Я, весь измученный тяжелою работой
Я, весь измученный тяжелою работой, Сижу в ночной тиши, окончив труд дневной. Болит моя душа, истерзана заботой, И ноет грудь моя, надорвана тоской.Проходит жизнь моя темно и безотрадно; Грядущее мое мне счастья не сулит, И то, к чему я рвусь душой моей так жадно, Меня едва ли чем отрадным подарит.Мне суждено всегда встречать одни лишенья Да мучиться в душе тяжелою тоской, И думать об одном, что все мои стремленья Бесплодно пропадут, убиты жизни тьмой.Суровых, тяжких дней прожито мной довольно, И много сил души истрачено в борьбе, — И дума горькая встает в душе невольно: За трату этих сил — что добыл я себе?Одно бесцветное, пустое жизни поле, Где не на чем кругом очей остановить, — И. жаждою томясь, грустишь о горькой доле, Что нечем жажды той душевной утолить.И голову в тоске на грудь невольно склонить, И жизни в этот час не рад я, как врагу, И горькую слезу в ночной тиши уронишь… Зачем из этой тьмы я выйти не могу?
Похожие по настроению
Я дома
Алексей Кольцов
Опять в глуши, опять досуг Страдать и телом и душою, И одиночества недуг Кормить привязчивой тоскою. Ох, этот корм! Как горек он! С него душа не пополнеет, Не вспыхнет кровь, а смертный сон Скорей крылом на жизнь повеет! Но я, в укор моей судьбе, Судьбе, враждующей со мною, Томясь с злосчастием в борьбе, Не отравлён ещё тоскою. Ещё я верю, что минёт Година горьких испытаний И снова солнышко взойдёт И сгонит с сердца мглу страданий! Что нужды, если срок уйдёт, — Жизнь на закате рассветлеет; Нас в полдень солнце очень жжёт, А под вечер отрадно греет.
Бывает час, тоска щемящая
Демьян Бедный
Бывает час: тоска щемящая Сжимает сердце… Мозг — в жару… Скорбит душа… Рука дрожащая Невольно тянется к перу… Всё то, над чем в часы томления Изнемогала голова, Пройдя горнило вдохновения, Преображается в слова. Исполненный красы пленительной, И буйной мощи, и огня, Певучих слов поток стремительный Переливается, звеня. Как поле, рдеющее маками, Как в блеске утреннем река, Сверкает огненными знаками Моя неровная строка. Звенит ее напев рыдающий, Гремит призывно-гневный клич. И беспощаден взмах карающий Руки, поднявшей грозный бич. Но — угасает вдохновение, Слабеет сердца тетива: Смирив нестройных дум волнение, Вступает трезвый ум в права, Сомненье точит жала острые, Души не радует ничто. Впиваясь взором в строки пестрые, Я говорю: не то, не то… И, убедясь в тоске мучительной, Косноязычие кляня, Что нет в строке моей медлительной Ни мощи буйной, опьянительной, Ни гордой страсти, ни огня, Что мой напев — напев заученный, Что слово новое — старо, Я — обессиленный, измученный, Бросаю в бешенстве перо!
Знаю сам, что я зол…
Дмитрий Мережковский
Знаю сам, что я зол, И порочен, и слаб; Что постыдных страстей Я бессмысленный раб. Знаю сам, что небес Приговор справедлив, На мученье и казнь Бедняка осудив. Но безжалостный рок Не хочу умолять, В страхе вечном пред ним Не могу трепетать… Кто-то создал меня, Жажду счастья вложил, — Чтоб достигнуть его, Нет ни воли, ни сил. И владычной рукой В океан бытия Грозной бури во власть Кто-то бросил меня. И бог весть для чего Мне томиться велел, Скуку, холод и мрак Мне назначив в удел. Нестерпима надежд И сомнений борьба… Уничтожь ты меня, Если нужно, судьба! Уничтожь! Но, молю, Поскорей, поскорей, Чтоб на плахе не ждать Под секирой твоей!.. «Ты не жил, не страдал, — Говорят мне в ответ, — Не видав, мудрено Разгадать божий свет. Ты с тоскою своей, Бедный отрок, смешон; Самомнения полн Твой ребяческий стон. Твоя скорбь — только тень, А гроза — впереди… Торопиться к чему? Подожди, подожди…» Не поймете вовек, Мудрецы-старики, Этой ранней борьбы, Этой юной тоски. Не откроет ваш взор Тайной язвы души, Что больнее горит В одинокой тиши.
