В аду
Если, медленно падая, Капли жгучей смолы, Мучителей — демонов радуя, Оттеняют чудовищность мглы, — Мне всегда представляется, Будто вновь я живу, И сердце мое разрывается, Но впервые — мне все — наяву. Вижу всю преисподнюю, Боль растет и не ждет. Но славлю я благость Господнюю! Это было! Он в ад снизойдет! Эта мгла — не обманная, Лжи в страданиях нет. Привет новизне! О, желанная! Буду мучиться тысячи лет!
Похожие по настроению
И дале мы пошли, и страх обнял меня
Александр Сергеевич Пушкин
I И дале мы пошли — и страх обнял меня. Бесенок, под себя поджав свое копыто, Крутил ростовщика у адского огня. Горячий капал жир в копченое корыто, И лопал на огне печеный ростовщик. А я: «Поведай мне: в сей казни что сокрыто?» Виргилий мне: «Мой сын, сей казни смысл велик: Одно стяжание имев всегда в предмете, Жир должников своих сосал сей злой старик И их безжалостно крутил на вашем свете». Тут грешник жареный протяжно возопил: «О, если б я теперь тонул в холодной Лете! О, если б зимний дождь мне кожу остудил! Сто на сто я терплю: процент неимоверный!» Тут звучно лопнул он — я взоры потупил. Тогда услышал я (о диво!) запах скверный, Как будто тухлое разбилось яицо, Иль карантинный страж курил жаровней серной. Я, нос себе зажав, отворотил лицо. Но мудрый вождь тащил меня все дале, дале — И, камень приподняв за медное кольцо, Сошли мы вниз — и я узрел себя в подвале. II Тогда я демонов увидел черный рой, Подобный издали ватаге муравьиной — И бесы тешились проклятою игрой: До свода адского касалася вершиной Гора стеклянная, как Арарат остра — И разлегалася над темною равниной. И бесы, раскалив как жар чугун ядра, Пустили вниз его смердящими когтями; Ядро запрыгало — и гладкая гора, Звеня, растрескалась колючими звездами. Тогда других чертей нетерпеливый рой За жертвой кинулся с ужасными словами. Схватили под руки жену с ее сестрой, И заголили их, и вниз пихнули с криком — И обе, сидючи, пустились вниз стрелой… Порыв отчаянья я внял в их вопле диком; Стекло их резало, впивалось в тело им — А бесы прыгали в веселии великом. Я издали глядел — смущением томим.
Я испытал превратности судеб
Федор Сологуб
Я испытал превратности судеб, Я видел много на земном просторе, Трудом я добывал свой хлеб, И весел был, и мыкал горе. На милой, мной изведанной земле Уже ничто меня теперь не держит, И пусть таящийся во мгле Меня стремительно повержет. Но есть одно, чему всегда я рад И с чем всегда бываю светло-молод,— Мой труд. Иных земных наград Не жду за здешний дикий холод. Когда меня у входа в парадиз Суровый Петр, гремя ключами, спросит: «Что сделал ты?»— меня он вниз Железным посохом не сбросит. Скажу: «Слагал романы и стихи, И утешал, но и вводил в соблазны И, вообще, мои грехи, Апостол Петр, многообразны. Но я — поэт.»— И улыбнется он, И разорвет стихов рукописанье. И смело в рай войду, прощен, Внимать святое ликованье. Не затеряется и голос мой В хваленьях ангельских, горящих ясно. Земля была моей тюрьмой, Но здесь я прожил не напрасно. Горячий дух земных моих отрав, Неведомых чистейших серафимам, В благоуханье райских трав Вольется благовонным дымом.
Тленность ада (интуитивный этюд)
Игорь Северянин
Человек в немом общеньи С духом мертвого бессмертным — В вечном перевоплощеньи, В восприятии инертном. Дух проходит много стадий, Совершенствуясь величьем; Только в высшем он разряде Будет одарен безличьем. Все земные оболочки Только временны и тленны И нужны для проволочки Достиженья неизменно. Интуитивностью слуха Я вдаюсь в предположенье — Совершенствованья духа До известного мгновенья; Дух достиг культурной точки, Предназначенной судьбою, И, уйдя из оболочки, Кончил навсегда с землею; В этом — Рай, — души победа; В чем же ад, — вопрос уместный: Не испытанные ль беды В оболочке бренной тесной? Этим рушу ада вечность: Ад — в искании предела Перехода в бесконечность Пред последней смертью тела; Мне твердят инстинкты слуха: Злые духи есть явленье Совершенствованья духа В формах перевоплощенья. Резюмирую: нет злобы В окончательном пределе, И живет она особо Только в воплощенном теле, Да в моменты перехода; Солнце правды торжествует, С голубого небосвода Нас надеждою дарует. Рай — в конечном достиженьи Духом вечного безличья, В бестелесном воплощеньи Совершенного величья.
