда, Чтоб искупить смиренно и глубоко Иудин грех до Страшного Суда!