Я сладко изнемог от тишины и снов…
Эдуард Багрицкий
Я сладко изнемог от тишины и снов, От скуки медленной и песен неумелых, Мне любы петухи на полотенцах белых И копоть древняя суровых образов. Под жаркий шорох мух проходит день за днем, Благочестивейшим исполненный смиреньем, Бормочет перепел под низким потолком, Да пахнет в праздники малиновым вареньем. А по ночам томит гусиный нежный пух, Лампада душная мучительно мигает, И, шею вытянув, протяжно запевает На полотенце вышитый петух. Так мне, о господи, ты скромный дал приют, Под кровом благостным, не знающим волненья, Где дни тяжелые, как с ложечки варенье, Густыми каплями текут, текут, текут.
Ночных часов тяжелый рой
Георгий Иванов
Ночных часов тяжелый рой. Лежу измученный жарой И снами, что уже не сны. Из раскаленной тишины Вдруг раздается хрупкий плач. Кто плачет так? И почему? Я вглядываюсь в злую тьму И понимаю не спеша, Что плачет так моя душа От жалости и страха. — Не надо. Нет, не плачь. …О, если бы с размаха Мне голову палач!
Тяжело-тяжело на душе залегло
Константин Аксаков
Тяжело-тяжело на душе залегло, И тоскует-тоскует она; И мечтами её далеко унесло В золотые мои времена. Далеко от меня прелесть прошлого дня, И туманами день тот одет, — Но тревожит меня, но счастливит меня Память прежних младенческих лет. Предо мной тихий пруд, волны в берег не бьют, Камыши зеленеют на нём; Вот село, барский двор, деревянный забор, На дворе сельский видится дом. Тихий вечер, тепло, а в окошках светло, В доме люди, дом жизнью кипит… — Что! — уж нет их давно, в доме глухо, темно, Непробудно минувшее спит.
Больной
Константин Бальмонт
Ах, мне хотелось бы немножко отдохнуть! Я так измучился, мне в тягость все заботы, И ждать, надеяться — нет сил и нет охоты, Я слишком долго жил, мне хочется уснуть. Вот видишь, я устал. Я жил еще немного, Но слишком долго жил: Мой день длинней, чем год. Я столько знал тоски, я столько знал невзгод, Что бесконечною мне кажется дорога, — Дорога прошлого. Еще одна ступень, Еще ступень, еще… И вот слабеют силы, И тени прошлого мне более не милы, И ночь заманчива, и ненавистен день… Уснуть, навек уснуть! Какое наслажденье! И разве смерть страшна? Жизнь во сто крат страшней. Всего несносней цепь минут, часов, и дней, Ужасно правды ждать и видеть заблужденье, И пыл своей души бесцельно расточать, Жить в неизвестности мучительной и странной, И вечно раздражать себя мечтой обманной, Чтоб тотчас же се с насмешкой развенчать. Но ты не сердишься? Я жалуюсь, тоскую… Ну, нет, конечно нет… Я знаю, ты добра, О, запоздалая, о, нежная сестра! Дай руку мне свою… вот так… я поцелую, Я буду целовать все пальчики твои, — Ты знаешь, никогда мне счастье не смеялось, И в детстве надо мной ни разу не склонялось Родимое лицо с улыбкою любви. Но около тебя я полон чем-то новым, Мне кажется, что я от горя отдохнул; Вот если бы еще немножко я уснул, С постели я бы встал совсем-совсем здоровым… А если я умру? Ты каждую весну Ведь будешь приходить поплакать у могилы? Ах, как-то странно мне… Совсем теряю силы… Послушай, не сердись… Я… кажется… усну!