Две картины
Константин Аксаков
По небесам катался гром, И молния из туч сверкала; Всё с треском падало кругом, Свирепо буря бушевала. И страшно грешник умирал, Сверкал безумными глазами, Час роковой над ним летал — Отдать отчет пред небесами. Он видел в черных облаках Своих мучений бесконечность, Ударил гром на небесах — И с воплем отошел он в вечность.Светило тихо достигало Конца теченья своего, Ни облачко не помрачало Заката ясного его. Муж доброй смерти приближенье С сердечной радостью встречал И в ясном солнца захожденьи Конец себе он представлял. Вот солнце за горами село, Заря весь запад обняла. Душа от мира отлетела, — Остались добрые дела.
В преисподней
Константин Бальмонт
Сорвавшись в горную ложбину, Лежу на каменистом дне. Молчу. Гляжу на небо. Стыну. И синий выем виден мне. Я сознаю, что невозможно Опять взойти на высоту, И без надежд, но бестревожно, Я нити грез в узор плету.Пока в моем разбитом теле Размерно кровь свершает ток, Я буду думать, пусть без цели, Я буду звук — каких-то строк. О, дайте мне топор чудесный — Я в камне вырублю ступень И по стене скалы отвесной Взойду туда, где светит день.О, бросьте с горного мне края Веревку длинную сюда, И, к камню телом припадая, Взнесусь я к выси без труда. О, дайте мне хоть знак оттуда, Где есть улыбки и цветы, Я в преисподней жажду чуда, Я верю в благость высоты.Но кто поймет? И кто услышит? Я в темной пропасти забыт. Там где-то конь мой тяжко дышит, Там где-то звонок стук копыт. Но это враг мой, враг веселый, Несется на моем коне. И мед ему готовят пчелы, И хлеб ему в моем зерне.А я, как сдавленный тисками, Прикован к каменному дну И с перебитыми руками В оцепенении тону.
Дьяволиада
Наум Коржавин
В мире нет ни норм, ни правил. Потому, поправ закон, Бунтовщик отпетый, дьявол, Бога сверг и влез на трон.Бог во сне был связан ловко, Обвинен, что стал не свят, И за то — на перековку, На работу послан в ад.Чёрт продумал все детали, В деле чист остался он — Сами ангелы восстали, Усадив его на трон.Сел. Глядит: луна и звёзды. Соловей поёт в тиши. Рай,- и всё!.. Прохлада… Воздух.. Нет котлов… Живи! Дыши!Натянул он Божью тогу, Божьи выучил слова. И земля жила без Бога, Как при Боге,- день иль два.Но рвалась концов с концами Связь… Сгущался в душах мрак. Управлять из тьмы сердцами Дьявол мог, а Бог — никак.Хоть свята Его идея, Хоть и Сам Он духом тверд, Слишком Он прямолинеен По природе… Слишком горд.Но и дьявол, ставши главным, Не вспарил, а даже сник. Не умеет править явно, Слишком к хитростям привык.Да и с внешностью не просто: С ней на троне, как в тюрьме,- Нет в портрете благородства При нахальстве и уме,Нет сиянья… Всё другое: Хвост… Рога… Престранный вид! Да и духом беспокоен,- Как-то, ёрзая, сидит.Прозревать он понемножку Стал, как труден Божий быт. Да! подставить Богу ножку Не хитрей, чем Богом быть.Надоело скоро чёрту Пропадать в чужой судьбе. И, привыкший всюду портить, Стал он портить сам себе.В чине Бога — всё возможно. (А у чёрта юный пыл.) Мыслей противоположных Ряд — он тут же совместил.Грани стёр любви и блуда, Напустил на всё туман. А потом, что нету чуда Стал внушать, что всё обман.И нагадив сразу многим,- Страсть осилить мочи нет!- Хоть себя назначил Богом, Объявил, что Бога нет!«Пусть фантазию умерят, Что мне бабья трескотня! Пусть в меня открыто верят — Не как в Бога, как — в меня!»И — мутить! Взорвались страсти, Мир стонал от страшных дел… Всё! Успех!.. Но нету счастья, Не достиг, чего хотел.Пусть забыты стыд и мера, Подлость поднята на щит, Всё равно — нетленна вера, От молитв башка трещит.Славят Бога! Славят всё же, Изменений не любя… Чёрт сидел на троне Божьем, Потерявший сам себя.И следил, как — весь старанье — Там, внизу, в сто пятый раз Вновь рога его в сиянье Превращает богомаз.