За день труда, о, ночь, ты мне награда
Константин Романов
За день труда, о, ночь, ты мне награда! Мой тонет взор в безбрежной вышине, Откуда ты глядишься в душу мне Всей красотой нетленного наряда.В сиянии твоем — что за услада И что за мир в отрадной тишине! Я признаю в сердечной глубине Власть твоего чарующего взгляда.Цари, о, ночь, и властвуй надо мной, Чтоб мне забыть о суете земной, Пред тайною твоей изнемогая,И, немощным восхитив к небесам, Окрепнувшим верни, о, неземная, Меня земле, к заботам и трудам!
Бессонница
Владимир Бенедиктов
Полночь. Болезненно, трудно мне дышится. Мир, как могила, молчит. Жар в голове; Изголовье колышется, Маятник-сердце стучит. Дума, — не дума, а что-то тяжелое Страшно гнятет мне чело; Что-то холодное, скользкое, голое Тяжко на грудь мне легло: Прочь — И как вползшую с ядом, отравою Дерзкую, злую змею, Сбросил, смахнул я рукой своей правою Левую руку свою, Вежды сомкну лишь — и сердце встревожено Мыслию: жив или нет? Кажется мне, что на них уж наложена Тяжесть двух медных монет, Словно покойник я. Смертной отдышкою Грудь захватило. Молчу. Мнится, придавлен я черною крышкою; Крышку долой! Не хочу! Вскройтесь глаза, — и зрачки раздвигаются; Чувствую эти глаза Шире становятся, в мрак углубляются, Едкая льется слеза. Ночь предо мной с чернотою бездонною, А над челом у меня Тянутся в ряд чередой похоронною Тени протекшего дня; В мрачной процессии годы минувшие, Кажется тихо идут: ‘Вечная память! Блаженни уснувшие! ‘ — Призраки эти поют; Я же, бессонный, сжав персты дрожащие В знаменье божья креста, Скорбно молюсь. ‘Да, блаженни вы спящие!!! ‘ — Вторят страдальца уста.
Усталость
Вячеслав Всеволодович
День бледнеет утомленный, И бледнеет робкий вечер: Длится миг смущенной встречи, Длится миг разлуки томной… В озаренье светлотенном Фиолетового неба Сходит, ясен, отблеск лунный, И ясней мерцает Веспер, И всё ближе даль синеет…Гаснут краски, молкнут звуки… Полугрустен, полусветел, Мир почил в усталом сердце, И почило безучастье… С золотистой лунной лаской Сходят робкие виденья Милых дней… с улыбкой бледной. Влажными глядят очами, Легкокрылые… и меркнут.Меркнут краски, молкнут звуки… Но, как дальний город шумный, Всё звучит в усталом сердце, Однозвучно-тихо ропщет День прожитый, день далекий… Усыпляют, будят звуки И вливают в сердце горечь Полусознанной разлуки — И дрожит, и дремлет сердце…
Другие стихи этого автора
Всего: 95Детство
Иван Суриков
Вот моя деревня: Вот мой дом родной; Вот качусь я в санках По горе крутой; Вот свернулись санки, И я на бок — хлоп! Кубарем качуся Под гору, в сугроб. И друзья-мальчишки, Стоя надо мной, Весело хохочут Над моей бедой. Всё лицо и руки Залепил мне снег… Мне в сугробе горе, А ребятам смех! Но меж тем уж село Солнышко давно; Поднялася вьюга, На небе темно. Весь ты перезябнешь, — Руки не согнёшь, — И домой тихонько, Нехотя бредёшь. Ветхую шубёнку Скинешь с плеч долой; Заберёшься на печь К бабушке седой. И сидишь, ни слова… Тихо всё кругом; Только слышишь: воет Вьюга за окном. В уголке, согнувшись, Лапти дед плетёт; Матушка за прялкой Молча лён прядёт. Избу освещает Огонёк светца; Зимний вечер длится, Длится без конца… И начну у бабки Сказки я просить; И начнёт мне бабка Сказку говорить: Как Иван-царевич Птицу-жар поймал, Как ему невесту Серый волк достал. Слушаю я сказку — Сердце так и мрёт; А в трубе сердито Ветер злой поёт. Я прижмусь к старушке… Тихо речь журчит, И глаза мне крепко Сладкий сон смежит. И во сне мне снятся Чудные края. И Иван-царевич — Это будто я. Вот передо мною Чудный сад цветёт; В том саду большое Дерево растёт. Золотая клетка На сучке висит; В этой клетке птица Точно жар горит; Прыгает в той клетке, Весело поёт, Ярким, чудным светом Сад весь обдаёт. Вот я к ней подкрался И за клетку — хвать! И хотел из сада С птицею бежать. Но не тут-то было! Поднялся шум-звон; Набежала стража В сад со всех сторон. Руки мне скрутили И ведут меня… И, дрожа от страха, Просыпаюсь я. Уж в избу, в окошко, Солнышко глядит; Пред иконой бабка Молится, стоит. Весело текли вы, Детские года! Вас не омрачали Горе и беда.
Утро
Иван Суриков
Ярко светит зорька В небе голубом, Тихо всходит солнце Над большим селом. И сверкает поле Утренней росой, Точно изумрудом Или бирюзой. Сквозь тростник высокий Озеро глядит. Яркими огнями Блещет и горит. И кругом всё тихо, Спит всё крепким сном; Мельница на горке Не дрогнёт крылом. Над крутым оврагом Лес не прошумит, Рожь не колыхнётся, Вольный ветер спит. Но вот, чу! в селеньи Прокричал петух; На свирели звонкой Заиграл пастух. И село большое Пробудилось вдруг; Хлопают ворота, Шум, движенье, стук. Вот гремит телега, Мельница стучит, Над селом птиц стая С криками летит. Мужичок с дровами Едет на базар; С вечною тревогой Шумный день настал.
Сиротой я росла
Иван Суриков
Сиротой я росла, Как былинка в поле; Моя молодость шла У других в неволе. Я с тринадцати лет По людям ходила: Где качала детей, Где коров доила. Светлой радости я, Ласки не видала: Износилась моя Красота, увяла. Износили её Горе да неволя; Знать, такая моя Уродилась доля. Уродилась я Девушкой красивой, Да не дал только Бог Доли мне счастливой. Птичка в тёмном саду Песни распевает, И волчица в лесу Весело играет. Есть у птички гнездо, У волчицы дети — У меня ж ничего, Никого на свете. Ох, бедна я, бедна, Плохо я одета, — Никто замуж меня И не взял за это! Эх ты, доля моя, Доля-сиротинка! Что полынь ты трава, Горькая осинка!
Шум и гам в кабаке
Иван Суриков
Шум и гам в кабаке, Люд честной гуляет; Расходился бедняк, Пляшет, припевает: «Эй, вы, — ну, полно спать! Пей вино со мною! Так и быть, уж тряхну Для друзей мошною! Денег, что ль, с нами нет?.. По рублю на брата! У меня сто рублей Каждая заплата! Не беречь же их стать — Наживёшь заботу; Надавали мне их За мою работу. Проживём — наживём: Мышь башку не съела; А кудрями тряхнём — Подавай лишь дела! А помрём — не возьмём Ничего с собою; И без денег дадут Хату под землёю. Эх, ты, — ну, становись На ребро, копейка! Прочь поди, берегись Ты, судьба-злодейка! Иль постой! погоди! Выпьем-ка со мною! Говорят, у тебя Счастье-то слугою. Может быть, молодцу Ты и улыбнёшься; А не то прочь ступай, — Слез ты не дождёшься!»