За гробом
Николай Степанович Гумилев
Под землей есть тайная пещера, Там стоят высокие гробницы, Огненные грезы Люцифера, — Там блуждают стройные блудницы. Ты умрешь бесславно иль со славой, Но придет и властно глянет в очи Смерть, старик угрюмый и костлявый, Нудный и медлительный рабочий. Понесет тебя по коридорам, Понесет от башни и до башни. Со стеклянным, выпученным взором Ты поймешь, что это сон всегдашний. И когда, упав в твою гробницу, Ты загрезишь о небесном храме, Ты увидишь пред собой блудницу С острыми жемчужными зубами. Сладко будет ей к тебе приникнуть, Целовать со злобой бесконечной. Ты не сможешь двинуться и крикнуть… Это все. И это будет вечно.
Быль в преисподней
Петр Вяземский
«Кто там стучится в дверь? — Воскликнул Сатана. — Мне недосуг теперь!» — «Се я, певец ночей, шахматно-пегий гений, Бибрис! Меня занес к вам в полночь ветр осенний, Погреться дайте мне, слезит дождь в уши мне!» — «Что врешь ты за сумбур? Кто ты? Тебя не знают!» — «Ага! Здесь, видно, так, как и на той стране, — Покойник говорит, — меня не понимают!»
Из Данте
Сергей Дуров
На пол-пути моей земной дороги Забрел я в лес и заблудился в нем. Лес был глубок; звериные берлогиОкрест меня зияли. В лесе том То тигр мелькал, то пантер полосатый, То змей у ног, шипя, вился кольцом.Душа моя была печалью сжата; Я трепетал. Но вот передо мной Явился муж, в очах с любовью брата,И мне сказал: «В вожатого судьбой Я дал тебе! Без страха, без усилий, Я в черный ад готов итти с тобой».Слова его дышали слаще лилий И вешних роз; но я ему в ответ: «Скажи, кто ты?..» Он отвечал: «Виргилий»..А я ему: «Так это ты, поэт, Пленительный, живой и сладкогласный! Ты, в коем я, от юношеских лет,Нашел родник поэзии прекрасной! Учитель мой — подумай — у меня Довольно ль сил на этот путь опасный?»Он мне: «Иди! Душевного огня Не трать в пылу минутного сомненья». И я дошел… Уже светило дняПотухнуло. В тумане отдаленья Тропа едва виднелась между скал… Но, наконец, вот — адские владенья.На воротах Егова начертал: «Через меня проходят в ту долину, Где вечный плач и скрежет. Кто упалЕдиножды в греховную пучину, — Тот не живи надеждой! Впереди Он встретит зло, стенанья и кручину».Почувствовал я страх в моей груди — И говорю: «Мне страшно здесь, учитель». А он в ответ: «Мужайся и иди…»И мы вошли в подземную обитель. Вокруг меня раздался вопль и стон, И треск, и шум, и говор-оглушитель…Я обомлел… «Куда я занесен? — Подумал я. — Не сон ли это черный?» Виргилий мне: «Нет, это, Дант, не сон!Здесь черный ад. Сонм грешных непокорный, Как облако, летит перед тобой, В обители мучения просторной…»А я ему: «За что, учитель мой, Они в аду?» — «За то, что в жизни мало Они пеклись о жизни неземной.В них светлых чувств и мыслей доставало, Чтоб проникать в надзвездные края; Но воля в них, от лености, дремала…В обители загробной бытия От них и бог и демон отступился; Они ничьи теперь, их жизнь теперь ничья…Я замолчал — и далее пустился, А между тем, бесчисленной толпой, Сонм грешников вокруг меня носился,За ним вослед летел тяжелый рой Шмелей и ос — они вонзили жало В лицо и грудь несчастных. Кровь рекой,С слезами их смешавшись, упадала На жаркий прах, а гадины земли И кровь, и пот, и слезы их глотали…Мы в сторону от грешных отошли И с тайною сердечною тоскою Пустились в путь — и к берегу пришли,Склоненному над сонною рекою. Тут встретил нас полуразбитый челн, И в нем старик с сребристой бородою.Сей старец был бесчувственный Харон, Всех грешников на злую казнь везущий, Вглядясь в меня, ко мне промолвил он:«Зачем ты здесь, в несущем царстве — сущий? В моей ладье тебе приюта нет: С усопшими не должен быть живущий!»Виргилий же на то ему в ответ: «Мы с ним идем по тайной воле бога! Свершай его божественный завет!»Харон умолк. Мы сели в челн убогий И поплыли. Еще с златых небес Лились огонь и пурпур. Кормчий строгийПричалил. Вот мы вышли в темный лес: Ах, что за лес! Он весь сплелся корнями, И черен был, как уголь, лист древес.В нем цвет не цвел. Колючими шипами Росла трава. Не воздух, — смрадный яд Точил окрест и помавал ветвями…