День я хлеба не пекла
Иван Суриков
День я хлеба не пекла, Печку не топила — В город с раннего утра Мужа проводила. Два лукошка толокна Продала соседу, И купила я вина, Назвала беседу. Всё плясала да пила; Напилась, свалилась; В это время в избу дверь Тихо отворилась. И с испугом я в двери Увидала мужа. Дети с голода кричат И дрожат от стужи. Поглядел он на меня, Покосился с гневом — И давай меня стегать Плёткою с припевом: **«Как на улице мороз, В хате не топлёно, Нет в лукошках толокна, Хлеба не печёно.** У соседа толокно Детушки хлебают; Отчего же у тебя Зябнут, голодают? О тебя, моя душа, Изобью всю плётку — Не меняй ты никогда Толокна на водку!» Уж стегал меня, стегал, Да, знать, стало жалко: Бросил в угол свою плеть Да схватил он палку. Раза два перекрестил, Плюнул с злостью на пол, Поглядел он на детей — Да и сам заплакал. Ох, мне это толокно Дорого досталось! Две недели на боках, Охая, валялась! Ох, болит моя спина, Голова кружится; Лягу спать, а толокно И во сне мне снится!
Что не жгучая крапивушка
Иван Суриков
Что не жгучая крапивушка В огороде жжётся, колется — Изожгла мне сердце бедное Свекровь-матушка попрёками. "Как у сына-то у нашего Есть с одеждою два короба, А тебя-то взяли бедную. Взяли бедную, что голую". Что ни шаг — руганье, выговор; Что ни шаг — попрёки бедностью; Точно силой навязалась я На их шею, горемычная. От житья такого горького Поневоле очи всплачутся, Потемнеет лицо белое, Точно ноченька осенняя. И стоишь, молчишь, ни слова ты, — Только сердце надрывается, Только горе закипит в груди И слезами оно скажется.
Весна
Иван Суриков
Над землёю воздух дышит День от дня теплее; Стали утром зорьки ярче, На небе светлее. Всходит солнце над землёю С каждым днем всё выше. И весь день, кружась, воркуют Голуби на крыше. Вот и верба нарядилась В белые серёжки, И у хат играют дети, — Веселятся, крошки! Рады солнечному свету, Рады дети воле, И теперь их в душной хате Не удержишь боле. Вот и лёд на речке треснул, Речка зашумела И с себя зимы оковы Сбрасывает смело; Берега крутые роет, Разлилась широко… Плеск и шум воды бурливой Слышен издалёка. В небе тучка набежала, Мелкий дождик сеет… В поле травка показалась, Поле зеленеет. На брединнике, на ивах Развернулись почки, И глядят, как золотые, Светлые листочки. Вот и лес оделся, песни Птичек зазвенели, Над травой цветов головки Ярко запестрели. Хороша весна-царица, В плащ цветной одета! Много в воздухе разлито И тепла, и света…
Летом
Иван Суриков
Вот и лето. Жарко, сухо; От жары нет мочи. Зорька сходится с зарёю, Нет совсем и ночи. По лугам идут работы В утренние росы; Только зорюшка займётся, Звякают уж косы. И ложится под косАми Травушка рядами… Сколько гнёзд шмелиных срежут Косари косами! Вот, сверкнув, коса взмахнула И — одна минута — Уж шмели вверху кружатся: Нет у них приюта. Сколько птичьих гнёзд заденут Косари косою! Сколько малых птичьих деток Покосят с травою! Им не враг косарь, — косою Рад бы их не встретить; Да трава везде густая — Где ж их там заметить!.. Поднялось и заиграло Солнце над полями, Порассыпалось своими Жгучими лучами; По лугам с травы высокой Росу собирает, И от солнечного зноя Поле высыхает. А косить траву сухую — Не косьба, а горе! Косари ушли, и сохнет Сено на просторе. Солнце жарче всё и жарче: На небе ни тучи; Только вьётся над травою Мошек рой летучий; Да шмели, жужжа, кружатся, Над гнездом хлопочут; Да кобылки, не смолкая, На поле стрекочут. Вот и полдень. Вышли бабы На поле толпами, Полувысохшее сено Ворошат граблями. Растрясают, разбивают, По лугу ровняют; А на нём, со смехом, дети Бегают, играют. Растрясли, разворошили, — С плеч долой забота! Завтра за полдень другая Будет им работа: Подгребать сухое сено, Класть его копнами, Да возить домой из поля, Навивать возами. Вот и вечер. Солнце село; Близко время к ночи; Тишина в полях, безлюдье — Кончен день рабочий.