Прямо в рай
Зинаида Николаевна Гиппиус
Если хочешь жизни вечной, Неизменно-бесконечной — Жизни здешней, быстротечной Не желай. От неё не жди ответа, И от солнечного света, Человечьего привета — Убегай. И во имя благодати Не жалей о сонном брате, Не жалей ему проклятий, Осуждай. Все закаты, все восходы, Все мгновения и годы, Всё — от рабства до свободы — Проклинай. Опусти смиренно вежды, Разорви свои одежды, Изгони свои надежды, Верь и знай — Плоть твоя — не Божье дело, На борьбу иди с ней смело, И неистовое тело Умерщвляй. Помни силу отреченья! Стой пред Богом без движенья, И в стояньи откровенья Ожидай. Мир земной — змеи опасней, Люди — дьяволов ужасней; Будь мертвее, будь безгласней И дерзай: Светлый полк небесной силы, Вестник смерти легкокрылый Унесет твой дух унылый — Прямо в рай!
Другие стихи этого автора
Всего: 993В прозрачных пространствах Эфира
Константин Бальмонт
В прозрачных пространствах Эфира, Над сумраком дольнего мира, Над шумом забытой метели, Два светлые духа летели. Они от земли удалялись, И звездам чуть слышно смеялись, И с Неба они увидали За далями новые дали. И стихли они понемногу, Стремясь к неизменному Богу, И слышали новое эхо Иного чуть слышного смеха. С Земли их никто не приметил, Но сумрак вечерний был светел, В тот час как они над Землею Летели, покрытые мглою. С Земли их никто не увидел , Но доброго злой не обидел, В тот час как они увидали За далями новые дали.
Русский язык
Константин Бальмонт
Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья. В нем воркованье голубя весной, Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше. Березовая роща. Свет сквозной. Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце. И снова ровный гул широких вод. Кукушка. У колодца молодицы. Зеленый луг. Веселый хоровод. Канун на небе. В черном — бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины. Соха и серп с звенящею косой. Сто зим в зиме. Проворные салазки. Бежит савраска смирною рысцой. Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали. Чу, рог другой. В нем бешеный разгул. Ярит борзых и гончих доезжачий. Баю-баю. Мой милый. Ты уснул? Молюсь. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем — там, в синем — о родном пороге. Подснежник наш всегда прорвет свой снег. В размах грозы сцепляются зарницы. К Царь-граду не ходил ли наш Олег? Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге. Поняв, что речь речного серебра Не удержать в окованном вертепе, Пойдешь ты в путь дорогою Петра, Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре. Ты клад найдешь, которого искал, Зальешь и запоешь умы и страны. Не твой ли он, колдующий Байкал, Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы. Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог, Как радуга над нашим водоемом. Ты в черный час вместишься в малый вздох. Но Завтра — встанет! С молнией и громом!
Женщина с нами, когда мы рождаемся
Константин Бальмонт
Женщина — с нами, когда мы рождаемся, Женщина — с нами в последний наш час. Женщина — знамя, когда мы сражаемся, Женщина — радость раскрывшихся глаз. Первая наша влюбленность и счастье, В лучшем стремлении — первый привет. В битве за право — огонь соучастия, Женщина — музыка. Женщина — свет.
Благовест
Константин Бальмонт
Я ждал его с понятным нетерпеньем, Восторг святой в душе своей храня, И сквозь гармонию молитвенного пенья Он громом неба всколыхнул меня. Издревле благовест над Русскою землею Пророка голосом о небе нам вещал; Так солнца луч весеннею порою К расцвету путь природе освещал. К тебе, о Боже, к Твоему престолу, Где правда, Истина светлее наших слов, Я путь держу по Твоему глаголу, Что слышу я сквозь звон колоколов.
Старая песенка
Константин Бальмонт
— Mamma, mamma! perch’e lo dicesti? — Figlia, figlia! perch’e lo facesti? * Из неумирающих разговоров Жили в мире дочь и мать. «Где бы денег нам достать?» Говорила это дочь. А сама — темней, чем ночь. «Будь теперь я молода, Не спросила б я тогда. Я б сумела их достать…» Говорила это — мать. Так промолвила со зла. На минуту отошла. Но на целый вечер прочь, Прочь ушла куда-то дочь. «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты делаешь со мной?» Испугалась, плачет мать. Долго будет дочку ждать. Много времени прошло. Быстро ходит в мире Зло. Мать обмолвилась со зла. Дочь ей денег принесла. Помертвела, смотрит мать. «Хочешь деньги сосчитать?» — «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты сделала с собой?» «Ты сказала — я пошла». — «Я обмолвилась со зла». — «Ты обмолвилась, — а я Оступилась, мать моя».
Жизнь коротка и быстротечна
Константин Бальмонт
Жизнь коротка и быстротечна, И лишь литература вечна. Поэзия душа и вдохновенье, Для сердца сладкое томленье.
Норвежская девушка
Константин Бальмонт
Очи твои, голубые и чистые — Слиянье небесной лазури с изменчивым блеском волны; Пряди волос золотистые Нежнее, чем нить паутины в сиянье вечерней Луны. Вся ты — намек, вся ты — сказка прекрасная, Ты — отблеск зарницы, ты — отзвук загадочной песни без слов; Светлая, девственно-ясная, Вакханка с душою весталки, цветок под покровом снегов.
Нить Ариадны
Константин Бальмонт
Меж прошлым и будущим нить Я тку неустанной проворной рукою: Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить Борьбой, и трудом, и тоскою,— Тоскою о том, чего нет, Что дремлет пока, как цветок под водою, О том, что когда-то проснется чрез многие тысячи лет, Чтоб вспыхнуть падучей звездою. Есть много не сказанных слов, И много созданий, не созданных ныне,— Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных песков, В немой Аравийской пустыне.
Немолчные хвалы
Константин Бальмонт
Можно петь немолчные хвалы, Говоря всегда одно и то же. Я люблю провалы горной мглы, Где кричат голодные орлы, Узкий путь, что с каждым мигом строже — Выше, выше мчит узор скалы. Но на свете мне всего дороже — Радость вечно петь Тебе хвалы, Милосердный Боже!
Немая тень
Константин Бальмонт
Немая тень среди чужих теней, Я знал тебя, но ты не улыбалась, — И, стройная, едва-едва склонялась Под бременем навек ушедших дней, — Как лилия, смущённая волною, Склонённая над зеркалом реки, — Как лебедь, ослеплённый белизною И полный удивленья и тоски.
Небесная роса
Константин Бальмонт
День погас, и ночь пришла. В черной тьме душа светла. В смерти жизнь, и тает смерть. Неба гаснущая твердь Новой вспыхнула красой Там серебряной росой, В самой смерти жизнь любя, Ночь усыпала себя. Ходят Ангелы во мгле, Слезы счастья шлют земле, Славят светлого Творца, Любят, любят без конца.
Млечный Путь
Константин Бальмонт
Месяца не видно. Светит Млечный Путь. Голову седую свесивши на грудь, Спит ямщик усталый. Кони чуть идут. Звёзды меж собою разговор ведут. Звёзды золотые блещут без конца. Звёзды прославляют Господа Творца. «Господи», спросонок прошептал ямщик, И, крестясь, зевает, и опять поник. И опять склонил он голову на грудь. И скрипят полозья. Убегает путь.