На мосту
Иван Суриков
В раздумьи на мосту стоял Бедняк бездомный одиноко, Осенний ветер бушевал И волны вскидывал высоко. Он думал: «Боже, для чего ж Нас честно в мире жить учили, Когда в ходу одна здесь ложь, О чести ж вовсе позабыли? Я верил в правду на земле, Я честно мыслил и трудился, И что ж? — Морщин лишь на челе Я преждевременных добился. Не рассветал мой мрачный день, Давила жизнь меня сурово, И я скитался, точно тень, Томимый голодом, без крова. Мне жизнь в удел дала нужду И веру в счастье надломила. Чего же я от жизни жду, — Иль вновь моя вернётся сила? Нет, не воротится она, Трудом убита и нуждою, Как ночь осенняя, темна Дорога жизни предо мною…» И вниз глаза он опустил, Томяся думой безысходной, И грустно взор остановил Он на волнах реки холодной. И видит он в глуби речной Ряд жалких жертв суровой доли, Хотевших там найти покой От скорби жизненной и боли. В их лицах бледных и худых Следы страдания и муки, — Недвижен взор стеклянный их И сжаты судорожно руки. Над ними мрачная река Неслась и глухо рокотала… И сжала грудь ему тоска И страхом душу оковала. И поднял взор он к небесам, Надеясь в них найти отраду; Но видит с ужасом и там Одну лишь чёрных туч громаду.
Дубинушка
Иван Суриков
Ой, дубинушка, ты ухни! Дружно мы за труд взялись. Ты, плечо моё, не пухни! Грудь моя, не надорвись! Ну-ко, ну, товарищ, в ногу! Налегай плечом сильней! И тяжёлую дорогу Мы пройдём с тобой скорей. Ой, зелёная, подёрнем! — Друг мой! помни об одном: Нашу силу вырвем с корнем Или многих сбережём. Тех борцов, кому сначала Лёгок труд, кто делу рад, — Вскоре ж — глядь! — всё дело стало Перед множеством преград. Тем помочь нам скоро надо, Кто не видит, где исход, — И разрушатся преграды, — И пойдут они вперёд. Друг! трудящемуся брату Будем смело помогать, Чтоб за пОмогу в уплату Слово доброе принять. За добро добром помянут Люди нас когда-нибудь И судить за то не станут, Что избрали честный путь. Злоба с дочкою покорной, Стоязычной клеветой, Станут нас следить упорно, — Но не страшен злобы вой. Прочь от нас! на мёртвых рухни, — Твой живых не сломит гнёт… Ой, дубинушка, ты ухни! Ой, зелёная, пойдёт!
Трудящемуся брату
Иван Суриков
К тебе, трудящемуся брату, Я обращаюся с мольбой: Не покидай на полдороге Работы, начатой тобой. Не дай в бездействии мертвящем Душе забыться и заснуть, — Трудом тяжёлым и упорным Ты пролагай свой честный путь. И чем бы в жизни ни грозила Тебе судьба, ты твёрдо стой! И будь высокому призванью До гроба верен ты душой, Пусть гром гремит над головою, Но тучи чёрные пройдут. Всё одолеет сила духа, Всё победит упорный труд!
Рябина
Иван Суриков
«Что шумишь, качаясь, Тонкая рябина, Низко наклоняясь Головою к тыну?» — «С ветром речь веду я О своей невзгоде, Что одна расту я В этом огороде. Грустно, сиротинка, Я стою, качаюсь, Что к земле былинка, К тыну нагибаюсь. Там, за тыном, в поле, Над рекой глубокой, На просторе, в воле, Дуб растёт высокий. Как бы я желала К дубу перебраться; Я б тогда не стала Гнуться и качаться. Близко бы ветвями Я к нему прижалась И с его листами День и ночь шепталась. Нет, нельзя рябинке К дубу перебраться! Знать, мне, сиротинке, Век одной качаться».